твоя cherie

save your tears for another day

Вывести из себя печали. Сбросить переживания прошлых дней, смыть их с кожи ошпаривающей водой, оставляя уродливые ожоги на обнаженной, слишком нежной для реальной жизни коже, а затем подуть на них, надеясь, что они так заживут скорее. В первые дни с нее не сходила дрожь в приступе эйфории. Тяжесть брачного договора и помолвки, обвивающая узкие плечи веревками с самого сентября, сошла, и Ариэль впервые за месяц почувствовала себя счастливой, не в силах сдержать радость и перестать улыбаться. Она чувствовала в разгар зимы весеннюю легкость, подснежником оттаивая из-под плотного покрова снега. Иногда Готье ловила себя за тем, что бездумно бродила по холодному, начищенному до блеска мрамору по утрам и напевала французские мотивы — мать Себастьяна особенно бережно хранила единственное маггловское в этом доме, пластинки, на которых были записаны французские хиты двадцатого века, вроде L'aigle noir Барбары или Apres Toi Вики Леандрос — хотя не умела петь совершенно. А еще она танцевала, танцевала постоянно; все ее движения теперь сопровождались воздушной непринужденностью. Декабрьское солнце едва падало через шторы, слегка подсвечивая ее кожу золотым свечением; она переступала с ноги на ногу, собирая постель на диване, мурлыкала под нос и ладонями проходила сквозь блестящие, взлохмаченные со сна темные пряди. Снейк не подкалывал ее за это, лишь стоял на пороге и ухмылялся, зевая и рассматривая раскрепощенные и скрытые от чужих глаз движения; в них не было жеманности или излишней вычурной изящности, но было что-то красивое в том, какие они были искренние. Настоящие. Такой настоящей Ариэль была впервые; ей в новинку было уйти от строгих правил, что следовали за ней по пятам с колыбельной, и он понимал и не хотел ее прерывать от этого. Но она сама его замечала. Останавливалась, поднимала взгляд, и заостренное лицо ее обретало мягкость, что освещала даже глаза. Ариэль брала его за руку и тянула танцевать под пластинки, где кто-то пел об уходящей любви и молодости. (Себастьяну хотелось попросить ее — давай останемся в моменте, запечатлеемся в декабрьских странницах шестнадцатого года, останемся такими молодыми и беспредельно близкими — но он молчал. уверенность с ней так несвоевременно ускользала из его голоса, и он чувствовал себя немым. и глупым без прощения, если мягкость в ее взгляде, обращенному только к нему, иссякнет и заменится пустым безразличием.) Ариэль чувствовала внутри эфемерное счастье, как если бы выкурила дурь за раз. В последние месяцы все было слишком громким и неправильным, стены мыслей внутри нее смыкались и в ловушке давили ее саму. А теперь стены разжались, отступили по ее воле, и Ариэль стояла одна в бесконечном пространстве и не знала, что с этим теперь делать. Вместо того, чтобы думать, лишь отстранялась и абстрагировалась. В какой-то момент эффект дури заканчивается и тебя отпускает. Не постепенно, резким откатом, броском о гладкую поверхность океана. Биться о воду больно, всплеск счастья сменяется на монотонную пульсирующую боль в сердце, ведь теперь ты знаешь, что рутина и проблемы вокруг могут отступить, что бывает иначе, не так тяжело. На второй день к Снейкам прилетела сова с письмом для родителей Себастьяна. Ариэль не спрашивала, что там было, но его лицо помрачнело, как безоблачное небо мгновенно мрачнеет до пасмурного, и густые темные брови нахмурились. Он смял бумагу и растворил магией. Они не говорили об этом, но она в поддержке сжала его плечо тонкими пальцами и уткнулась в его спину макушкой, тихо надеясь, что это не из-за нее. На третий день прилетел филин Аделаиды Вольтури, матери Троя и сестры отца Ариэль. Аделаида писала фразы с жалящей мягкостью и слишком ясно различимым сочувствием спрашивала, как она, где она и не нужна ли ей помощь. Даже тетя, с которой она не общалась с лета, проявляла больше любви к ней, чем семья. Когда прошло четыре дня с сорвавшейся свадьбы и она все еще не услышала и слова от родителей, Ариэль мгновенно, с пронзительной ясностью поняла, что лишилась семьи. Она ждала громовещатель от матери с хлесткими, бьющими пылающими пощечинами по щекам криками и обвинениями в том, что она оставила на репутации семьи несмываемое пятно и не достойна носить свою великую фамилию. Ждала и письма от отца, нервозно высматривая окна на семейного филина. Но они вели себя так, словно у них никогда и не было дочери. Перерезали натянутые холодной отчужденностью нити, и без того слишком хрупко державшие их вместе, будто бы и не семейные узы, а хрусталь. В молчании семьи слышался треск нитей, и Ариэль чувствовала себя преданной, как когда после предвещающего ливни свинцово-дымчатого неба не проливает дождь. Когда Ариэль осознала это, она съежилась от холода, хотя все окна были закрыты, и безутешно сжалась на диване чужого дома. Какая бы хреновая семья у тебя не была, терять ее — как оторвать от сердца значимую часть лишь для того, чтобы выкинуть, и всю оставшуюся взирать на это пустоту, зная, что это уже не вернуть. После этого осознания все пошло не так. Себастьян тоже заметил, как она переменилась в лице, но не показывал виду. Давал возможность сохранить те отшметки гордости, что остались, несмотря на унизительные заголовки Пророка и французской желтой прессы ‘Магия Сегодня’. С алтаря на байк или самый громкий скандал на Рождество. Сбежавшая невеста — позор для Доминика Готье и Жака де Керфа. Они издевались над ней бездушно, Ариэль бросала презрительный взгляд на свое единственное фото с де Керфом, что дублировали в каждом выпуске. Его руки на ее тонкой талии в изумрудном тонком платье, она откидывает волосы назад и улыбается псевдо-счастливо. Этакие идеальные молодожены. Общество отказывается от нее, но не от ее скандалов.  — Ты выглядишь ужасно.  — А ты грубый.  — Нет, честный друг, — Себастьян усмехается, но смотрит долго, почти настойчиво, вглядывается в растворенный осадок от прошедших дней в темных мешках под ее глазами и диковатом виде. Хотелось прервать ее волнения, но он был бессилен против вереницы ее проблем, что она таскала за собой тяжелой ношей на плечах.  — Тридцать первое декабря, Новый Год, — Ариэль выгнула бровь дугой. Спасибо, Человек-Календарь, за вашу службу, но ее то как это касается? — Пойдем, выберемся из дома, а то застряли, как социопаты.  — Социофобы, — машинально подправила Ари, отпивая от кофе глоток, и сморщилась. Обжигающий и невкусный. Эльфы Снейков не были Старбаксом.  — Мне поебать, дорогая. Просто найди себе что-то более менее… приличное, выйдем в свет взбудораживать прессу и тратить нервные клетки и галлеоны на счетах твоих родителей. — Он хмыкнул, оглядев ее голубые джинсы — они купили их в ближайшем небольшом городке, до куда хватило сил на трансгрессию, а ведь когда-то она не носила ничего дешевле кельвин кляин, — Хотя, можешь и не очень, — жгучие карие глаза Снейка обошли стройные бесконечные ноги, сжатые ладонями Ариэль. Она сидела эмбрионом, черепашкой, сжимающейся в себя и пытающейся занять как можно меньше места, словно платила ему за аренду. — Да, лучше что-то неприличное.  — Иди-ка ты нахуй, озабоченный, — дежурный посыл звучал куда лучше сотней ‘люблю’, потому что правдивей и не резало слух шорохом вследствие идущих обещаний. Ариэль налюбилась, хватит с нее, теперь у нее аллергия на любовь. — Иду, но ты со мной. Есть идеи, где отпраздновать Новый Год, или просто возьмем в супермаркете самое дорогое вино и по бургеру?  — Упаси Салазар, нет. — Ариэль морщит лицо, холестерин и лишние жиры фастфуда уже стояли в горле, — Рокс Уизли знаешь? Конечно, он ее знает. Все знают Роксану Уизли. Ее сложно не заметить — не только из-за внешности, хотя она у нее тоже сильно выделяется: хипстерско-цыганские мотивы в одежде, толстовки на два размера больше, ленты среди непослушных львиных темных кудрей, лиловые феньки, прыгающие на загорелых запястьях при каждом резком движении. Это не нечто материальное; ты попросту необъяснимо чувствуешь ее присутствие седьмым зрением или третьим глазом, Роксана заполняет собой всю комнату. Она не из тех, что вечно на позитивном мышлении и мантре ‘завтра все будет хорошо’, такие чаще всего проигрывают ставки (правильный ответ? если может стать хуже, оно станет), но с приходом Рокс даже воздух вспыхивает, искрится фейерверком. Из всей знаменитой на весь мир семьи Поттер-Уизли, если честно, Ариэль нравились только Луи и Рокс.  — Кто ее не знает?  — У них со старшим братом Новогодняя Вечеринка дома, она обещала много алкоголя — не думаю, что будет что-то дороже пива, но можем принести свое контрабандой.  — И как ты получила приглашение? — поинтересовался Снейк, заинтересовавшись предложением. Это она, Ариэль, почти не выходила из подземелий и закрытых слизеринских вечеринок с полугашенным светом, замыкаясь на своем круге богатых, чистокровных и знакомых с детства с редкими исключениями, а Себастьяна, что за Троем проходил во все гостиные, любили на всех факультетах за открытый характер и умение поладить с каждым. Дело было не в том, что Ариэль была нетолерантной; она не проверяла охотничьей собакой кошельки на галлеоны или родословные, не видела смысла в факультетском соперничестве, просто в глазах большинства казалась слишком капризной, заносчивой и высокомерной, вписываясь идеально в строй типичных-девочек-богачек. Таких не приглашают на вечеринки на каникулах если не из стереотипов или отвращения к детям с серебряными ложками, то из неловкости или боязни быть отвергнутыми и высмеянными. А Роксана Уизли взяла и пригласила перед Рождеством. Готье не знала, что за порыв на Роксану нашел, с чего она это сделала — на спор или из великого добродушия, но знала, что не смогла бы находиться в обществе змеиных друзей или знакомых из Шармбатона, пока самая свежая сплетня — ее кости на серебряном фамильном блюдце.  — У всех свои секреты, дорогой. Ариэль зябла на уже-январском холоде у порога в неприлично декольтированном шелковом платье. Блестящее серебро на запястьях, пальцах и на шее, глиттер на глазах и звездный хайлайтер на коже. Девочка-эйфория, девочка-диско шар — покрути ее, она осветит комнату, заставит все в глазах мерцать, как ЛСД.  — Держи, клацанье твоих зубов действует на нервы, — Снейк снял с себя пиджак и повесил его на ее плечи, она закатила глаза — ну что за джентльмен — и закутала в него тонкую фигуру.  — Как думаешь, она не будет против? Я же даже не предупредила ее. Еще не поздно развернуться и…  — Поздно. Ты когда стала такой трусихой? Раз пришла, иди до конца, и плевать на остальных, — Снейк цокнул языком, потянул дверь за ручку и нахально впихнул ее в проем, заставляя ввалиться в коридор.  — Ну ты и мразь, Снейк, — Ариэль обиженно выдохнула и сморщила личико. Снейк громко рассмеялся лающим смехом.  — И я тебя люблю, киса. Дом встретил их грохотом сплетения музыки и голосов; кажется, это гриффиндорцы кричали строчки Кендрика Ламара с рычащем ревом — У меня, у меня, у меня верность и королевская честь в моей ДНК. Комнаты были окрашены светом разноцветных лампочек гирлянд, повсюду мерцали серебристые дождики. В коридор ввалились, пошатываясь и держась друг о друга, бухие шестикурсники. Ариэль точно не знала, с какого они факультета; у одного на шее висела пурпурная мишура, точно петля, у второго блестящая праздничная шляпа на темных прядях — Майкл Джексон, осталось лишь убраться с вечеринки лунной походкой. Висельник прищурился, пытаясь разглядеть вошедшую за пеленой алкоголя на глазах.  — Это что, Готье и Снейк? Боуи? — он подтолкнул почти-Майкла бедром, тот покачнулся и приложился к стене.  — Ебать, бро, я думал, она со Спенсером? — узнавание сменилось заторможено на слишком громкое смятение. Ариэль это начало выбешивать, Снейка — насмешило.  — Я тоже не вкуриваю, бро? Ущипни ее.  — Я сейчас вас сама, блять, ущипну, — прошипела Готье, рефлексом потянувшись за палочкой в карман. Летучемышиный сглаз? Приклеивающий язык к небу? Луковый? Себастьян, откровенно ржущий и заливающийся слезами смеха, несильно ущипнул Ариэль за руку. Она одернула ее и с возмущением шлепнула с размаха его по ладони.  — Смотрите, парни, реальная. Не дрочите только сильно… Ауч, — Снейк потер плечо — раздражение Ариэль вылилось на него. Заслужил.  — Еба-а-ать. — протянул второй, разглядывая слизеринцев, словно они были драконами в заповеднике, — Расскажу Уолкеру.  — Давай, вали, — с насмешкой промолвил Себастьян ему вслед. Парень поднял палец вверх, привстал, покачнулся и окончательно упал. Боуи подхватил его под мышки и потащил по полу мимо зал на кухню.  — Кто пришел? В коридоре появилась и сама хозяйка ночи. Первое, что врезалось в глаза — мигающие рыжим-зеленым-ультрамариновым звезды гирлянды, бусами обмотанной вокруг шеи и загорелых открытых плеч в растянутой широкой футболке с какой-то музыкальной группой. Ариэль не сильно разбиралась в роке, но изображение не двигалось, так что, похоже, маггловской. Потом — два крупных глаза в пол лица, темных и бархатных, словно чернота зрачка наполнила радужки доверху. У нее в руках был небольшой стакан с чем-то некрепким, сложно было разглядеть, но она держалась относительно пьяных вокруг трезво. Роксана встала и застыла посреди коридора, увидев их. Ариэль первая встрепенулась, среагировала: подлетела к ней на высоченных тонких каблуках, отбивая звонкий ритм по половым доскам, и обняла.  — Привет, прости, сегодня я без круассанов, — Готье очаровательно улыбнулась, чмокая ее в обе щеки и не давая ей времени на реагирование. Со стороны, из самого сердца вечеринки, откуда музыка стекала венозным течением и доходила до в (ы)хода, донеслись шепотки. С края кто-то громко рассмеялся, дыханием отравляя воздух тонким запахом жженой травы:  — Кто-то здесь прошептал Серпенсортия или змеи сами пришли?  — Привет, — округлила глаза Роксана, с изумлением похлопывающая ее по спине в ответ, — не ожидала, что ты придёшь. Ариэль опешила. До нее слишком медленно доходила собственная неуместность. Рыба вне воды лишь карминовый лосось на брускетте, русалка среди людей еще в сказках всегда шла на шипах — и как до нее не дошло сразу, что идея погоревшая? Нужно было понять с завязки, что приглашение было лишь формальностью, пустой вежливостью, по значению равное «привет, как дела?», но не «я бы хотела тебя видеть». Она сглотнула жалкий горький комок в горле и отвела взгляд в попытках скрыть собственное унижение. Дура. Они ведь даже почти не знают друг друга.  — Так зачем звала? — она закипела, не рассчитала, получилось отрывисто, грубо, она высокомерно развернулась к теперь-уже-выходу. — Я могу и уйти, если напрягаю.  — Нет, нет, оставайся. — Уизли цепляется за ее локоть на импульсе, бросает взгляд вниз и отстраняется, словно ошпаренная. — Просто непривычно. Ты обычно вся такая девочка-девочка, видеть тебя здесь всего лишь непривычно. Снейк, и тебе привет, — салютует ему стаканом.  — Рокс, — он кивает в ответ. Молчание. Пауза, в которой они лишь переглядываются втроем. Ариэль кусает нижнюю губу в винной помаде до солоноватой боли. Себастьян взлохмачивает темные волосы до беспорядка и придерживает Готье за плечо, как маяк. Роксана вертит в пальцах кричаще-красный стакан с пивом, он перекликается с ее разноцветными ногтями. Лак местами потресканный. Сказать им друг другу нечего. Вселенная не предусматривала такие треугольники, словно соединила их под слоганом «а что, будет забавно». — Что же, располагайтесь. Она бросила последнюю неловкую улыбку вежливой хозяйки, теребя темные провода гирлянды на шее. Отвернулась, скрывая смущение, ушла, оставляя их одних среди пьяных детей, и была такова. DNA сменилась на King's Dead; вот только не надо мне этой хуйни, ты не наш, ты не дикарь, так, всего лишь турист. Пьяные парни рядом взревели, узнав песню по первым секундам. Они собрались в круг посреди стороной и подпрыгивали, пропитанные жаром, дикие и молодые, держа друг друга за плечи и сминая твердыми плечами всех мимо проходящих. Неоновые капли растекались по чужим потным телам. Было жарко и душно, на каждом углу кто-то затаскивал язык в чей-то рот, будто бы пытаясь достать до глотки. Ариэль наклоняется к уху друга, пытаясь перекричать музыку.  — Люди здесь меня пугают.  — Я думал, ты львица, а не испуганный котенок, кис, — издевается над ней Себастьян, беря одноразовый стакан из стопки наложенных друг на друга неиспользованных и плескает в него прозрачный джин-тоник. — Будешь?  — Ты забыл? Я не львица, я змея, — Ариэль отпивает обжигающую жидкость в стакане залпом, морщась и протирая губы тыльной стороной ладони. — Эти львы, орлы и другая живность меня здесь задавят и не заметят, а я останусь втоптанной в пол подошвой чьих-то грязных кроссовок.  — Зато тебя замечаю я, — Снейк закатывает глаза, отбирая стакан. Он ставит его на стол, к другим, использованным и смятым не по-зеленому эко-фри, и слегка кружит ее, — Расслабься, Готье. Будь проще.  — Это не в моем стиле — быть проще.  — Действительно, о чем я думал… Стой, — он замечает кого-то в толпе среди десятков лиц и настораживается. — Ты сможешь побыть одна без происшествий, если я тебя оставлю всего на минуту? — не дает ей ответить и чмокает в макушку, с его ростом несложно, как целуют детей на благословение, — Конечно, сможешь, ты же умница.  — Стой, ты куда?.. — но он уже исчезает, и вопрос остается висеть без ответа в удушливом воздухе, а Ариэль — одна среди липких тел. Заплутавшая душа без указателей в свете дискошара и серебряных ленточных дождей. К ней кто-то неудачно подкатывает в первые две минуты, чуть не проливая на ее Elie Saab пиво, в следующие три еще кто-то безликий, от кого ядовито несло перегаром за шаги, каждого она отпугнула без стараний одним ледовитым взглядом свысока и добила поднятыми бровями в немом «что нужно?». Ариэль знает точное время, потому что засекала беглыми взглядами на горящий в темноте экран смартфона, как и знает то, что минута Снейка уже давно вышла. И она психует, бесится и злится — на него, что оставил, на себя, что приняла приглашение, на Роксану — что позвала, на родителей, на Тристана, на Мелиссу… список все продолжался, а Новогодняя ночь все не кончалась. В раздражении зашла в Совиттер™, что-то вроде маггловского твиттера, щелкая по экрану концами твердых ногтей. Вышла. Зашла в снэпчат. Вышла. Зашла в инстаграм, прокрутила рулетку историй. Ей было тоскливо и скучно до смерти, но лижущиеся по углам парочки и бьющиеся в экстазе толпа не для нее, не для трезвой разъебанной жизнью Ариэль. Она не хотела здесь быть, не хотела ни с кем здесь заводить пустой разговор или пересесть на чьи-то бедра, как и не хотела идти домой, к себе или к Снейку. Ей ничего не хотелось. Разве что, чтобы все исчезло. Не эти люди или этот дом, но вся вселенная, чтобы она сократилась до начальных размеров — громадного пустого ничего. Чтобы закончилось все также, как началось, щелчок — и пусто. И Ариэль знала, что может дать ей такой эффект. Она облизывает свои губы от сухоты и обводит взглядом толпу. Если бы здесь был Тристан, он бы остановил ее, конечно. Но его здесь не было, и Ариэль осталась бесконтрольным ураганом массового (собственного) поражения. Wasted. Словно сама чувствовала, что рано или поздно все пойдёт по пизде и просто ждала повода, любого оправдания свыше собственной слабости. Наркоманов на таких вечеринках легче всего отличить. Они собираются стайками на диванах-кухнях, не трогают горлышко джина, зато громко разносятся смехом без причины и говорят развязно и заторможено. Ариэль подходит к тому, кто выглядит приличнее всех, сидит в телефоне с зажженным косяком, и нагибается так, чтобы было видно декольте (всегда работает).  — Привет, есть что покрепче? Парень пробегается по изгибам ее фигуре, облаченной в шелк, скучающий взгляд сменяется заинтересованным, и он показывает ей сгустки искр в полиэтилене — волшебная пыль.  — За сколько? — она достает из серебристого клатча взятые на всякий случай золотые галлеоны; всякий случай не подразумевал ломку, скорее такси или Ночной рыцарь, если будут совсем нетрезвые для трансгрессии.  — Я могу дать и бесплатно, если отсосешь, — беззастенчиво подмигивает и усмехается. Ариэль смотрит на него, как на ничтожество; так низко она еще не упала.  — Я тоже могу тебе дать бесплатно. По роже бомбардой. Держи, сдачи не надо. Порошок волшебной пыли, свернутая бумага. Мир сужается до ее рук, нежных и бархатных, серебряные кольца мерцают и искрятся, после — все меньше и меньше, до атомов… а дальше? Все останавливается. Небольшая короткая смерть. Две секунды пустоты. И обратно. В мир глиттерных блесток и розово-пурпурного непроглядное свечения. Все размыто, неясно, неоновые переходы цвета лишь в ее голове. Тело не ее, она — не она, наблюдает за собой где-то с выше, но никак не касается. Кислотные капли жгут кожу, но когда она закрывает глаза и открывает вновь, то узнает в кислоте водку. Ее неплохо взяло. Тоска исчезла, уступая место временному счастью. Пьяные люди вокруг превращаются в ее лучших друзей, с которыми она с энтузиазмом выкрикивает слова песен. Руки на талии, руки на плечах. Она чувствует, как кровь в ее жилах кипела и нагревалась, словно по венам шло жидкое пламя, драконья кровь. В какой-то момент это напоминает ей преисподнюю из библии. Но там, в аду, пусто и холодно, что даже черт подрагивает от холода и трещит зубами — все бесы здесь. Она выходит в туалет, долго облапывая стены и пытаясь понять, где дверь настоящая. Она не может найти задвижку, поэтому просто оставляет дверь открытой. Промывает несколько раз лицо прохладной водой, пытаясь немного протрезветь, вода заливает уши и смывает тушь некрасивыми темными разводами на щеках, и она останавливается, всматриваясь в отражение. Ариэль была вызывающе, убийственна красива. Это было с самого рождения в ее движениях, непринужденно грациозных, несмотря на ядовитые и грубые слова, которые она произносила в целях ударить сильнее, под дых; она не была слепой и не страдала от низкой самооценки, осознавала свой шарм в полной мере — сложно не воспринять собственное совершенство как факт, когда с детства комплиментами ее одаривал не отец, но мальчишки, дерущиеся за то, чтобы сидеть за одной партой в Шармбатоне с ней. Свет в ванной был холодным и приглушенным, из-за чего кожа обрела зеленый оттенок, словно призрачная. Глаза в растекшейся темной подводке с тяжелыми каплями на подрагивающих от воды ресницах, губы со смазанной винной помадой. Ариэль срывает бумажное полотенце, обмакивает его и стирает темно-красные следы с щек и линии над подбородком. Было ли что-то за этой внешней красотой, что-то глубже острых, режущих скул и изящного профиля, что-то в глубине темно-карих томных омутов? Наверно, не было. Поэтому люди приходили, но никогда не оставались. Дверь распахивается. В холодном свете пришедший видится то ли карой (не Хэтфилд), то ли искуплением, но это лишь Роксана.  — Эй, хватит сосаться, найдите себе место получше и дайте людям поссать нормально… Ой. Она встала на пороге и разглядывала Ариэль у раковины, пытаясь понять, сделать шаг или уйти. И вроде как попала в неудобный момент, нарушая святую приватность туалетов и главное правило всех вечеринок: если кто-то плачет среди музыки и веселья, то нужно помочь по кодексу, но если в стенах ванной — то окей, оставляй на самогрызение. А вроде и сама позвала, несет какую-то ответственность. Роксана Уизли не была спасительницей или святой, чтобы подбирать поломанных птиц, вправлять кости и крылья и целить их верой, а после отпускать в небеса. Так что, должно быть, Ариэль выглядела совсем жалко, раз она захлопнула дверь.  — Как проходит вечеринка? — Роксана рассматривает ее внимательно, до раздражения проницательным взглядом проходится по лицу с разводами не до конца смытой косметики, и, кажется, что все понимает. Это раздражает Ариэль, она не хочет чувствовать себя какой-то калекой под тяжестью сочувственных взглядов.  — Все шикарно, тамада отличный, конкурсы интересные, — белая промоченная салфетка в ее руках неприятно склизкая, Готье проводит ею под глазами, убирая похожую на глубокие синяки енотовую черноту. Усмешка на губах разбавила серые эмоции на лице, запятнанном смесью прозрачной усталости и волшебной пыли, — Спасибо, что пригласила. Это было очень мило с твоей стороны.  — Рада, что ты получаешь веселье.  — И все-таки, — Ариэль сминает потемневшую использованную салфетку, выкидывая ее в забитую изумрудными бутылками из-под пива мусорку, и опирается о раковину руками. Она разглядывает с подозрением Рокс в отражении зеркала, ее загорелую кожу, запоминающиеся черты лица и выгоревшие пряди, пока не останавливается взглядом на глазах. Ариэль облизывает сухие ненакрашенные губы перед тем, как произнести то, что было на уме весь вечер: — Мне очень интересно узнать, зачем ты пригласила меня.  — Ты показалась мне интересной, — Роксана тушуется всего на секунду, и сразу же берет себя в руки, пожимая плечами то ли деланно, то ли искренне пофигистично, и глядя по прежнему непоколебимо, с неким вызовом. — Не знаю, просто я захотела и сделала.  — Надо же, так бывает — просто.  — Советую попробовать так пожить. Следовать своим желаниям, порывам, своей интуиции.  — Я люблю свои усложнения, знаешь, с ними веселее жить. — она меняется в лице слишком резко, улыбается играючи, чуть ли не кокетничая.  — Ну, за веселую жизнь тогда, — Роксана тоже поднимает уголки губ, но не уходит, что-то есть в Готье и ее сменах настроения неправильное, настораживающее, как перевернутая картинка или затерянное воспоминание, которое невозможно прочесть и разобрать на детали.  — И пусть оно не кончается, — Ариэль заливисто смеется и берет золотой тюбик помады из клатча. Помада любимая, со смятым концом. В полутемноте она кажется зловеще темной, но Ариэль приходит уведомление на телефон и комната озаряется на секунду вспышкой, словно кто-то сделал полароид. Всего секунда, но свет ослепляюще попадает ей на лицо, и Роксана успевает заметить неестественно большие зрачки, залившие радужку, и замереть. Она делает рваный вдох в изумлении.  — Ты под кайфом? — в кафеле ванной звучит резче, прямее, бьется о стены. Ариэль не жеманничает, не находит сотни причин и объяснений, от «перешла на новый препарат» до «естественная реакция на вспышку».  — Да. В конце концов, кому не похуй здесь на нее? Снейку, может, но его не было здесь, он был там, потерянный среди толпы и алкоголя, выслеживал кого-то давно утерянного. Роксана Уизли долго молчит, кусая щеки изнутри. Может быть, ей не похуй. А должно быть. Ариэль — конченый случай, с ней водиться подразумевало губить себя попросту без достаточно весомой причины вроде молодости, на которую можно спереть все ошибки, или нести непосильной ношей до конца жизни, привязанной токсичными нитями. Так что мягкая улыбка вырисовывается на ее лице вместе с масками помады. Я тебе не нужна, дорогая, потонешь, как в болоте. Не проблемы с доверием, но проблемы с ‘я уже видела это дерьмо и знаю, как оно закончится’. Научно доказано — все, кто рядом с ней, страдают. От неё, с ней, из-за неё, ради неё. Она эгоистично не хочет нести за собой ещё одно имя, не хочет становиться виноватой в чужих волдырях и ожогах.  — У меня выдалась очень плохая неделя и мне не нужно осуждение, хорошо? — Готье подправляет волосы в отражении, ей чудится, что зеркальная она подмигивает ей. — Мне впервые за эту неделю спокойно. Но она прогадала в одном — Роксана не из тех, кто позволяет другим решать за себя.  — Блять, я тоже не святая, — Роксана закатила глаза, открыла дверь и неуклюже потянула Ариэль за собой, словно все ещё не могла понять, можно ли к ней прикасаться или стоит последовать общему правилу музеев и стриптизерш — ‘любоваться, но не трогать’ — но ты выглядишь откровенно херово. Пойдём, пересидишь у меня в комнате.  — Не стоит, — она слабо возникает, но Роксана пересекает любые попытки поспорить, перебивая твёрдым голосом:  — Ты сейчас не в том состоянии, чтобы спорить. Подняла свою богатую задницу и за мной.  — Дай хотя бы Снейка найду, предупрежу. Его не надо искать, он находится сам, с хмельной улыбкой. На шее никаких лиловых отметин засосов, воротник пуст и чист от следов чужого блеска; Ариэль замечает это случайно, даже не ревнуя.  — Я вижу, ты все-таки расслабилась? Она не понимает, на каком моменте он появляется рядом. Она уже ничего не понимает. Снейк улыбается ей, наивно думает, что она всего лишь развеселилась.  — Пойдем, перекурим на балконе, — Ариэль хватает его за ладонь и тянет к балкону.  — Там же зима, минус двадцать градусов. Может, хоть мой пиджак возьмешь? Кстати, где он?  — Я в душе не ебу, дорогой, — она легко пожимает плечами и хмыкает. Ему бы понять, что что-то идёт чертовски не так, но он, в отличие от Рокс, замечает все слишком поздно и поддается ей. На балконе освежающе бьет морозом после танцев и пота душных комнат. Они не курят, лишь стоят и вдыхают Новый год; от него пахнет мандаринами, хвоей, алкогольный перегаром и почему-то пеплом. 11:58. Через пару минут должен был зажечься салют.  — Загадай Новогоднее желание. Ариэль смотрит на него с насмешкой — загадывать желание в их возрасте было сродни веры в Санта-Клауса или зубную фею, но его глаза смотрели в щенячьем ожидании, и его вера переборола ее скептицизм. Она выдохнула, пуская своё горячее дыхание в холодный воздух. Она загадала себе в следующем году оказаться подальше отсюда. Может быть, это было неправильным, ведь ты несёшь себя повсюду, куда бы не ступал, и там, куда бы она пошла, оказалось бы не лучше, но она надеялась на тихую жизнь и новую версию себя.  — Что загадала?  — Не скажу, не сбудется.  — Я думал, ты не веришь в это, — Снейк насмехается и потрунивает над ней, но как-то ласково, уже по привычному. Странно. Ещё в сентябре они были друг другу забытыми на детской песочнице старыми друзьями, а сейчас сблизились вновь, нашли друг друга в этом мареве всего плохо и хорошего, что произошло между ними. Его глаза зимой кажутся согревающими огоньками, тёплыми и золотыми, к ним хочется подойти поближе, отогрев о них подрагивающие от холода плечи. Странно, но он не обжигал, ее — никогда.  — Сам же заставил. А что загадал ты? Себастьян молчит пару долгих секунд, а затем подвигается к ней ближе. Каким-то нутром она предвидит, что он сделает, но отказывается верить в это до последнего. И все же он это делает. Целует ее. Его губы, тёплые и персиковые, касаются ее, холодных и подрагивающих, горько-вишневых, как ликёр. Он до одури нежный, словно выстланный этой особенной проникновенность в их близости; словно шепчет в губы: тебя. тебя. тебя. Я загадал себе тебя. Это длится ещё какое-то время, пока до обдолбанного мозга Ариэль не доходит, что произошло, и она не отталкивает его резко от себя. В ее глазах, обращённых к нему, немой испуг, но больше всего слез от обиды. Ей с чего-то кажется, что он предал ее, предал их дружбу, чистую от чувств и усложнений. Единственное простое, что есть в ее жизни. — Прости, — Снейк пытается приобнять ее за плечи, прикоснуться к ней, загладить вину, но она сильно бьет его в грудь, не разрешая подойти ближе, — я просто думал, что… — Что я потаскуха, шлюха, очередная девчушка для развлечения? — дико шипит на него Ариэль, рвано хватая воздух и захлёбываясь в обиде. Так вот как. Готье для него такая же глянцевая обложка, как и для других; она ведь была уверена, что ему одному хочется посмотреть в неё, а не на. Ещё раз ошиблась. — Ты не даёшь мне даже закончить предложение. Я думал, что между нами что-то особенное, — он выделяет последнее слово, надавливает на него, и Ариэль становится жалко себя и его. Ей не нужна его нежность, как и не нужна его любовь.  — Между нами было что-то особенное. Это называлось дружба, козел. Где-то сзади их спин зажигаются фейерверки, это слышно по грохоту над головой. Ариэль не поворачивается.  — Это все из-за него? — его голос полон обжигающей ревности и зависти, — Из-за Тристана? Его имя напоминает о себе монотонной пульсацией, как не зажитая рана. — Я любила и люблю его. — слова выходят впервые так свободно, она говорила, как на исповеди, признаваясь впервые в горькой правде. — Что бы между нами не происходило, и даже если мы никогда не помиримся и я не скажу ему больше и слова, я все равно всегда буду выбирать его. Прости, но я не могу это изменить. Ты мой лучший друг и я не хочу тебя терять, но у меня больше не осталось ничего, что можно было бы кому-то дать. «Это камень на моей шее, я иду с ним на дно, но я люблю этот камень и жить без него не могу.» Себастьян хотел бы проломить ее камню позвоночник и сделать Ариэль с него драгоценные серьги, но будет ли с этого толк, если его имя все еще значится под ее грудью, словно она себя передала в его имущество? — У тебя сотни друзей, не смеши меня. Они ходят за тобой свитой, ты даже по именам всех назвать не сможешь, но знаешь что? Никто из них тебе не нужен и никто тебя не волнует. — он не сводит с неё затравленный взгляд, говорит звонко и едко, — Ариэль, хватит врать. Ты никого из нас не любишь. Ни его, ни меня, ни свою семью, ни саму себя, черт возьми. Ты просто не способна на любовь, и теперь я это ясно вижу. Послышался хлесткий, резкий звук. Пощёчина. Щека Снейка горела красным, также, как горели глаза Ариэль. — Прости, я сказал лишнее.  — Нет, как раз-таки достаточно. Она уходит первая, заставляя его провожать ее неестественно прямую спину до двери. Они расходятся в неопределённости. Ариэль идёт на ватных ногах к комнате Роксаны, слегка шатаясь. Она не знает, какая из дверей ее, поэтому открывает каждую, натыкаясь на тела в отключке на полу, напоминающие гору мертвецов. Она находит правильную дверь с четвёртой попытки. Повсюду висят гирлянды разных форм, какие-то полароиды, но Ариэль понимает, что комната ее, лишь по ловцу снов над узкой кроватью. Он громадный и плетённый, с пурпурными перьями, шерстяными нитками и крупными бусинами разных цветов. В ее стиле. Надо будет попросить ее связать такой же, может, реально поможет избавиться от кошмаров. Ариэль подходит к кровати заснувшей Роксаной. Она лежит на мягком желтом пледе, по которому хочется провести ладонью, опробовать пальцами. Готье не хочет ее будить — во сне Рокс не такая уверенная и полная решимости, более хрупкая, непринужденная, с подрагивающими ресницами и умиротворённым выражением лица. Более… мягкая, что ли?  — Кто здесь? — сонно спрашивает Уизли, полуразлепив веки.  — Это Готье, двигайся, — Ариэль бесцеремонно двигает ее ближе к стене и ложится рядом, сняв туфли. Их плечи едва соприкасаются друг друга. Ариэль выше и не попадает под дыхание Роксаны во сне, замедленное и глубокое, и пытается подстроиться, но Рокс уже сама просыпается и переворачивается на бок. Она моргает, пытаясь понять, происходит ли это во сне или наяву.  — Как поговорила со Снейком?  — Так классно, что теперь я вновь бездомная. Роксана громко зевнула, широко открыв рот.  — Я бы предложила пожить у меня, но и перед семьей неловко будет, и тебе самой странно.  — Сниму номер в отеле, благо, родители кредитки ещё не заблокировали.  — Богатой быть круто. Не нужно думать о большинстве проблем бедных.  — Напиши как-нибудь обо мне книгу. Назови как-нибудь цепляюще и провокационно, но красиво.  — Вроде ‘Богатые тоже плачут’? — Роксана выгнула бровь.  — Да, что-то такое.  — Окей, но ты мне что взамен?  — Напишу в ответ книгу ‘Жить в семье героев тоже сложно? ’  — Нет, так не сойдет. Хочу побыть на твоей свадьбе. Шампанское, ты в белом у алтаря, и куча богатых снобов. Идеальная картина.  — О‘Кей, договорились.  — Тогда встретимся через десять лет. — Ариэль смеется ей в плечо, игриво кусая. Роксана в ответ бьет несильно ее по предплечью. Они лежат на постели, ворочаясь и смеясь до самого первого рассвета семнадцатого года, окрашивающего стены в мандариновый оранжевый. На следующее утро Ариэль уйдет, ничего не сказав и не разбудив Рокс. Они не станут лучшими подругами, но будут улыбаться друг другу загадочно с разных концов коридора в школе, пока Ариэль не выпустится, помня об этой ночи. Затем на постели их сменят их дети, что будут также смеяться над чем-то поздней ночью и кусаться. Когда-нибудь.