old fashioned

searching for a new high, high as the sun, uncomfortably numb (в поисках новых ощущений, острых как лезвие, в неуютном ступоре,) this is what it feels like when you become one of the drunks (вот что значит стать одним из пьянчуг) welcome to the club (добро пожаловать в клуб)*

~*~

День Рождения Намджуна начинается так же, как и любой другой день. Хотя Юнги поднимается с кровати раньше, чем он хотел бы, и несколько минут тратит на то, чтобы отыскать джинсы в темноте. Пока чистит зубы, он рассматривает своё лицо в зеркале, хмурясь, когда натыкается на мешки под глазами. Проводит рукой по волосам, пальцами цепляя пряди, и думает, что нужно бы их постричь. Может, ему удастся попросить Намджуна подрезать волосы, когда вернётся с работы. Прежде чем уйти, он бросает на стол купленную на днях открытку вместе с парой тысяч вон за кофе. Он натягивает ботинки и, не глядя, зашнуровывает. Затем натягивает пальто и, наконец, встречается лицом к лицу с днём. Дорога до магазина не особо длинная, но до жути мерзкая. Ветхие здания выстроились вдоль улицы, между собой храня всем известную тайну в лице регулярной наркоторговли. Временами (довольно часто на самом деле) Юнги хотел бы иметь при себе оружие каждый раз, когда он выходит из дома. Так, на всякий случай. Однако, раннее утро здесь довольно спокойное. Всякая криминальщина здесь творится в основном ночью. Подобно Юнги, преступники, как правило, привыкли поздно ложиться и так же поздно вставать. Этим утром в пути он видит несколько бездомных и голубей — как первым, так и вторым ему нечего предложить. Один из бомжей шлёт проклятье в спину, когда Юнги проходит мимо, не оставив и гроша. Ну, голуби хотя бы таким не страдают. В течении восьми часов он сидит за прилавком в магазинчике, не отрывая ладони от подбородка. В результате он продаёт кучу рамёна, чуть поменьше пачек сигарет, несколько пакетиков с конфетами и один тест на беременность, что купила девушка, находящаяся на грани истерики. Ни одна из этих операций не является особо интересной, но последняя покупательница никак не выходит у него из головы до конца смены и пока он идёт домой. Может, это из-за того, что она напомнила Юнги его мать в молодости. Когда он возвращается домой, то видит Намджуна, спящего на диване. На столе лежат, ни на миллиметр не сменив своего положения, открытка с деньгами, вот только к ним ещё присоединилась пустая бутылка от соджу. Юнги выбрасывает бутылку в мусорку, не трогая остальное. По пути в комнату он накрывает Джуна одеялом. Позже он слышит, как младший ходит по кухне. Он слышит, как хлопает дверь, и закрывается только тогда, когда слышит уже ставший родным стук по стенке, означающий, что Намджун ложится спать. В ответ Юнги играет несколько аккордов «С Днём Рождения тебя». И до рассвета строчит на бумаге то, что не может произнести вслух.

*

Вопреки опасениям Юнги, убедить Намджуна остаться в пятницу дома оказывается до смешного легко. Каким-то чудесным чудом, Намджуну удалось заполучить выходной, и он был в довольно хорошем настроении, когда Юнги вернулся с работы. Он попросил Юнги показать ему несколько своих работ, что старший и сделал, после чего предложил прогуляться. Юнги упомянул, что собирается в гости к Джину, и Намджун сразу же согласился. Часть с сюрпризом прошла очень хорошо, украшения, развешанные по квартире, были просто невероятными, как и торт с Райаном, при виде которого Намджун запищал. Всего этого Юнги было достаточно, чтобы выпить немножко соджу, затем ещё немного, и ещё. Вскоре он начал чувствовать последствия от выпитого спиртного. Сначала его удалось затащить на своеобразный танцпол в гостиной и заставить, о боже, танцевать, чего бы он никогда не позволил, будучи трезвым. Затем, он разрешил Хосоку повыщипывать его брови, в процессе не ругаясь и вообще оставаясь довольно терпеливым. Он даже не жаловался, когда Чимин покрасил его ногти жёлтым лаком, пытаясь «сделать его менее ворчуном». Но по итогу он стал одним из самых горячих людей на этой вечеринке. И решил отметить это, пропустив несколько рюмок водки вместе с Тэхёном, что, как оказалось, было плохой идеей, ибо ему стало плохо. Когда ему наконец удаётся вырваться из всего этого, комната кружится перед глазами, почти танцуя под музыку. Взгляд его цепляется за открытую дверь, ведущую на балкон Джина, что, как он помнит, довольно опасен, и решает выйти на свежий воздух. Это срабатывает, и он вздыхает с облегчением, чувствуя себя намного лучше. Пятничная ночь в Сеуле на удивление спокойна, но тишина больше нервирует Юнги, нежели успокаивает. Что если все куда-то ушли или просто исчезли? И они единственные, кто остались здесь? Или единственные, кто вообще выжил? Кем быть хуже: выжившим или умершим? Он размышляет об этом, закуривая сигарету. Тлеющий пепел словно маленький маяк во тьме… Возможно, ведущий в безопасность, но так же есть вероятность, что в опасное местечко. Есть ли какой-нибудь способ предугадать? Он упирается в перила, выпуская колечко дыма в небо. Через приоткрытую дверь слышится рэп Намджуна под довольно корявый бит. Слова знакомы Юнги так же, как звук собственного дыхания, и он задаётся вопросом, почему Джун выбрал именно это. — Это моя вечеринка, и я буду плакать, если захочу, — тихо напевает он. Затягивается, выпуская намного больше дыма, чем прежде. Громкие аплодисменты — Намджун выплёвывает слова, словно пулемёт. Теперь уже на английском. Тень проглатывает свет, когда кто-то останавливается в проходе. — Юнги-щи? — Чонгук, — Юнги поворачивается лицом к мальчишке. — Не нравится вечеринка? Под глазами младшего чутка размазана подводка, а волосы в таком беспорядке, будто кто-то сунул туда ладонь и не вытаскивал час-два. Он кажется уставшим, но этого следовало ожидать — уже где-то два часа ночи. — Не, здесь весело. — Декорации классные. Намджуну очень понравился торт. — Не ожидал, что он будет так громко пищать, — щёки Чонгука наливаются румянцем, едва заметным в свету проёма. — В любом случае, он был не так хорош. — Он был великолепен, — честно признаётся Юнги. — Джин, вероятно, теперь тебе жизнью обязан. — Он устроил меня на работу, — пожимает плечами Чонгук. — Это всё, о чём я смею просить. Юнги зажимает сигарету между губ и скрещивает руки. Ему особо нечего сказать, это так, ведь они с Чонгуком даже не друзья. Точно не враги, но и не друзья. Чонгук перебирает волосы, явно нервничая, и Юнги отводит взгляд, решая больше не мучить его пристальным вниманием. Он вновь возвращается к улице, считая уличные фонари. Он досчитывает до седьмого, когда Чонгук, наконец, решает заговорить. — Пальто было очень красивым. Юнги поворачивается к нему. — Думаешь? Словами, конечно же, Намджун всех отблагодарил, как и всегда. Но он не был уверен, что тому действительно нравится это пальто, и он так же знал, что Джун будет стараться надевать его как можно чаще, чтобы загладить вину за то, что ему не нравится. И в то же время это пальто и вправду было уродливым. Настолько, что Юнги просто не смог бы его винить за ненависть. — Оно… интересное. — Отвратительное. — Всё не так уж и плохо. — Ну тогда забери. Уверен, Намджун отдаст его сразу же, если попросишь. Чонгук морщит нос. — Ну уж нет! Это самое уродское пальто, что я видел. — И это наша вина. Нам не стоило позволять Чимину покупать его без нас, — Юнги был уверен, что Джин убьёт Чимина, когда тот принёс пальто на одобрение. К сожалению, на тот момент было уже слишком поздно, чтобы вернуть его обратно. Так что им пришлось отвалить за него по 11,000 вон. У Сокджина начал дёргаться глаз и не переставал, пока Чимин не запихнул вещицу в сумку и пообещал, что Намджун сможет вернуть её в магазин позже. Хотя они все знали, что он так не поступит. Намджун был слишком сентиментальным временами. И он скорее умрёт в этом пальто, перед этим заставив их всех пообещать, что и хоронить его будут в нём, чем вернёт подарок. — Сначала я подумал, что он прикалывается, — признаётся Чонгук. — Но он выглядел настолько довольным собой, что я понял, что он серьёзен. Я не знал, что мне делать, поэтому сделал вид, что мне тоже понравилось оно. И сказал ему, что Намджун-хён на сто процентов полюбит это пальто. — Нужно было сказать, чтобы он сжёг его, а пепел смыл в унитаз. — Я не такой, как ты, Юнги-щи, — серьёзно говорит Чонгук. — Не могу быть настолько честным. И говорить людям… такие вещи. Мне даже сложно просто разговаривать с людьми. Так что я не могу ничего сделать или сказать, чтобы перестать им нравится. — Я не такой, когда это нужно. Конечно, я могу говорить людям, что думаю о их музыке, одежде и прочем, но не то, что в действительности имело бы значение. Не могу признаться, что люблю их, что хочу, чтобы они были добрее к себе. — Думаю, в этом я очень хорош. Юнги фыркает. — Ты? — Ты понимаешь, о чём я! О том, как, например, когда я соврал Чимину насчёт пальто. Или когда дал Тэхёну деньги на автобус, хоть это и означало, что я не смогу покушать этим вечером. Я слишком добр к людям вокруг, но не могу относиться так же к самому себе. — Сколько тебе, Чонгук? — Девятнадцать. — Учишься в школе? — этот вопрос мучил Юнги с тех пор, как Чимин упомянул, что Чонгука приняли в школу искусств, которую тот не мог себе позволить. Смог ли младший поступить в другое место? — Учился какое-то время. — Но сейчас нет? — Мои родители перестали оплачивать обучение. Они узнали, что я гей и в придачу студент факультета искусств, и просто… — Чонгук взмахивает руками. Он отворачивается, словно смущённый ситуацией. Когда он закрывает лицо руками, Юнги понимает, что младший плачет. — Ты должен был быть натуралом и интересоваться бизнесом? Чонгук шмыгает носом. — Почти. Довольно долгое время они молчат. Юнги смотрит на Чонгука, что продолжает смотреть куда-то в сторону. Музыка в квартире мягко сошла на нет, остались только тихие голоса и звон случайного соприкосновения вилки с тарелкой, когда кто-то пытается собрать их. Внизу, на улице, что под балконом, никого. Может, они действительно единственные, кто остался в живых? Или единственные, кто не ушёл? И всё же — кто же чувствует себя хуже? Он бросает сигарету на пол, приминая её носком кроссовка. Зола, кажется, пачкает балкон, но Юнги не очень волнуется, зная, что со следующим дождём тут всё вновь станет чистым. Голова ощущается намного легче, чем раньше. Алкоголь уже прошёл по венам, просочился сквозь кости — скоро выйдет через кожу и бесследно исчезнет в прохладном ночном воздухе. Ну, а пока он довольствуется этим ощущением, стоя рядом с Чонгуком на балконе. Может, они продолжат разговор, может и нет. Он будет доволен в любом случае. Но внезапно на него накатил прилив искренности. Огромное желание сказать что-то Чонгуку, чтобы тот почувствовал себя лучше, даже если это «лучше» лишь на каплю отличается от одиночества. Он пытается придумать хоть что-то, но не знает, какие слова будут наиболее подходящими, как подобрать и сказать их правильно. И он молчит. В конце концов говорит Чонгук: — С тобой намного легче общаться, чем я ожидал. — Ох? — Ты и в самом деле был… — вновь неопределённый взмах. — Колючим? — Да, — улыбается младший. — Колючим. — Ну, я и есть немного колючий, — признаётся Юнги. — И всё же они все очень любят тебя. И беспокоятся, особенно Джин-хён. И Намджун-хён очень восхищается тобой. Он говорит, что ты очень талантливый рэпер. Можно мне услышать твой рэп как-нибудь? Мозг Юнги расплывается от алкоголя. Он пытается придумать наиболее вежливый способ сказать Чонгуку, что ему неудобно давать слушать свою музыку кому-либо, кроме Намджуна, а иногда даже и Киму, но нужные слова никак не приходят на ум. Он неловко откашливается. — Может быть, когда-нибудь, — Чонгук отвечает на это улыбкой, яркой и широкой, и Юнги уже чувствует, как плечи проседают под тяжестью вины. Он пытается сказать хоть что-то ещё. — Как ты познакомился с Тэхёном и Чимином? Они никогда не рассказывали, как им удалось Чонгука заманить в их небольшую группу. Юнги всегда поражался, каким образом тем двоим вообще удаётся кого-либо заставить провести с ними больше часа. И Джин всегда на это отвечал тем, что антисоциальные наклонности Юнги слишком негативно повлияли на его отношение к людям. — Тэхён нашёл меня, когда у меня начался приступ истерики где-то около банка после того, как я узнал, что родители заблокировали все карточки. У меня не оставалось никаких сбережений, так что в панике я сел на тротуар и начал плакать. Тэхён как раз шёл на работу, когда увидел меня. Юнги с лёгкостью представляет это — как Чонгук плачет, сидя на тротуаре, как Тэхён видит это и не может оставить мальчишку там, как ведёт его в кафе, чтобы поговорить о том, что же у младшего случилось. — Я спал у них на диване, пока мне не помогли устроиться в обувной магазин и я не смог найти местечко достаточно дешёвое для аренды. — Они намного лучше, чем я. Пауза. — А как ты познакомился с остальными? Юнги задумывается на несколько мгновений. — Не могу вспомнить. Просто… так получилось, — он думает, что, возможно, это Джин познакомил его с Хосоком, но не уверен на все сто процентов. Хм, а Намджун, познакомился ли он с Чимином и Тэ раньше, чем он? Или наоборот? — Ну, кажется, что вы с Намджун-хёном знакомы друг с другом намного дольше. — Мы вместе росли. — Откуда ты? — Тэгу. — Я из Пусана. — У тебя есть друзья оттуда? — отчего-то представить Чонгука, каким он был раньше, довольно легко. Намного труднее на самом деле видеть его таким, как он сейчас — отрёкшийся от родителей и живущий в дешёвенькой квартире Сеула. — Нет, на самом деле. Мы перестали общаться, когда разошлись по колледжам. Некоторые из них учились в одном университете со мной, но мы почти не виделись. А сейчас я не могу их встретить уже из-за того, что больше туда не хожу. Сколько тебе было, когда вы встретились с Намджуном? — Средняя школа. — Это не возраст, — невозмутимо заявляет Чонгук. — Ах, не будь говнюком, Чонгук. Я не помню, сколько мне было тогда, — ему было где-то четырнадцать, может пятнадцать. А Намджун, возможно, даже не ходил ещё в среднюю школу. Они становились друзьями медленно, осторожно, большую часть усилий для этого конечно же принимал Намджун. Он всегда казался старше него. — Ты любишь его, не так ли? — Он мой лучший друг. — Это классно, — с завистью и капелькой тоски говорит Чонгук. — То, что у тебя есть друзья, которые любят тебя и которых любишь ты. — И у тебя они есть, — напоминает ему старший. — Это не одно и то же. — Может, тебе просто нужно посмотреть на это под другим углом, — подсказывает Юнги. — Глазами человека со стороны. — И как же это выглядит твоими глазами? Юнги хмурится. — Не знаю. Я совсем не тот человек, которого стоит спрашивать. Чонгук замолкает. — Но… Я бы сказал, судя по тому, что видел, ты довольно хорошо вписываешься, — неуверенно предполагает Юнги. Ему совсем не хочется, чтобы Чонгук чувствовал себя плохо из-за него, но дело в том, что он совсем не знает, что должен сказать. И он был абсолютно честен, когда говорил, что не у него стоит спрашивать. Чонгуку было бы лучше задать этот вопрос кому-то вроде Джина или Чимина. У них успокаивать и убеждать получается намного лучше, чем у Юнги. — Спасибо, хён. Юнги чувствует, что от этих слов что-то сжимается в груди. Однако, прежде чем он успевает открыть рот, Джин возникает в проходе, положив руки на бёдра. Он разглядывает их. — Вам нельзя здесь находиться! Вы же запросто можете упасть! — Зачем же ты тогда вообще дверь открыл? — наезжает на него Юнги. — Потому что надеялся, что ты свалишься, — угрожающе подчёркивает Джин, зыркая на него. — Вообще-то ты должен держать Чонгука подальше от неприятностей, а не втягивать в них. — Почему я? — Потому что он решил пойти за тобой, так что это твоя ответственность. — Я могу и сам о себе позаботиться, хён. — Конечно можешь, Чонгук. А теперь быстро входите и ложитесь спать, оба. Не в силах придумать нормальную причину, чтобы не заходить и не ложиться спать, Юнги всё же следует за Чонгуком внутрь. На диване развалились Чимин с Тэхёном, части Хосока виднеются где-то на полу под грудами одеял. Намджуна среди этой кучи нет. В сторонке лежат два футона, постеленные специально для Чонгука и Юнги, что послушно на них заваливаются. Юнги удивлён, что засыпает раньше, чем Джин выключает свет. Никогда раньше он так быстро не засыпал. Ему снится, что он парит над городом на облаке из дыма. Он видит, как внизу взрываются здания, видит крошечную фигурку, размахивающую руками, но нет никакого способа, чтобы добраться до неё. И он отдаляется, уплывая на облаке, даже не успев разглядеть лицо того человечка.