old fashioned

in our end is our beginning; in our time, infinity (в нашем конце — наше начало; в нашем времени бесконечность) in our doubt, there is believing; in our life, eternity (в наших сомнениях спрятана вера; в нашей жизни — бессмертие)

~*~

Прошла ровно неделя с тех пор, как Юнги вернулся в квартиру матери, но он уже начинает чувствовать давление. День ото дня женщина просыпается в семь утра, чтобы приготовить завтрак, обычно под сопровождение радио, настроенного на супер-религиозную христианскую станцию. Она очень часто бегает из комнаты в комнату, поэтому радио включено всегда и достаточно громко, чтобы она могла слышать его из спальни. К сожалению для Юнги, это означает, что и он это слышит. Каждое утро он просыпается от энергичного евангелиста, призывающего к поклонению господу кучу людей, предположительно среднего возраста. Гимны, как на английском, так и на корейском, свободно играются на протяжении всей проповеди — мама считает нужным подпевать каждому, даже если не знает слов. И это утро ничем не отличается от предыдущих. Он стонет, когда знакомая мелодия фортепиано наполняет комнату. Слышит, как подпевает женщина, когда невидимый хор начинает петь. Песня иностранная, и опять же слова английские, и всё же Юнги окунается в нежную мелодию, пропитываясь каждой нотой. Что-то в голосах, что пробиваются в голову сквозь непривычное произношению и незнакомое звучание, заставляет внутри что-то шелохнуться, что-то, что он не в состоянии объяснить. Он закрывает глаза, замедляя дыхание, пока вообще не перестанет дышать, и позволяет музыке убаюкать его. Юнги как раз балансирует между сном и реальностью, когда песня заканчивается, заменяясь раздражающим звуком аплодисментов, что заставляет его проснуться. — Вы когда-нибудь спрашивали себя, справедливы ли вы для Бога? Юнги вздыхает. Выскользнув из-под одеяла, он встаёт с кровати, плетётся к зеркалу и, облокотившись о него рукой, рассматривает себя. Пряди волос торчат в некоторых местах, но в остальном он как с конвейера. Проводит ладонью по волосам, приглаживая их, и, довольный результатом, поворачивается к небольшому комоду, всё ещё заполненному старой одеждой. Конечно, его старые футболки времён средней школы далеки от моды, но это лучше, чем носить одно и то же каждый день. Как только он найдёт работу, то обязательно закупится новой одеждой. Ну, а до тех пор ему стоит довольствоваться тем, что есть. Мама предложила купить пару вещичек на её деньги, но он отказался, объяснив это тем, что она и так много сделала для него, позволив остаться. Он просто появился ранним утром спустя года без единого телефонного звонка, и она встретила его, если не с распростёртыми объятиями, то хотя бы с успокаивающим отсутствием вопросов. Даже сейчас она не требовала объяснений, будто знала о его внутренней войне. И пока он не завершил её, полностью разобравшись в себе, их разговоры ограничивались обсуждением погоды и время от времени рассказами матери о том, что происходило у неё на работе. Сегодня всё будет так же. Так же часто, как он живёт, Юнги мучается из-за сложившейся ситуации, что привела его домой. Большинство ночей он не спит, размышляя над тем, сколько же времени потребуется, чтобы Намджун позабыл о нём, оставив в прошлом. Он считает дни, чувствуя, как сжимается сердце, когда каждый из них подходит к концу. Он ощущает себя заключённым, которого заперли в одиночную камеру и который не может видеть, что же творится за пределами комнаты, и задаётся вопросом, а существует ли вообще мир за толстыми бетонными стенами. Как ты можешь знать, если никогда его не видел? Постоянное превращается в непостоянное, если его не используешь. То же самое происходит и с людьми? Станут ли плоть и кровь облачным силуэтом, капельками воды и, наконец, просто ничем иным, как воздух? Он не знает. Он вспоминает картину закусочной в Нью-Йорке, которую видел однажды на уроке искусства. Эта картина не была какой-то особенной, обычная и непримечательная, и развернувшаяся сцена была достаточно спокойной, но было то, что бросалось в глаза — отсутствие двери. Отчего-то он был поражён этим фактов, о чём и упомянул Намджуну в попытке как-то облегчить странное, доставляющее дискомфорт чувство. Намджун сразу же узнал картину. Полуночники. Даже сейчас он помнит, как Намджун в деталях описал картину, будто вместо Юнги видел её. Привычка Намджуна говорить долго и много никогда не тревожила Юнги, хоть после этого младший всегда смущался. — Почему ты не останавливаешь меня? — спрашивал он после этого. — Ну, это было интересно, — отвечал Юнги, просто и серьёзно, и после этих слов Намджун дарил ему улыбку с ямочками. Они были друзьями так долго, что стали принимать друг друга такими, какие они есть, полностью и бесповоротно, даже не осознавая, когда это началось. Юнги чувствует себя так, будто стоит на тротуаре перед закусочной, глядя на её посетителей. Он хочет быть замеченным ими, должен быть замечен — но, независимо от того, как сильно он бьёт по стеклу, они безразличны, заперевшись в своём освещённом флуоресцентными лампами помещении. Постоянное становится непостоянным, если его не используешь. Он думает об этом, пока чистит зубы, отводя взгляд, чтобы не видеть своего отражения в зеркале, пока натягивает ботинки. Вместе с ранним утром город ожил, но библиотека находится меньше, чем в трёх кварталах от его дома. Будучи подростком, он бродил между полок вместе с Намджуном, что искал что-нибудь новенькое для чтения. В этот раз он игнорирует их, направляясь прямо к небольшому ряду компьютеров позади. Прошло больше недели с тех пор, как он в последний раз проверял свою почту, но он даже не задумывается о том, что мог пропустить нечто важное. Тем не менее, у него выработалась привычка регулярно проверять почту, просто на всякий случай, вдруг всё же что-то произошло. Когда почта открывается, его сносит волной вины, которую он отрицал по сих пор. Потому что там, неприметно запрятанное между рекламой Spotify и новостным сообщением от какого-то сайта, на который, кажется, его подписал Намджун, висит письмо от Чонгука. Юнги мог справить с письмами от Чимина и Тэхёна, но это Чонгук — новенький и чистый Чонгук. Он не может понять Юнги таким, какой он есть, несмотря на то, что думает о нём. Увидев это письмо, Юнги чувствует обязанность открыть и прочитать его. И это ужасно. Несколько минут он разрывается между решением открыть письмо и вообще удалить свою учётную запись, но глубоко внутри он знает, что всё решилось ещё тогда, когда он наткнулся на тему «привет, хён. это чонгук» и вспомнил, каким было лицо Чонгука, когда Юнги бросил его в подъезде в доме Джина. Готовясь к удару, он открывает письмо и начинает читать.

*

Привет, хён. Я правда не знаю, почему пишу, ну, кроме того, что чувствую себя очень плохо из-за произошедшего. И я хочу, чтобы ты вернулся домой! Я пишу тебе не из-за того, что чувствую себя виноватым! Хоть я и действительно чувствую себя так. Мне немного страшно от мысли, что ты ушёл из-за меня? Когда ты уходил из квартиры Джин-хёна, ты был очень расстроен, и я надавил на тебя, когда не стоило этого делать. Мы ведь даже толком не знаем друг друга, но я всё равно пытался заставить тебя раскрыться мне. Я просто чувствовал себя странно из-за того, что было на балконе, а потом ещё и проснулся, пока ты пялился на меня (так и было, хён, не отрицай), и я просто хотел. Чего-то. Не знаю. Всё это странно. Прости. Тебя не было всю неделю, и все так волновались по этому поводу. Джин-хён даже хотел развесить плакаты, будто ты кот или что-то такое. Остальные хёны всё ещё довольно оптимистично настроены, за исключением Намджун-хёна. Иногда он плачет, потому что думает, что ты ушёл навсегда. Я не должен никому говорить об этом, но он очень мало кушает. Тратит много денег на покупку пива. Думаю, я единственный, кто об этом знает. Тяжело быть единственным. Ты знаешь, хён? Никто не знает, где ты. Когда мы разговаривали на балконе, я завидовал, что ты так близок со всеми, но, думаю, на самом деле это не совсем так. Как они могут не знать, где ты? И как ты мог с ними так поступить, хён? Ты не ребёнок, чтобы вести себя так! Ты не можешь просто взять и сбежать, спрятавшись от всех проблем! Посмотри на своё отражение при свете дня и спроси себя, как ты до такого дошёл. Ведь иногда всё же стоит просить о помощи. А мы все хотим помочь тебе, хён. Я хочу сказать, что мне очень жаль, но это трудно сделать сейчас, потому что я разозлился, пока всё это писал. Твои друзья любят тебя так сильно, а всё, что ты можешь сделать, так это бросить их. Намджуну нужна твоя помощь, но ты отказался от него. Но, думаю, отчасти это и моя вина. Ладно может мне немного жаль, но всё же. Возвращайся домой. Или дай знать, что у тебя всё в порядке. Думаю, даже если ты ещё не готов вернуться, это даст нам понять, что ты хотя бы стараешься всё наладить. И напиши Намджуну, извинись за поцелуй. Пожалуйста, постарайся, чтобы у тебя всё было хорошо. — Чонгук.

*

Юнги не отвечает на письмо несколько дней. Дело в том, что он активно избегает даже раздумий по этому поводу в надежде, что перестанет чувствовать обязанность ответить. Чонгуковы слова были мучительно эффективны в своей простоте — ты мудак, но у тебя ещё есть шанс это исправить. Единственная проблема заключается в том, что Юнги не знает способов исправить ситуацию; по крайней мере, не те, что одобрит Чонгук. Его единственный и воплощённый в жизнь план состоял в том, чтобы просто исчезнуть из жизни людей, которых он просто не мог не ранить. Он увядает. Мучается. Он грузится этим так долго и много, что это замечает его мать и решает загнать его в угол на кухне поздней ночью, когда он был уверен, что она уже спит. Когда он выходит, чтобы сделать себе чашечку кофе, она прячется в темноте, чтобы в следующий момент наброситься. Юнги кричит. — Йа! Ты меня так до сердечного приступа доведёшь! — Какого приступа? Сердечного? — тянет она. — Любой сын, у которого есть сердце, придумал бы что-нибудь получше, чем хандрить вокруг матери целыми днями! — Я не хандрю, — спорит он, хоть и знает, что это бесполезно. Женщина хмурится. — Думаешь, я не чувствую, когда мой сын расстроен, а когда нет? Думаешь, прошло настолько много времени, что я позабыла, как ты выглядишь, когда депрессуешь? У тебя склонность к самобичеванию, Мин Юнги, так же, как и у твоего отца. — Не знал, что депрессия — это генетическое, — невозмутимо вставляет Юнги. — Айщ! Ты хоть сам понимаешь, насколько ты трудное дитё? — мама поднимает руки в притворном поражении, но её глаза сверкают твёрдостью, что напоминает Юнги о тех временах, когда он был маленьким и она читала ему лекции до тех пор, пока её голос не хрип. — Я могу уйти отсюда. — Куда? На улицу? — Я в состоянии позаботиться о себе, — просто отвечает он. — Депрессия вредна для здоровья, — по тому, как она сужает свои глаза, он может сказать, что она уже готовит свои мысли, по плану собирая их в лекцию, ещё прежде, чем она начинает говорить. — Намджун всегда был тем единственным, кто мог вытащить тебя из твоей же головы. Эх, у меня никогда так не получалось с твоим отцом. — Неважно, — Юнги проходит мимо, чтобы включить кофеварку. — Намджуна здесь нет, как и моего отца. Так зачем же говорить о призраках? Он избегает её взгляда, тыкая кнопки на машине и шаря по шкафам в поисках кружки. — Твой отец был хорошим человеком. Если бы я могла быть для него той, кем является Намджун для тебя… — она замолкает, когда Юнги, наконец, находит кружку и открывает холодильник, с досадой обнаруживая, что молоко испортилось. — Ты никогда не говорила о нём, — он набирается смелости посмотреть на мать и видит, что та погрузилась в мысли. — Мама! — она моргает пару раз, фокусируясь на нём, и он замечает слёзы в глазах. — Почему ты плачешь? Она трёт глаза ладошками, всхлипывая. — Потому что, Юнги, он был твоим отцом. И я вижу его в тебе. Хочешь стоять здесь и говорить, что он никто для тебя? Ладно. Но я любила его и не смогла спасти. Юнги быстро проводит рукой по волосам. — О чём ты, мам? Он же ещё жив, не так ли? Возможно, у него даже где-то есть семья, — он чувствует, будто мир проходит мимо него, будто всё вокруг качается туда-сюда, а он висит где-то в воздухе, и не ничего, что бы опустило его на землю. Когда слёзы, всё же вырвавшись, стекают по щекам матери, он чувствует, что планета рушится. Так что же осталось в этой пустоте, кроме него самого? — Твой отец застрелился, Юнги. Некоторое время он, кажется, даже не понимает сказанных слов. Кухня блекнет вокруг, разрываясь на размытые куски, писк кофеварки превращается в сирену скорой помощи и шёпот умирающего, а лицо женщины, что стоит перед ним, растворяется перед глазами. Смутно, но он осознаёт, что сильно сжимает столешницу, однако, рука ощущается как фантомная конечность. На мгновение он думает, что смог бы умереть. И вот тогда мир возвращается, стремительно, словно поезд, выскочивший из тёмного туннеля в дневной свет, и он ослабляет хватку. Неуклюже и как-то натянуто, но он тащит себя к кофеварке, наливая напиток в кружку. Он, кажется, даже не собирается его пить, но всё же приятно держать в руках нечто тяжёлое и тёплое. В каком-то смысле это похоже на то, будто он держит кого-то за руку. — Ты никогда не говорила мне, — тихо говорит он. — Я не могла, не могла сказать тебе, что твой отец умер из-за меня. — Это не твоя вина, — успокаивающе говорит Юнги, но слова насыщены пустотой. Нет, он не винит свою маму в смерти отца, но полученная информация настолько чуждая и важная, что он не может не осуждать её за то, что она скрывала это от него всё это время. — Я пыталась! — женский голос заполнил комнату, отскакивая от стен прямо в уши. — Пыталась, пробовала всё, что могла, чтобы вытащить его, всё исправить, но он застрял где-то там, до чего я просто не могла дотянуться! Ты веришь мне, Юнги? Веришь, когда я говорю, что пыталась? — Верю. — И ты веришь, когда я говорю, что ты слишком, слишком сильно похож на него, когда погружаешься в депрессивные мысли? Юнги теряется. — Мама… — Я не хочу терять тебя снова! — вопит она, сжимая его за плечи и тряся. — Я твоя мать, и ты, хочешь или же нет, будешь слушать, что я говорю! Я не позволю тебе застрять в депрессии, как это было с твоим отцом! — Я нигде не застрял! — протестует Юнги. — Мама, отпусти. — Нет, пока ты не пообещаешь, что позволишь помочь тебе! — Обещаю! — скулит Юнги, чувствуя, как больно в плечи впиваются женские пальцы. — Я обещаю, хорошо? Обещаю! Наконец, убеждённая, мама отпускает его, отступая. Юнги замечает кофе, что расплескалось по их рубашкам, и понимает, что оно всё ещё достаточно горячее, чтобы обжечь. Он морщится от жжения. — Так что с тобой случилось, Юнги? — спрашивает мама достаточно спокойно, чтобы выглядеть серьёзно. — Почему ты вернулся? Юнги смотрит на неё, на её тёмные глаза, столь же тёмную от пятен кофе рубашку, и чувствует, как собственно выстроенная стена падает на землю, ломаясь. Больше всего на свете он хочет рассказать ей, как же бы одинок, и выпросить совета, как залатать дыру на сердце. Он хочет, чтобы она дала ему ответы на всё. Но когда он заканчивает, когда всё невысказанное вылетает из рта, она лишь хмурится. — Юнги, любовь моя, что же ты наделал? — Я не знаю, — честно отвечает он. Женщина молчит пару мгновений. — Я не знаю, что сказать тебе. Хочу помочь, но не смогу. Юнги чувствует, как грудь затягивается паутинкой из паники. — Как бы ты поступила? Будь ты на моём месте. Он знает, как отчаянно звучит его голос, потому что мама дарит ему кроткую обнадёживающую улыбку, прежде чем ответить: — Я бы ответила на письмо.