you're my CD4

— Знаешь, я не тупой, — говорит Тэхен. — Ты пьешь таблетки каждый день на протяжении двух лет, что мы знакомы, — говорит. — Можешь не врать мне? — просит. Чонгук не может. Не может не врать, не может смотреть Тэхену в лицо, и думать ни о чем, кроме его поникших плеч, тоже не может. Но Чонгука почему-то не бросают, почему-то обнимают, гладят по голове, шепчут на ухо «простипростипрости», тянут на пол. Старший сам разыскивает у Чонгука приставку, как будто здесь не впервые, сам ее подключает, сам начинает игру. Словно не Чонгук здесь, рядом, сжавшийся в себе, холодный-холодный. Словно все хорошо. И когда Чонгук понимает — не будет давить, Тэхен не будет, он оттаивает, медленно, несмело. В игру включается, понимает, как Тэхен безбожно лажает, отбирает джойстик, смеется: — Ты такой криворукий, хен. Вот собственно и все, что он себе в жизни хочет. Этого криворукого. А через час объявляется Юнги, материт их обоих в трубку, потому что договаривались же. Хосок на заднем фоне просит купить пива и чипсов, Тэхен смеется, но обещает принести. — Главное, приходите. Чонгук берет курс на окно, открывающее вид на прошедший дождь — слякоть, кажется, всюду, мерзко-коричневая, ненастная, как и погода. Кажется, нужно одеться теплее. Кажется, нужно и Тэхена одеть. Блондин от предложенной Гуком толстовки уворачивается, говорит, что ему и так нормально, и так тепло. Чонгук не верит и не слушает, загоняет друга в угол и поднимает чужие тонкие руки. На Тэхене чонгуковы вещи всегда не по размеру, но всегда к месту. Тэхену нравится в них тонуть, окунаясь в знакомый запах, а Чонгуку нравится просто смотреть. Мать их провожает так, словно они уходят на войну, долгими объятиями и приятными словами. Чонгук лишь закатывает глаза и натягивает свои серые кроссовки, не заботясь даже шнурки развязать. Тэхен забавно прыгает по ступенькам, когда они спускаются, и напевает какой-то известный трек, когда бегают в поисках выпивки по супермаркету. Чонгук покупает себе тофу и минеральную воду, и не может не заметить с какой привычной жалостью на него смотрят темные глаза. Его это почему-то веселит. Ему не трудно так питаться. Дойти до парней они не успевают — те сами забирают их на намджуновом красном шевроле. Хосок, Юнги и Чимин уже уехали занимать место, оставляя Кимов ждать опоздавших. Но те не дождались, сорвались, приехали. Чонгук ноет, что хочет к водителю, и Сокджин ему с неохотой уступает — все-таки они продолжают отмечать праздник мелкого. Чон забывает сразу пристегнуться, но зато умудряется запачкать коврик под ногами. Намджун на это понимающе вздыхает. Он и сам такой. Всю дорогу Тэхен поет глубоким голосом песни женских групп, поглядывает в зеркало заднего вида и беспощадно валит фактами и аргументами — сразу ясно, с чьей подачи ребята решили, что фестиваль рок-музыки — хорошая идея, хотя они сплошь и рядом ценители рэпа. У вокалиста, к примеру, потрясающий зад, а фотография басиста у Тэхена в кармане — Чонгука чуть ли не выворачивает. Не по-настоящему, конечно, но душевно. Душевно так хочется этому басисту прописать. Но Чонгук, как он считает, даже на мысли такие права не имеет. Он не должен вести себя, как собака на сене, пусть и хочется. Людей, ожидаемо, мало — то ли погода, то ли неэффективная реклама делают свое дело. Они пристраиваются под кроной деревьев, густой-густой и сочно-зеленой, и, невзирая на холод, садятся на землю. Парни начинают потягивать пиво и переговариваться, не обращая никакого внимания на разогрев. Чонгука как-то ловко и метко отодвигают руки Юнги подальше от ребят и поближе к себе. — Ты как? Почему с утра убежал? Обсуждать это здесь не хочется, но выбора, кажется, и нет — с графиком Юнги трудно сказать, когда удастся лично свидеться. Чонгук старается говорить шепотом, несмотря на то, что под звучащую вокруг музыку, трудно будет услышать даже его крик. Старается звучать не очень отчаянно, старается не расстраивать хена. — Почему она так сильно возросла? Твоя вирусная нагрузка. У тебя всегда были стабильные пять тысяч. Юнги, как всегда, бьет слишком метко — даже его мать об этом не обеспокоилась, но не хен. Чонгук знает, что будет, скажи он правду, знает, но все равно говорит, не желая лгать еще и ему: — Возможно, я несколько раз не выпил таблетки. Конечно же, все происходит так, как он себе и представлял — и прожигающий на только с виду равнодушном лице взгляд, и скорая оплеуха, и даже едкое: — Сдохнуть решил? Они оба стараются отдышаться от резкой волны чувств, у каждого своей, но у каждого гадко болезненной. Чонгук пытается пристроить свое горящее от стыда лицо на чужом плече, но Юнги им резко поводит, не дается. — О нас ты, конечно, не подумал? — Все не так, хен, — Чонгук хнычет. — Послушай… Говорит, что да, дурак, что перед всеми виноват, и даже перед теми, кто не в курсе всего. Трет свое лицо, чтобы собраться с мыслями, мнется, мнется, но рассказывает. И о заболевшем месяц назад Тэхене, не встающем из-за гриппа с постели, и о себе, меняющем каждые два часа медицинскую маску и на его, и на своем лице. Рассказывает, как тэхенов отец пытался его домой отправить, как смирился и лишь просил изредка в душ ходить и есть. Рассказывает, как у него закончились таблетки. — Ты мог бы мне позвонить. Матери. Мог бы домой пойти, в конце концов. Чонгук знает, что мог бы. Но не позвонил и не пошел, не в силах отпустить чужую слабую ладонь. — Идиот. Юнги его обнимает, крепко-крепко, как только может. Тэхен под вечер получает желаемый автограф и довольным солнечным зайцем скачет кругом. Ему радостно и весело, но Чонгук замечает, как тот украдкой поглядывает в его сторону — так и оставшегося в объятиях хена. Тэхен, конечно же, не ревнует, но, зная, какой Юнги недотрога, ему не трудно догадаться, что что-то стряслось, тем более, после утра. Когда они прощаются, сетуют на то, что вот так вместе им еще не скоро удастся встретиться. Обнимают друг друга не потому, что так должно, но потому, что так правильно. Их маленькая странная семья. Юнги просит его на прощание: — Придешь из больницы, позвони. Чонгука это, по-настоящему, трогает. Совсем не трудно принять заботу от того, кто носится с тобой с твоих десяти лет, но трудно ее переоценить, трудно перестать заходиться благодарностью. — Ладно. Тэхен же на прощание не просит ничего. Лишь слабо улыбается прежде, чем скромно поцеловать Чонгука в щеку — едва-едва касаясь обветренными губами кожи. Чонгуку тогда кажется, что он задыхается.