you're my CD4

Все, на чем сосредоточены мысли — Тэхен. Так было всегда, так есть и, Чонгук уверен, так будет. Но если раньше он мог отвлечься, мог хотя бы на секунду закрыть глаза и подумать о другом — чем-то или ком-то, теперь это невозможно. Никак. — Эй, — его пальцы хватают в тиски, сжимают, но мягко, нежно, привычно, — ты в порядке? Нет. Конечно, нет. Он дергает пальцами в ответ, словно говоря «я слышу», словно ожидая «я понимаю». И ледяные пальцы вдруг приходят в движение — весь Тэхен приходит. Его поднимают на ноги. Сильный рывок, улыбка. Чонгука Тэхен тащит на буксире, преодолевая поле отходящих цветов — чувствуется осень. Корея окрашена в бордовый, губы Тэхена — тоже. У Чонгука сутками горит щека — там, где ее касался он. — Тебе чаще нужно выбираться. Этот месяц весь дома просидел — выглядишь болезненно. Парк скрывает их своими цветами — темно-красными, винными. Тэхен уводит их все дальше, не оглядываясь. Чонгук смотрит на его широкие плечи — крепкие, мощные. Удивительные. Тэхен весь тонкий, нежный, но не везде, не всегда. Не со всеми. Только с Чонгуком. Он опять горит кожей, стоит лишь Тэхену обернуться, лишь мазануть взглядом чужие губы — к щеке просится холод. Чонгук уверен, ледяные кимовы пальцы идеально подошли бы. У Тэхена в рюкзаке плед — он никогда не дает Чонгуку заболеть. Не понимает, почему тот так печется о здоровье, но поддерживает, переживает. Они расстилают ткань на земле, недружелюбной, не по-осеннему мерзлой. Людей кругом нет, лишь вдалеке, где виден ряд деревянных скамеек, проходится пожилая парочка. Чонгук беспокоится. Для него Тэхен — покой и счастье, безмерное, настоящее. Чонгук для Тэхена — неизвестная. Переменная. Он убегает, оставаясь, уворачивается, приближаясь — и не смотрит. Открыто не смотрит. Лишь украдкой, позволяя длинной челке скрывать глаза и эмоции. Тэхен беспокоится тоже. Они оба чувствуют что-то в воздухе и друг в друге. Чонгук думает, гроза. Тэхен думает, тоже. Но почему-то болит сердце — Тэхен уверен, что это рассыпается его уверенность, задевая осколками грудную клетку. — Чонгук~а. Их руки больше не вместе. Тэхен смотрит в небо, опираясь ладонями о землю и не беспокоясь о грязной листве. Его волосы треплет ветер, красиво раскидывая каштановые пряди. Чонгуку они нравятся, как нравились и белыми. — Я никогда не хотел на тебя давить, — говорит, но на Чонгука не смотрит. — И не собираюсь. Не беспокойся. Чонгука беспокоит не это. Его болезнь — ступень на лестнице жизни, которую он заколотил — не оторвешь, не докопаешься, пока Чонгук сам не даст молоток, пока не скажет «ломай». Тэхену давать ничего не хочется — ни ключи к тайнам, ни, тем более, молотки. Не потому, что не хочется — Чонгуку просто… — Хотел тебе кое-что сказать. …страшно. — Тэхен, — даже так — имя, без формальностей, — не надо. Тэхен все еще в небе. Чонгуку стоит чуть податься, чтобы увидеть белые облака в черном зеркале, но надо ли? — Ты даже не знаешь, что я хочу сказать, но уже отказываешь? Оба неловкие, несмелые. Чонгук видит, как у хена дрожат плечи — от напряжения, ресницы — от ветра. У Чонгука дрожит сердце. Ему кажется, он знает. Потому что он тоже. Господи боже, он так давно тоже, так глубоко и ярко, что не может не знать. Тэхен — его светлое отражение, которое ненормально сильно, невероятно больно… любит тоже? — Я знаю. Тэхену, кажется, больно. — Знаешь, но отказываешь. Больнее, чем могло быть. Тэхен оставляет и плед, и рюкзак, уходит шатко прочь. Убегает. Чонгук хватает ртом почему-то тяжелый воздух, собирается догнать, но спотыкается. О чужие вещи спотыкается. Комкает неловко плед, но тот так в рюкзак не убирается, не дается. Он теряет всего лишь секунды, но Тэхен оказывается столь далеко, что смысла бежать нет, но Чонгук бежит. Он смешивается с окружающим красным, которое теперь почему-то мешает, отмахивается. Оно, кажется, чувствует, что Чонгук все равно ничего не исправит — потому что не собирается. Его извинения Тэхену не нужны — ему нужны чувства, настоящие, пряные, какие у них бывали, когда Чонгук не думал только о себе, когда не решал за других. Ему нужны те взгляды, которые, Чонгук думал, Тэхен не заметит, те мысли, что Чонгук не скрывал, потому что уверен был, что темно — что не увидит. Тэхену нужен Чонгук — закрытый, вредный и любимый. Не отказывающий. — Так будет лучше, — шепчет. Сам себя уверяет, смотря на удаляющийся силуэт. Хочется плюнуть на все и упасть на колени, которые почему-то не держат, которые сильно дрожат, подгибаются. Хочется плюнуть и закричать вслед выстраданное «люблю». Хочется Тэхена. Но для Тэхена его больше нет.