you're my CD4

Его обнимают со спины холодные руки — Чонгук одновременно боится и надеется ошибиться в том, чьи. Не оборачивается. По его шее проходится чужой нос, и на коже оседает горячее дыхание. Бежал ведь. — Чонгукки, — то ли всхлип, то ли стон на грани слышимости. В груди колет почему-то, противно, затяжно. — Чонгук. Сил на то, чтобы ответить нет — Чонгук только переводит взгляд с белых стен больницы на потолок и вздыхает едва слышно. Но Тэхен слышит, стискивает его крепче и пихает в сторону кресел. Идти неудобно, но они идут — медленно, неловко. Чонгук замечает на них недовольный взгляд пожилого мужчины в очках и больничной пижаме, такой же, как и на нем, но Тэхена с себя не сбрасывает. — Чонгук, — опять хнычет хен, когда они усаживаются, и ничего другого не остается, как кинуть на него взгляд. У Тэхена красные глаза, красные щеки и губы тоже красные — плакал, Чонгук уверен, если не рыдал. На нем чонова кофта, та самая, огромная, но, кажется, никто из них не против, что она у Тэхена. На Тэхене. — Хен, — все, что он может — сказать и подумать, когда в голове недели разлуки, ведь старший так и бегал от него. Чонгук его понимает, оправдывает, ведь и сам бы не смог быть рядом с кем-то, кто не принял и отверг. Быть рядом, но не вместе. — Хен, как ты узнал, что я здесь? Вырывается прежде, чем формируется мысль, ведь, кажется, Чонгук знает. Тэхен подтверждает догадки, когда сутулится и тянется снять рюкзак. Замок на нем заедает, как будто старается оградить их обоих от дальнейшего, но никто его потуг не замечает. Старший достает смутно знакомый Чонгуку сверток, протягивает, но не дает забрать. Щурится. — Я хотел тебе его вернуть, но, — Тэхен бегает глазами, — не смог. Твоя мама сказала, что тебя нет дома, и я хотел его просто оставить… Чонгук протягивает ладонь к чужой щеке, утешает. Тэхена, кажется, только сильнее от этого прорывает — младший замечает знакомый симптом приближающейся истерики. Пока еще сухие глаза не обманывают, и Чонгук перемещает пальцы ниже, проходится по шее. У Тэхена сумасшедший пульс. — Она сказала, что ты не скоро сможешь посмотреть, что я тебе передал. Чонгук, — Тэхен все-таки шмыгает носом, убирая вещь обратно, — она сказала, что ты уже неделю в больнице лежишь, Чонгук. А я не отвечал тебе. Прости меня, Чонгук, я… Плачет Тэхен совсем не красиво, а по-настоящему — опухая глазами и носом, из которого чем дальше, тем сильнее течет. Чонгук видел его в таком состоянии лишь однажды, и так надеялся не видеть вновь. Сохранять спокойствие становится все труднее, особенно, когда Тэхен продолжает, срываясь на каждом втором слове: — Я же догадывался, что ты чем-то болен, я же… Я просто не хотел верить, и теперь ты в больнице, а я тебя игнорировал, я… — закрывает лицо руками, задыхается. — А если бы ты умер, если бы… А я с тобой не разговаривал, Чонгук~а, я… Чонгук не выдерживает тоже, потому что в груди невыносимо горит: — Давай пройдемся, Тэхен, — сипит он. — Давай пройдемся. Он тащит своего возлюбленного друга на выход, игнорируя появляющуюся резь в глазах и недоумение посетителей. Чонгуку все равно, если кого-то смущает их вид — плачущих и обессиленных, он пролетает мимо в своей больничной одежде, не заботясь о том, чтобы одеться. Черный выход открывается прямиком в сад, обустроенный для пациентов, которым не противопоказаны прогулки. Но время — неподходящее, слишком рано и ветрено, и никого на улице нет. Тэхен за его спиной все еще роняет слезы, совершенно не в силах совладать с собой. — Тебе разве можно выходить? — Чем, по-твоему, я болен? Чонгук сразу же о выпаде жалеет, видя, как сильнее начинают дрожать тэхеновы губы. Они останавливаются у небольшого фонтана из белого кирпича и с напряжением смотрят друг на друга. Чонгук видит в Тэхене ту самую осень, постепенно теряющую свою красноту. — Я всегда боялся, что ты будешь страдать, если я умру, — признается Чонгук. Впервые за столько времени он не отворачивает лицо, стараясь быть предельно честным и откровенным. — Но, кажется, мои попытки оградить тебя не сработали? Его бьют в манере Тэхена — совсем несильно, по плечу, и еще, и еще. Старший даже забывает про слезы, так он, кажется, зол. — Ненавижу тебя, Чонгук, — удар. — Почему ты такой дурак? Почему? Младшему интересно тоже. Они вдвоем составляют до боли знакомую картину — не хватает только съемочной группы и режиссерского «снято». Из Тэхена бы вышел хороший актер, из него — вряд ли. — А я люблю тебя, знаешь? Тэхен замирает, всего на секунду, и продолжает бить Чонгука в плечо с новой силой. Его, казалось бы, утихающая истерика вновь вошла в колею, принося с собой новые и новые всхлипы и стоны. Каждый удар — это тэхеново «знаю», его «люблю» и его же «ненавижу». Чонгука не хочется прощать, но и забыть всю эту сплошную глупость хочется. Всегда Чонгука хочется. — Тэ-хен, — зовет младший, обхватывая чужие кисти и за них же притягивая. Ким утыкается лбом в белую больничную рубаху и, вдыхая знакомый аромат порошка, успокаивается. Не полностью, но как-то — для разговора Чонгуку и этого достаточно. — Если ты мне и сейчас ничего не расскажешь, — даже не угроза, которую, они оба знают, никто не выполнит, но Чонгук и сам больше не может скрывать — после этого. После Тэхена, все равно рыдающего, даже спустя столько попыток оградить его. После себя самого — не держащего обещания себе же, говорящего «люблю» и целующего. Они вдвоем, действительно, хорошо смотрятся вместе — даже пока один в больничном, а другой в слезах. Чонгук чувствует влагу и соль, но не отстраняется, целуя, как в последний раз — глубоко и долго, радуясь, что хотя бы поцелуи для него не повод для беспокойства. Тэхен отвечает также отчаянно и страстно, отстраняясь только тогда, когда в голове щелкает. — И только попробуй сказать «давай забудем». Чонгук смеется ему в губы, пытаясь привыкнуть к такому настойчивому хену. Но радость быстро затухает — расстраивать парня не хочется. Сейчас бы спасительный звонок, но телефон валяется в палате, оставленный заряжаться на период его скитаний по коридорам — лежать в больницах невероятно скучно. — У меня ВИЧ, хен. Сказать оказывается, на удивление, легко. Чонгук хмурится, когда Тэхен молчит все дольше, не меняясь в лице, но не рискует сказать что-нибудь снова. — ВИЧ, как СПИД? — наконец-то отмирает хен. — Ты спал с кем-то и… — Айщ, конечно, нет, — фыркает Чонгук, замечая, как совсем немного, но расслабляется Тэхен. — СПИД, я надеюсь, пока я лечусь, мне не светит, а заразился я в детстве, когда мне переливали кровь, так что я никогда ни с кем не спал и не планировал. — Совсем ни с кем не планировал? — поднимает брови Тэхен. — Разве это опасно, если предохраняться? Я, конечно, не очень в этом разбираюсь, но не поэтому ли врачи… — Да-да, — перебивает Чон. — Но рисковать я не хочу. — Даже со мной? — Тем более, с тобой. Тэхен польщенным такой заботой и самоотверженностью не выглядит. Его ноздри все еще раздуваются, а глаза слезятся, но голос становится спокойнее, громче: — Еще раз: ты не умираешь? Я правильно понял? Просто заразный? — Ну, — тянет Чонгук, — можно и так сказать. — Тогда почему тебя положили в больницу? Тэхен ему, кажется, не совсем верит, заходясь от беспокойства и не понимая. Чонгук находит это настолько важным и необходимым, что оттолкнуть старшего, в случае чего, теперь станет делом непреодолимым. Ему нужен Тэхен. — Мне плохо помогают новые препараты, поэтому доктор Ким решил подобрать более оптимальный вариант, что требует времени и моего здесь пребывания. Но все наладится, правда. Чонгук снова повторяет свой любимый маневр со щекой — гладит по ней старшего и не отрывает свой взор. Тэхен под руку послушно подставляется, позволяя истерике покинуть его, оставляя после себя лишь грусть и беспокойство. Чон это видит в его глазах — бесконтрольный страх не за себя, но за Чонгука, подпитываемый незнанием деталей протекания заболевания и долгим утаиванием его. — Чонгук, — кусает губы Тэхен, — если все так, как ты говоришь, то не отталкивай меня, пожалуйста. Я понимаю, почему ты так поступил, но не надо. Пожалуйста, Чонгук, не надо. — Тэхен, — вздох. — Нет, слушай, — Ким сжимает чонову рубаху на животе, — после твоих признаний, я не смогу, вряд ли бы и без них смог, но теперь точно нет. Один не смогу, ясно? Поверх его холодных рук Чонгук кладет свои, горячие — младшему в больничной одежде на ветре прохладно, но тренированный организм спасает. Тэхена же, привыкшего проводить свободные вечера за аниме, а не в качалке, одетого куда теплее Чона, пробирает. — Мы все еще можем быть близкими друзьями. Чонгук предлагает, ведь много об этом думал, запрещая себе надеяться на большее. Ведь, кажется, это неплохое решение — они все равно будут рядом, вместе, без всякого риска заражения. Тэхен его идей не разделяет. — Друзьями, которые хранят друг другу верность? Или ты будешь не против, если я найду себе парня? Чонгука это больно режет, хотя он знает, что Тэхен не станет. Он крепче сжимает его ладони и слабо улыбается, принимая поражение. Его хен оказывается такой напористый и храбрый — Чонгук уверен, любой боялся бы таких отношений. — Мы могли бы, — Гук мнется, понимая, что пути назад не будет, — попробовать, но только… Тэхен не дослушивает. Он зацеловывает щеки младшего, мешая ему говорить и думать, мешая ставить условия. Кожа Чонгука на глазах окрашивается в цвета осени — принимать поцелуи от своего парня оказывается и слишком смущающе, и слишком прекрасно. Но все еще слишком мало. Даже тогда, когда у Чонгука есть Тэхен, он все еще ему нужен.