Цветок Зла

      Где та самая грань, после которой следует отчаяние? Можно ли измерить ее в шагах, в количестве мыслей, в миллилитрах слез и выпитых бокалов виски? Есть ли у нее цвет, ширина, осязаемая суть или звук? Почему, лишь достигнув этой самой необъяснимой грани, мы утрачиваем всякую надежду? Упадок духа, все сильнее накатывающее ощущение безнадежности, и точка пройдена. Ты отчаялся.       Как избежать этого самого тягостного чувства, напрочь лишенного жизни? В нем — и в тебе самом, — больше не остается позывов к светлому. Ты уже не смотришь вперед, надеясь отыскать луч маяка. Кажется, что оно не имеет конца, как безбрежное море, простирающееся за горизонт, который с каждым шагом все отдаляется.       Я чувствовал, как оно подступало с каждым днем, и — только оглядываясь назад, я это понимаю, — как затягивало в болото, в котором не было ничего, кроме холода и смерти. Я не сдавался на милость удручающим мыслям — старался бежать от них, изолировать разум, чтобы ни одна из них не просочилась за пределы периферии сознания.       Когда твой любимый человек болен — разумом или телом — это причиняет страдания. Ты не знаешь, что мог бы для него сделать, чтобы успокоить, облегчить боль, хоть ненадолго приласкать распадающегося на части родного и близкого. Когда ты сам разлагаешься, представляешь собой высушенный морально и физически труп, намного легче переживать, чем видеть, как подобное происходит с тем, кто для тебя — жизнь.       Видеть, как разум с каждым днем покидает Уильяма, как тело становится клеткой, было невыносимо. Он отталкивал меня, старался бежать, укрыться от всего мира и от меня в том числе. И я не винил его за это. Я знал, что забитое животное сворачивается в клубок в своей норе, огрызается и рычит, когда к нему стараешься приблизиться. Я не был глупцом, прекрасно все понимая. А потому единственное, что я мог — наблюдать, быть поблизости, ожидая, когда смогу понадобиться, и стараться обратиться к нему, когда он стал бы меня слушать. Протянуть руку, как если бы ты старался коснуться дикого зверя, нельзя резко и самонадеянно — откусит. Вы явно замечали за собой, что если хотите приблизиться к кому-то или чему-то опасному, то стараетесь стать мельче, безопаснее. Именно так я старался поступать с Уильямом — казаться мельче, дальше, быть на периферии его сознания и поля зрения, чтобы он просто чувствовал меня рядом. Просто чтобы знал, что я с ним.       Чувство вины меня не снедало, но я чувствовал его явственно, особенно, когда очередная жертва становилась новой историей в еженедельных новостях. Я не позволял этому чувству брать над собой верх, отдалялся от него, запирал где-то в глубине, чтобы оно не тяготило и не раздражало — оно ничем не могло помочь в сложившейся ситуации. Все, что происходило — цена моего своевольного решения. Все, что я мог делать, я делал. Я не ушел, не оставил его в одиночестве, и не собирался оставлять, сколько бы раз он ни бросал мне в лицо, что я сделал его таким, что именно на мне лежит ответственность за то, что с Уильямом происходит. И я встречал все это лицом к лицу и не собирался сбегать.       Подумайте о том, что такое любовь. Для меня это не страсть и не влечение. Любить физически своего партнера — приятная часть жизни, желание доставить удовольствие другому человеку, получить собственное и прочувствовать жизнь еще ярче, когда в голову происходит выброс гормонов счастья и радости. Сексуальное удовлетворение это, пожалуй, последнее, что меня заботило в отношениях с человеком. Правда, пришло это только с годами. О моей юности полной любовниц и детей вы уже знаете.       Любовь — это преданность и готовность защищать ценой самого себя. Это решительная забота, понимание на уровне выше физического, когда нет нужды договаривать слова и даже задавать вопросы. Я определил для себя любовь именно таким образом.       Утопать в партнере всей своей личностью — глупость. Но принимать его как неотъемлемую часть своей жизни — для меня нет. Ты выбрал человека, и человек выбрал тебя. Правда, многие союзы держатся на первичной влюбленности, на страсти и вожделении, какие-то — на расчете, но я уже давно выбрал его и умом, и сердцем.       Я никогда не был влюблен в Вильгельма или Уильяма, как юноша или девица влюбляются друг в друга. Сперва был интерес, и лишь потом — желание разделить постель, чтобы прикоснуться и чтобы понять. Я ревновал с первого дня, когда он снискал расположение при дворе. Его разум, его взгляды, его личность были настолько удивительны, что я просто не мог остаться равнодушным. А потом он стал частью меня, словно всегда был рядом, словно был составляющей моей семьи и жизни вечно. Интерес, восхищение и уважение — это еще не любовь. Но ее возможная основа.       И когда он стал частью моей жизни, моей единственной семьей — я осознал, что именно за этого человека я пойду умирать, что с ним я до самого конца. Это был мой выбор. Моя преданность. Моя абсолютная любовь в принятии в себя и в свою жизнь этого человека.       Я мог не понимать его до конца — его верований и принципов жизни, но я пытался. Я всегда старался его понимать и быть рядом, чтобы уберечь, защитить и позаботиться. Назвав Вильгельма — а после и Уильяма — своим, я ни при каких обстоятельствах не собирался отказываться от своих слов лишь потому, что отчаяние все явственнее подступало к границам моего сознания, пока Уильям не приходил в себя.       Неприкаянный, потерянный, одинокий — запертый в собственной голове — переставал существовать как личность и становился полноценной болью, ненавистью к самому себе. Он, переполненный ими до краев, выливал на меня злобными словами, резкими жестами и даже рукоприкладством все свое отчаяние, которое не был в силах переносить. Уильям не помнит, как после всего этого приходил ко мне и рыдал.       Я укладывал его, как ребенка, в соседней комнате — нашей комнате, ведь спать я ушел в другую, — поглаживая по волосам и иногда наигрывая что-то на рояле из найденных в доме произведений, под которые его сон мог стать немного спокойнее. Я прикасался к нему, как с заснувшему зверю, поглаживая и успокаивая, когда он не мог меня укусить, просто чтобы он понимал — я есть, я рядом.       Ведь так много значит это понимание, что с тобой тот, кто защитит тебя, невидимо, но стойко. Когда ты чувствуешь, что ты не один, ты можешь продолжать двигаться дальше. Я не мог ему помочь словами, не мог запереть в доме, когда Уильяму вновь хотелось убивать. Человек — даже подобный мне — не в силах остановить разбушевавшегося зверя. Но этот зверь хотя бы мог вернуться в свое логово, где его ждали, и где он, устрашившийся собственной силы и ярости, мог стать беззащитным, потому что был дома. Потому что его было кому защитить.       Я не мог защитить Уильяма от него самого. Я не мог вернуть ему былую ясность ума и силу сознания, но мог обещать в доме спокойствие. Хотя бы ту самую малость, которая была ему все-таки необходима. Со своей стороны могу сказать, что ему становилось лучше. Убивал он уже с осознанием, что делал, шел на поводу у своей если не жажды, то скуки — зверь без движения, зверь рассержен, зверь выходит на охоту.       К сожалению, рациональная часть Уильяма — да и вся его человеческая сущность, — все еще отрицала убийства. Он не справился с принятием вынужденной расправы ради утоления голода, что и говорить о серийных нападениях, учиняемых им в Лондоне и его окрестностях. Убийства с каждым разом становились реже и менее кровавыми, Уильям приходил в себя быстрее, хотя все еще старательно занимался самобичеванием, находясь у камина в нашей спальне.       Я посмел надеяться — нелепость — на то, что вскоре ему удастся вернуться к себе самому. В конце концов прошел к тому моменту уже месяц. Месяц, казавшийся адом.       Мы всегда разговаривали ранним утром, когда он ложился спать, убаюкиваемый моими поглаживаниями по волосам. И потом он спал так долго, до самой ночи, чтобы все повторилось вновь. У него выпадали из памяти наши разговоры — либо он просто не захотел их запоминать. А до убийства и после мы не разговаривали вообще. Лишь на той самой границе сна и яви, когда он был абсолютно беззащитен.       Каждый день я боролся с самим собой, чтобы чувство вины меня не парализовало. И если вы думаете, что это было просто — вы никогда его не испытывали в полной мере. Даже мне самому казалось, что я не делал ровным счетом ничего, чтобы облегчить его участь. И только сейчас, почти сто двадцать лет спустя, я могу проанализировать свои поступки и поведение. Я казался себе бесполезным и жалким, лелеющим мысль, что я отвратителен, что мне нет места на этой чертовой земле, потому что я сотворил с Уильямом такое. Но даже тогда я знал, что я не имел права на слабость, на самобичевание и на ненависть к себе. Я должен был стать точкой притяжения, маяком, стеной и опорой — тем человеком, с которым он бы чувствовал себя хоть немного в безопасности, человеком, который бы олицетворял для него дом.       Самонадеянно? И пусть кто-нибудь попробует мне доказать, что у меня это не получилось. И тогда я просил бы, на что вы готовы для человека, которого любите, если ваши слова не пустой звук, а осознанное признание его частью вас самих.       И этот человек, ныне мой супруг, был и остается для меня всем.