Цветок Зла

       — Вы так удивлены?        — Немало. — Голос Джонатана звучал неуверенно.        — Играете?        — Нисколько. — Выражение его лица перестало выражать спокойствие.        — В чем тогда правда? Если это — не игра.        — У каждого из нас она будет собственной.       Я был удивлен и искренне старался понять, почему Уорренрайта так всполошил мой поцелуй, и почему он говорил загадками, но спрашивать вновь не стал. Мы выпили чай и побеседовали о каких-то самых обыденных вещах: политика, погода, скачки. Он держался поодаль, но не выказывал отвращения. Скорее, был обескуражен моим поведением. Впрочем, я не особо хотел заморачиваться на этот счет. Джонатан был человеком до крайности интересным, поэтому я рассудил, что наилучшим образом стоит строить разговор по его желанию, нежели по моему. Все-таки гость в доме диктует правила. Было бы особенно некрасиво ставить его в неловкое положение.        — Так что вы думаете на этот счет?        — Мне мало интересно будущее Англии, полковник.        — Тяготеете к своей родине сердцем?        — Румыния всегда будет мне ближе.        — Так или иначе, мы все — часть старого света.        — Вы в этом так уверены? — Его усмешка была несколько жесткой.       В таком разговоре и настроении Уорренрайт казался совершенно чужим, жестоким и даже опасным — я встречал таких людей и раньше. Они заставляют не только испытывать страх, но и трепет. Но оба этих чувства мне были недоступны. Я явственнее ощущал напряжение между нами, и оно было откровенно говоря ни сколь не об эротизме.        — Уильям — ваш любовник.        — Вы осведомлены и так.        — Едва ли это могло укрыться от чужих глаз.        — К чему разговор?        — Все столь печально, что вы здесь?        — Вы пригласили.        — Вам здесь дурно?        — Подобный разговор — не честь.        — Прошу прощения.       После моей несдержанной выходки изменилось его отношение. Разговор потерял былую легкость, Уорренрайт больше предпочитал курить, нежели разговаривать, смотря на меня не столько с недоверием, сколько с напряжением. Ему разговор, очевидно, не нравился.        — Вы останетесь?        — На ночь? — Джонатан посмотрел на меня, а потом на часы. Время клонилось к вечеру.        — Если угодно.        — Меня будут ждать дома.        — Не останетесь на бокал бренди?        — Не откажусь, но попрошу подготовить экипаж к одиннадцати, если вас не затруднит.        — Не затруднит.        — Благодарю.       После бренди, казалось, разговор стал клеиться намного лучше. Джонатан подобрел и был готов так или иначе вести беседу. Из голоса пропало недовольство. Он не казался человеком, подверженным влияниям и настроениям, но, видимо, я задел что-то особенное в его душе, когда завел разговор об Уильяме Холте. Это была самая дурная идея.       Джонатан охотно рассказывал что-то о румынских реалиях жизни, о верованиях своей страны и об общем укладе, и мне иногда казалось, что в его речах звучала скрытая ностальгия, легкая тоска по старым временам. Уорренрайт рассказывал ладно, его можно было слушать часами — приятный собеседник и, пожалуй, достойный оратор. Я был уверен, что он мог говорить и за ним шли бы на войну, на празднование, ему бы действительно внимали. У Джонатана был приятный голос, а под его речи, пускай и очень интересные, я чуть не задремал.       Внезапно почувствовав усталость, я все-таки заснул. На часах было уже ближе к полуночи. Сквозь сон я слышал чьи-то голоса и шорохи, но мне никак не удавалось открыть глаза. Неужели алкоголь и непривычная, взявшаяся из ниоткуда усталость, меня так сморили, что я погрузился в сон на софе в гостиной? Конечно, у камина было тепло и уютно, но не мог же я настолько сильно устать. Я и так провел весь день в постели, отключаясь и просыпаясь раз от раза.       Впрочем, промелькнула мысль, что я мог простудиться, а потому мой организм требовал отдыха больше, чем обычно, предчувствуя возможную бурю лихорадки и кашля, что сопровождали любую мою болезнь. Где-то вблизи я вновь услышал голос своего гостя, но все не мог разобрать, что же он говорил. Слышал мерное тиканье часов, треск поленьев в камине, даже постукивание соприкасающихся кусочков льда в бокале с бренди. Но слов не понимал. Только тягучую, мелодичную речь на совершенно незнакомом мне языке.       Она напоминала ритуальное песнопение, но не такое, как у африканских народов, у древних племен, которых не коснулась длань прогресса, а нечто мистическое, но очень красивое и возвышенное. Язык, не похожий на латынь, не похожий на греческий, ни на один из других языков, которые я слышал. Он был нежным, где-то шипящим, где-то и вовсе выражал сплошную эмоцию.       Я услышал, как пробило полночь — напольные часы в углу зазвучали так громко, что все-таки разбудили меня. Мир вернулся очертаниями, сперва черными, приглушенными в медовых тонах от огня из камина, но потом пелена рассеялась и я увидел своего гостя, который так и не покинул особняк в одиннадцать. Вместо этого он сидел в одной только рубашке с закатанными рукавами, смотрел на меня и пил, прикладываясь к бокалу с бренди раз от раза. Бутылка на столе опустела больше, чем на половину, но Джонатан не выглядел пьяным. Хотя, честно признаться, такое количество алкоголя могло взять даже самого матерого пьяницу. Мне не казалось, что Уорренрайт им был.       Голубые глаза смотрели пронзительно. Мне даже хотелось спрятаться от его взгляда, хотя я не пасовал ни перед трудностями, ни перед вражескими солдатами, и тем более не собирался этого делать перед ним — человеком, которого я хотел. Правда, было в нем что-то дикое. Волчье. Как если бы я повстречал в горном лесу зверя, выжидающего, чтобы напасть. Это было так странно — видеть настолько синие, светящиеся глаза, словно фосфорные.       Я пересел, чтобы опираться спиной о подлокотник софы, смотря на Уорренрайта, все еще пьющего из бокала и глядящего на меня зверем. Я чувствовал от него такую опасность, что у меня аж дух перехватывало. Он спокойно сделал глоток — его кадык резко дернулся, и он поставил бокал на стол, не придерживая его пальцем, что стекло встретилось со стеклом со звоном. Я дернулся. Он набросился.       Сильные руки сжали плечи так, словно бы старались сломать кости. Его пальцы впивались в тело настолько жестко, что я ощутил откровенную боль. А он не переставал смотреть, склонив голову, то ли с интересом, то ли с приторным раздражением. Я постарался дернуться, но Джонатан держал так, что я не мог сделать ни одного движения. Он начал пугать не на шутку. Я не был боязливым, право слово, но подобное состояние, когда человек может вытворить все, что угодно — хоть всадить тебе в горло осколок стекла, не добавляло уверенности в ситуации. Уорренрайт отпустил мои плечи, и я даже смог вздохнуть. Оказалось, я надолго задержал дыхание. Вздох оказался болезненным. Он свел грудную клетку болью.       Он расстегнул мою рубашку. Сделал это так легко и просто, стаскивая ее с плеч, но не снимая до конца. Джонатан все сделал сам. Раздел меня и себя, но не прерывал взгляда — по крайней мере старался этого не делать, хотя порой ему приходилось опустить глаза или отвести взгляд из необходимости. Он завоевывал. Брал на абордаж. Как ни назовите. И не терпел возражений. Я и не возражал.       Это был совершенно другой человек, нежели несколько часов назад. В этот раз он был куда более сдержанный, даже холодный. Хотя его нутро было горячим, а движения быстрыми, и он позволял держать его ладонями за бедра, я осознавал, что вел именно он, и я подчинялся его желанию. Но было бы ложью сказать, что этого желания я не разделял. Я не думал о том, что мы были в гостиной, и что прислуга могла нас увидеть. Мои мысли и вовсе не возвращались к насущным вещам, вполне логичным, которые должны были иметь значение, но не имели.       Он весь был один сплошной животный инстинкт. В какой-то момент я даже закрыл глаза, чтобы не смотреть в эти светящиеся радужки. Вы вряд ли когда-нибудь видели нечто подобное, я уверен. И как же я был удивлен, что человек, который изображал едва ли не оскорбленную невинность, сам занялся со мной прелюбодеянием вновь, не ожидая ни ответа за, ни ответа против. Его движения были уверенными — Джонатан даже не разделся. Избавился лишь от брюк. Но, стоило бы сказать, что в постели он был умел. Действительно хорош.       Это могло показаться взаимным использованием, но, впрочем, я готов признать, что все отношения в мире это взаимное использование, и сексуальное удовольствие тому лучший пример. Меня не мучила совесть за то, что я знал, как потрясающе и горячо его нутро обхватывало мой член, и как восхитительно было кончать в его тело. Грубость, согласен. Зато ни грамма фальши. Фальши, к которой так привыкают люди, состоящие в отношениях ради плотских удовольствий или морального удовлетворения. А то, что с Джонатаном можно было хорошо и интересно поговорить, было большим плюсом. Найти достойного любовника с интеллектом и схожими вкусами или же умениями в постели это удача, если не провидение.       Мне нравились движения его сильных бедер — они заставляли меня тяжело дышать, а член пульсировать. Мне нравился его голос, когда тот говорил, рассказывая истории чужестранной культуры. Мне нравился его рот, который целовал то мягко, то страстно и жестоко. Мне нравились движения его рук — они были аккуратными, сдержанными и выверенными, а сами кисти — красивыми. Мне нравилось в нем столь много, что я, кажется, не видел ничего настоящего.       Если это и был он настоящий — я мог только желать, чтобы ничто из этого не заканчивалось. Несмотря на то, что к рассвету он исчез из моего дома, как фантом или вовсе мираж.