Цветок Зла

      Я не могу найти научного объяснения, почему человек, падая, встает и идет дальше. Какая сила заставляет его вновь подняться? Какие мысли кроются в голове? Какая вера ведет его вперед, если он во что-то да верит? Я постигал мир собственным наблюдением. Всегда все ставил под сомнение, хотя иногда и задумывался над тем, что в разы проще принять что-то на веру. Но у меня никогда это не получалось. Кажется, я физически не мог верить во что-то не доказанное. Философия, религия, искусство были мне интересны на уровне эстетики. Любовь, понятие души и смысла жизни я искренне отрицал. Несмотря на все то, что мне довелось пережить, я и сейчас отрицаю многие вещи. Но, возможно, в меньшей степени.       Я всегда шел по намеченному пути, чего бы мне это ни стоило. Я знал, куда хочу прийти, видел варианты развития событий, равно как и разветвления моих путей, но всегда знал, что мой путь — только вперед. Может, так не кажется из предыдущих глав, но это действительно моя правда.       В те дни, после услышанной мелодии, сочиненной для меня Джонатаном, я стал думать. Меня так сильно захватывали мысли, что это помогало отойти от постоянно возвращающегося в мысли голоса моего Демона. Он пытался подавить мою волю, но до поры до времени мне удавалось его игнорировать — его голос был навязчивый, пронизывающий сознание, вызывающий как минимум отвращение, но я его не слушал. Голос моих настоящих и здравых мыслей перекрывал этот поток бушующего и съехавшего сознания. Честное слово, господа, это казалось шизофренией, но я совершенно не был уверен, мог ли ей быть болен уже мертвый человек, ставший вампиром, да и других позитивных и негативных симптомов у меня не было.       До середины февраля все было достаточно спокойно. Аж чертовы две недели мне удавалось терпеть постоянные насмешки и истязание собственного разума. Он гневил, он раздражал, и все, на что были направлены мои силы, это избежание дичайшего конфликта в голове. Мне было даже не до голода — настолько эта дрянь в моих мыслях меня раздражала. Я перестал спать, но чувствовал себя при этом достаточно неплохо, что уже улучшало картину моего существования.       В общем-то я пришел к выводу, что ничто, кроме моей воли не может помочь мне стать — или остаться, как посмотреть — самим собой. И мне стоило ее усердно тренировать. С чего-то я решил, когда начались наши отношения с Уорренрайтом, что он сможет помочь мне идти по жизни дальше, что я могу на него положится — это действительно так, — но я абсолютно инфантильно решил, что он будет решать мои проблемы, как мамочка. Это было самое глупое и несуразное мое решение, или вывод из той заботы, которой Джон меня окружил. Как ни посмотреть, я полный идиот. Абсолютное великовозрастное дитя, которое буквально село на шею пусть и сильному, но все-таки ничего мне не должному человеку. Тот факт, что он в целом был не против решать что-то за меня, картины не менял.       Я ведь был даже тогда совсем не дурак, но в некоторых жизненных аспектах вел себя как полное дури и максимализма малолетнее дитя, которого не устраивало то и се, и которое отыгрывалось на своем близком человеке. Отвратительно, правда? Вообще не могу поверить, что он смог терпеть меня столько времени, а потом взять в мужья. Кошмар какой!       Я сильно отвлекся. К тому моменту февраль уже перевалил за половину, когда меня накрыло снова. Я держался. Честно держался! Для тех полутора месяцев две недели без убийств были сродни долгожданному отпуску или амнистии, но я рано радовался. Точнее, я вовсе не радовался — я чувствовал, что что-то обязательно произойдет. И произошло.       Буквально на несколько мгновений я прислушался к тому, что говорил мне голос в голове. Это были жестокие и противные вещи: он твердил, что я ничтожество и слабак, и что я не имею никакого права на существование, поскольку не могу сделать и простейшего — убить ничего не значащего человека и наконец-то утолить голод. Демон в выражениях не стеснялся, но этим самым усыплял бдительность, поднимал волну негодования и раздражения, а потом и вовсе откровенно злил. Это не просто выводило из себя. Это поднимало такое бушующее пламя ненависти к себе самому и к тому, что со мной стало, что я становился откровенно говоря безумным. Я был в крайней точке кипения. И умом я прекрасно понимал, что это ненормально и я должен с этим бороться, но гнев во мне набирал обороты, становился все сильнее, жестче и безудержнее. Машина моего мертвого тела была готова на любое убийство.       И я напал на самого ближайшего, кто был в моем окружении. Вы ведь уже догадались, верно, какую подлость я совершил? Я и раньше нападал на него. Кричал, мог поранить, но никогда это не заканчивалось ничем особенно страшным, но каждый раз от себя мне было так отвратительно и мерзко, и хотелось исчезнуть, перестать навсегда существовать, ведь я не имел на это право.       На другое я не имел тем более. Джонатан смотрел на меня, выжидал. Он очень тонко угадывал мои состояния, но это ему не помогло до конца, видимо, осознать масштабы проблемы. Смотря на него не своими глазами, говоря ему не свои слова, я наступал — все происходило в гостиной, где он что-то читал. Джон пятился, я — наступал. Он не мог меня атаковать сам, не мог причинить мне боль. Но я ему более чем мог.       Разум исчезал вспышками — перед глазами картинка была нечеткой, голос в голове практически кричал. Я не мог разобрать был ли то мой разум или же воспаленное сознание, которое я окрестил Демоном.       Он сделал шаг назад — я вперед. Мы двигались по кругу, но в какой-то момент мне это попросту надоело и я бросился на него.       Вспоминать это тяжело и стыдно.       Я прокусил Джонатану горло и плечо. Его кровь во рту ощущалась приятнее любой другой. Но меня интересовала не она. И хотя мои зубы разодрали плоть так, что она сама текла мне в рот, я пытался добраться до куда более важного органа — до его сердца.       Джонатан держал меня, старался по крайней мере, вцепляясь мне в горло и плечи. Он пытался скинуть меня с себя, но такая дикая и непонятная сила внутри меня, которую я совершенно не мог сдерживать, была неуправляемой. Единственным, что билось в моей голове, было — сердце, я должен принести его в жертву Демону, и тогда он отступит. Тогда он перестанет.       Но я подчинялся этому безумию, не понимая, что я в тот самый момент, когда причинял Джонатану боль, уничтожал себя самого.       В какой-то момент Уорренрайт меня отпустил. Его руки перестали сдерживать мои плечи. Сперва мне показалось, что он решил сдаться мне на милость, отчего Демон в голове возликовал. Но когда мой голод крови был утолен — кровь Джонатана была питательнее и приятнее на вкус любой другой, — и безумие притупилось, я понял, что сотворил.       Джон отпустил меня потому, что ему было настолько больно, что он больше не мог меня держать. Он лежал передо мной на полу и переживал мучения. Его глаза были закрыты, голова откинута в сторону, и шея была так сильно напряжена. Тело дергалось, заходилось в мелких судорогах. Шея не просто кровила, а была разворочена моими зубами, как и плечо.       Я прокусил его, разодрал до кости. Я видел тонкую полоску среди ошметков плоти. Это была его ключица. Смотря на то, что я сделал, во все глаза, я совершенно не знал, как и что теперь делать. Меня накрывала паника. Она накатила, как волна, как беспощадное цунами. Я закрыл окровавленный рот руками, к горлу подступило рыдание, и слезы хлынули из глаз, сдерживаемые и горячие.       Время показалось вечностью, пока Джон не открыл глаза и не повернул голову в мою сторону, хотя это далось ему не просто с большим трудом, но с болью, что он вновь весь дернулся. Он посмотрел на меня не читаемым взглядом. Молчал около минуты, а потом сказал. Очень тяжело, выдавливая из себя каждое слово на пределе слышимости:        — Убирайся.        — Я должен как-то…        — Уйди в свою комнату. Сейчас же.        — Тебе нужна…        — Мне нужно, чтобы ты ушел!       Он разозлился, чуть ли не закричал, но голос его не слушался и он захрипел, но потом спохватился и лицо его выразило нестерпимую муку.       Я не посмел с ним спорить. Поднявшись, на негнущихся ногах я вернулся в свою комнату и сел на пол, смотря в никуда. Я сделал страшное. И я стал думать о том, а что если бы я его на самом деле убил. Ведь он даже не смог меня остановить. Тот, кто всегда был сильнее любого, кто был для меня самым надежным, незыблемым и вечным.       Я слышал, как он вышел из гостиной и прошел в ванную, и провел там не меньше получаса. А потом просто лег спать в той самой гостевой комнате. Времени было около одиннадцати вечера. Джон встал только несколько часов назад, и то, что произошло, лишило его сил.       Зайдя в ванную я увидел раковину, полную розовых прозрачных капель. Он старался смыть кровь до конца, но не получилось. Рубашка валялась под ней, также залитая красным. Я поднял ее и сложил. Правда, ее оставалось теперь только выбросить. Аптечка, которой годами никто не пользовался, осталась стоять на небольшой полочке под зеркалом.       Я смотрел на все это и понимал, что, вероятно, это было начало конца. Моего существования или наших отношений, я не знал, но ровным счетом разницы не было никакой.