Предать огласке

Самое комичное в том, что Кэсс говорит абсолютно серьезно, а для нее это редкость. Не играет роль заводилы и тупицы, а шпарит свою правду как взрослый, мать ее, человек. — Ты можешь уже успокоиться? — переворачивает она пустой стакан вверх дном, чтобы Гаррет больше не наливал, и упирает в дно палец. — Отстать от него? И жить своей жизнью? Не то чтобы Аркейд не рассматривал такой вариант. Рассматривал. Как один из невозможных, порожденных его паранойей. И сердце у него теперь ухает в пятки, а на смену тревоге приходит бешенство, подступает к горлу мягко и неотвратимо, и горячо. Кэсс почти трезвая, но проницательности ей это не прибавляет, поэтому она продолжает. — Он сам способен принимать решения, где ему быть и с кем, и если он не зовет нас сейчас — значит, мы ему не очень-то и нужны. У тебя что, нет других дел? Ты еще не привык к тому, что Ленни может сверкнуть пятками и исчезнуть на месяцок-другой? Или он раньше тебя надолго не оставлял, что теперь такой отходняк? Отходняк — вот так слово. Право, гладит Аркейд по краешку собственного стакана с виски, неужели он шел искать в Кэсс поддержки. Сейчас, когда даже Вероника вполне смирилась с их долгосрочным отпуском и засела в Школе, а Бун вполне добровольно занял пусть и временно, но должность вышибалы на Стрипе. Кэсседи, сыто и весело проводящей деньки при Гарретах уж точно не больше других обрыдла эта душащая Аркейда тема. Где Ленни. Почему он так долго. Теперь, через столько недель и мыслей ставшее скорее: «почему он меня бросил здесь?». Уже «меня», а не «нас». Кэсс закуривает, а он отпивает обжигающего виски и вместе с ним сглатывает и свою гневную отповедь. — Почему не могу жить своей жизнью, — только и говорит. — А она есть у меня вообще? В шумном дымном помещении его уход и замечают всего двое, Кэсс и Гаррет. Оба просто провожают глазами, а когда дверь за ним закрывается, Кэсс обратно переворачивает свой стакан, и Гаррет ухмыляется. — Док смурной хуже обычного, как бы не застрелился, — говорит. Кэсс фыркает, опрокидывает в себя выпивку. — Точно не сейчас. Сначала ему придется хребет отрастить и яйца, а потом уж что-то такое серьезное проворачивать. Во Фрисайде не найти спокойного угла, а для неспокойных у него слишком дрожат руки, стрелок никудышный, да и голова не то чтобы ясная. Идя по разбитым, тонущим в сумерках улицам, он то и дело видит перед собой не этот бедлам, а все то прошлое, оборвавшееся с уходом Ленни. И воспоминания эти сейчас все ценное, важное, что у него есть. Даже эта шуршащая банка Эд стал важен, потому что ни во что не вгрохано столько времени и сил Ленни, как в этого робоглаза. И все это Аркейду нужно и жизненно важно, и неясно, чем это заменить — и можно ли. Есть ли хоть какой-то вариант сублимации всего что кипит, накипает, перерождается и отмирает в нем. Херня только в том, что по прошествии такого короткого — в разрезе средней человеческой жизни — времени, Ленни так остро, так позарез оказался нужен только ему одному. Бен спокоен и улыбчив, а Аркейд не испытывает ничего, встретив его во дворе у палаток с ожидающими врача страждущими. Колотая рана бедра и то, что он знает Аркейда (удивительно, когда благодаря Ленни его знает в Вегасе каждая собака), а тот даже его помнит — все это помогает ему получить помощь без очереди. Пока Аркейд обрабатывает рану, Бен осторожно интересуется о Ленни. Они могли поговорить о чем угодно — уж с тактичным стариком Беном, с его вежливой манерой речи и тоннами пикантных историй… Да хотя бы о том, откуда у Бена такой замечательный чистый костюм, теперь локально запачканный кровью. Но Бен спрашивает совсем не то, совсем не так — а, получив резкий короткий ответ, вопреки своей тактичности, стекает в рассуждения. — Как интересно получается, — почти шепчет он, в промежутках охая от боли, но нити рассуждения не теряя. — Всех, кого встретил, он развел по своим и местам и оставил, чтобы жили своей жизнью дальше. Правильнее уже, счастливее… Есть у него какое-то чутье, чтобы определять, когда и кому он нужен, и как человеку помочь. А потом он уходит к другим. Всех оставляет на их местах, всем эти места подобрав. — Молодец какой, право слово, — язвит Аркейд и с подспудным ощущением, что надо бы заткнуться, продолжает. — Ох уж это его чутье, только вот что-то не возвращается он к тому, кому нужен. Пронзает Бен молниеносно, а вот Аркейд его ответ понимает только позже, когда пелена гнева сходит. — Не бывает худа без добра. Нужно уметь ждать. И уметь не извести себя этим ожиданием. Ах ну да, думает Аркейд, гениальная философия. Как раз то, что ему сейчас нужно. Бен смотрит на него так…свысока, кажется Аркейду тогда. Как все те люди, кто могут просто жить себе дальше, ни в каком Ленни больше не нуждаясь. И это злит, и Аркейд нарочно резче затягивает шов, чтобы Бен хотя бы так стёр это мерзкое выражение с лица. И не дает задать еще дурацких вопросов или продолжить эту демагогию — спрашивает сам, кто это так пырнул велеречивого мачо. Но это снисходительное выражение лица так и стоит перед глазами. То, что выражало оно далеко не надменность он тоже понимает позже. Когда вспоминает, что так смотрел Бен на Ленни в единственный раз, когда Аркейд имел счастье застать их вместе за разговором. На Аркейда так разве что Джуда смотрел когда-то очень, очень давно — ему и идентифицировать поэтому было так сложно. Опознать в этом взгляде участие, отеческую, что ли, нежность. Сострадание может еще. Но пока ему действительно не до того. Он возвращается к пациентам, он хамит Джулии на ее требование идти смотреть очередные бесполезные пробирки для бесплодных исследований, и остается со страждущими его участия и его скальпеля — чтобы отвлечь себя хоть как-то. Чтобы ощущать хоть какой-то смысл. Среди людей, со скальпелем или бинтами в руках, по локоть в крови или гное — ему некогда падать в себя. Некогда перебирать сотни «а если», всегда возвращающихся, приходящих к одному и тому же. Он знает, что над своими бесполезными бумажками и пробирками только об этом, зависнув, невидяще глядя, час за часом и будет думать. Что, если Ленни не вернется. Что, если он Ленни больше не нужен в том качестве, в той роли, к которой так привык? Смирится ли он со своей новой ролью? Сможет ли дальше жить и пережить это. И людям, которых он с минимумом анестезии режет и шьет вроде бы больнее, чем ему. Одиночество, бывшее привычным теперь такое явное и удушающее, будто он впервые в жизни его осознал и от этого прочувствовал. И могут ли какие-то суррогаты — недо-любовники, недо-семья, недо-социальные связи, — заменить ему это, не имеющее названия, чем были их с Ленни отношения. Нужно уметь ждать и не извести себя ожиданием, думает Аркейд. Знать бы, не бессмысленно ли вообще ждать. Сообщение от Ленни, единственное, приходит в Форт как раз когда Аркейд в палатке говорит со связными. Помехи и голос, искаженный расстоянием, всего пара предложений — но у Аркейда колени слабеют. «Курьер Шесть — Мормонскому Форту, Аркейду Геннону» — хрипит передатчик, а Аркейд слушает сидя, уронив на колени руки и приоткрыв рот. — «Если ты волновался, не волнуйся. Не было связи. Скоро буду в Вегасе. Отбой.» — Смотри-ка, Ленни возвращается, — оживляется охранница, и замолкает, к Аркейду повернувшись. Тот только и находит сил, что рот закрыть. А потом и глаза зажмурить. Ему становится легче, хоть ожидание и делается чудовищным. Дрожат руки. Невозможно хоть на чем-то сконцентрироваться. Не спится. Он совершенно бесполезен — и так проходят пять долгих дней. Депривация сна доводит до кратковременных провалов в восприятии, потом он начинает вырубаться на ходу или полуслове, и Джули закрывает его в башне, поручив мальчишке из ханов, все еще питающему к Аркейду, как спасителю, благоговение, его стеречь. — Чтобы не бедокурил мне, — говорит Джулия. — И ничего хрупкого не трогал. Он, кажется, дослушал ее, но не запомнил даже, когда именно отключился. Зато проснулся в кровати на втором этаже в той же башне, и свет был потушен. Голова болела, и он тер лоб. Ногами было сложно двигать — давила странная тяжесть. Не сразу допёр, протянув руку и щупая, полностью осознал только когда разбуженный Ленни подтянулся повыше, перестав прижиматься головой к его боку и обнимать за ноги. Боднул все еще трогающую его по голове ладонь, удобнее устраиваясь. Несколько минут прошло, пока Аркейд вспоминал слова. — Ты вернулся, — сказал наконец. Потормошил молчащего и сопящего ровно Ленни, стиснувшего его за пояс и прижавшегося к груди, за плечо. Пока тот просыпался, пока сонно переспрашивал, Аркейд вспоминал сказанное Беном. «Возвращается к тому, кому нужен. Чувствует, к кому идти и что делать.» — Ты вернулся, — повторил он. — Я уже думал, что мне не стоит ждать. Ленни поворочался, потерся лбом Аркейду о ребра, и его тихий голос прозвучал глухо. — Да ну, как я без тебя. «Я без тебя» — проговорил про себя Аркейд. А не «ты без меня». — Меня же недолго не было, — продолжил Ленни. — Как связь появилась, сразу тебе маякнул. Ну? Неужели все было так плохо тут? Да нет, не плохо. Я просто узнал, насколько уязвим. И что больше никто не испытывает таких к тебе чувств. Что без тебя все наши друзья вполне могут жить. Как и весь мир вокруг. — Успел обдумать некоторые вещи, — прошептал Аркейд. «И прочувствовать», — добавил мысленно. — Я с тобой, — погладил его по спине ладонью Ленни. — Давай спать, док. Утром расскажешь. Но Аркейд то ли выспался, то ли эмоций слишком много. Гладил Ленни по голове и смотрел в темноту. Думал о «возвращается к тем, кому нужен». И о том, возвращается ли Ленни к тем, кто нужен ему самому. И не бывает ли это в конкретных случаях одним и тем же.