Убей меня, убей

По правде говоря, она испытывала к ней смешанные чувства. Настоящий букет: как основа — презрение, украшенное толикой понимания и смирения, немного, что очень странно, привязанности и определённо точно ярое желание уничтожить её, разорвать на части её тощее тело, предварительно заставив эту помешанную эгоистку мучиться от адской боли. Но ненависти среди всей этой смеси не наблюдалось. Как бы демонесса ни пыталась заставить себя ненавидеть причину своего заточения в этой тёмной прогнившей квартире на столь долгий срок — у неё не выходило. Совсем. Хотя это являлось веским поводом. А всё началось с рождения Аксиньи. Именно в тот момент демонессу приставили к только что появившейся на свет малышке. Как сейчас она помнила то мгновение, когда увидела её… Сощуренные глазки, так беспомощно и испуганно взирающие на этот мир, маленькие кулачки, молотящие всё и вся вокруг себя, три светлых-светлых жалких волосинки на крохотной головке и до жути пробирающий тонкий и звонкий голосок. Всё это её раздражало. Уже тогда она начала питать к своему человеку неприязнь. Но ещё более омерзительное чувство девушка испытывала по отношению к матери этого ребёнка. И причина для него также существовала. — Заткнёшься ты, нет?! Заебала! Лучше бы я сделала аборт! Лучше бы я тебя не рожала! — долгими бессонными ночами она выкрикивала эти и другие ужасные слова, пытаясь успокоить свою всё не утихающую дочь. Демонесса, вынужденная всегда находится где-то в тени, дабы не оказаться вдруг замеченной, с отвращением, растущим дённо и нощно в её душе, наблюдала за сей отвратительной картиной. Она ничего не делала. Просто смотрела. Даже в тот миг, когда мать била свою крошку-дочь. Девушка понимала, что всё происходящее ей абсолютно противно. Но изменить что-либо было ей не по силам. Она не могла ни уйти, ни вмешаться. Только и делала, что терпела растущее в ней желание сбежать оттуда поскорее. Однажды, в одну самую обычную ночь, случилось то, чего демонесса совсем не ожидала. И это заставило её выйти из тени на свет. Матушка впервые решила не мучать ни себя, ни свою трёхлетнюю дочку и просто ушла куда-то, оставив бедную девочку плакать в одиночестве. Лишь крикнула ей напоследок: — Отправить бы тебя, суку такую, в интернат, чтоб тебя там сгноили! Тогда-то брюнетка и покинула обратную гнилую сторону их холодного и враждебного дома. Ася стояла коленками у порога на полу и тихо скулила, облокотившись слабыми ручонками и лбом о недавно захлопнувшуюся дверь. Жалкая. Маленькая. Беспомощная. Хрупкая. Зависимая. Она только мешала своей маме жить полной жизнью… Девушка, испытывая интерес и чуждое ей доселе любопытство, осторожно подошла к ней сзади. Она начала разглядывать её, пытаясь запомнить каждую деталь, движения рук, мимику лица и короткие всхлипы, будто знала, что такой возможности ей больше не представится — и оказалась права. Это был первый и последний раз, до недавнего случая, когда человек и его демон находились настолько близко друг возле друга. Брюнетка склонилась над Аксиньей очень близко, вдохнула запах её белесых на то время волос, пахнущих детским шампунем и чем-то ещё, таким навевающим вселенскую тоску и ощущение безысходности, что внутри неё что-то очень тёплое впервые за всё время её существования в этом облике разлилось где-то возле сердца и, протекая по артериям и венам, больно кольнуло его. Она протянула вперёд руку и, едва касаясь, дотронулась до шеи девочки и странный электрический ток прошёлся по её тонким пальцам, даря не боль, а необыкновенное спокойствие и умиротворение. Как же сильно хотелось обнять и успокоить это дитя, подарить ему тепло, защиту и заботу… Мне просто её жаль… Ничего предосудительного в этом нет. Это жалостливое презрение. Девушка резко отдёрнула кисть и скрылась, словно её там и не было. И не зря, ведь наутро вернулась горе-мать со слезами на глазах и принялась обнимать и целовать свою малышку, просить у неё прощение и всячески пытаться вернуть себе её доброе расположение. Противно. Но как бы демонесса этого не отрицала — её собственный человек оказывал на неё сильное впечатление. Может, от того, что теперь она вынуждена была жить в тоске и совсем одна? Или есть ещё какая-либо причина?.. Тогда девушка не понимала. Быть может, и знала, но боялась в этом признаваться. Лишь говорила себе, а после уже ей: — Ненавижу. В то время, как её слова являлись неискренностью и чистой воды ложью. Все долгие годы она из тьмы и гнили глядела на эти обречённые отношения, в которых мать — собственница, возлагающая большие надежды на своего ребёнка и в тот же момент отвергающая его, и требующая при этом от него полного послушания, а дочь — слабая и бесхарактерная, не имеющая достаточно храбрости и сил для того, чтобы возразить своей родительнице или исполнить её же требования. Но. Кое-что она, всё же, давала своей матушке. То, что отличало её от многих. Слепую веру. И именно это впечатлило демонессу, поразило и заставило родиться в её душе странную и, казалось бы, совершенно необоснованную привязанность. И, не в силах с ней бороться, она пыталась её подавить путём ненависти. Но, к счастью или сожалению, у неё ничего не вышло…

***

— Тупая сука! — сквозь стиснутые зубы процедила Ася, неровно спускаясь вниз по лестнице. У порога стояли они. Настя и Алина. Две причины, по которым девушка теперь в таком загнанном состоянии. О, эти карие выразительные глаза, с такой любовью смотрящие в эти невинные лазурные. Шатенка положила ладонь на щёку своей возлюбленной и, чуть склонившись к её уху, прошептала что-то такое, от чего та густо покраснела и попыталась спрятать своё лицо где-то в складках элегантного пальто на груди у Анастасии. Какая красивая пара. Какой контраст между ними. Их внешний вид, поведение — такие разные, такие противопоставимые друг другу. Они — две противоположности, что когда-то притянулись. Это же обычное дело. Шаблон. Клише. Нечто нормальное. Ася не подходит своей бывшей ни по каким параметрам. Ведь для неё девушка должна быть такой же светлой, наивной, беззащитной и чистой, как эта маленькая худенькая белокурая девчонка. А Аксинья… А что Аксинья? Любое жизнерадостное существо рядом с нею станет подавленным и печальным. Никто не любит нытиков, даже если эти нытики тщательно прячут свои нюни и плачут лишь в уединении. Всё равно никому не нужны. Таким, как она, суждено умереть в одиночестве. Или от рук ненавидящего тебя демона… Ася кое-как преодолела спиралевидную лестницу и оказалась возле диванчика, на котором недавно происходил весь тот ужас, о котором она не хотела вспоминать. Аксинья бросила на него мимолётный взгляд и увидела там лишь Марину, с кислым лицом попивающую что-то из бумажного помятого стаканчика. Такого же, как и она сама. Но девушка подходить к ней не стала. Ей хотелось, конечно, знать, куда делся Серёжа, но не сейчас… Не сейчас. В её мыслях на данный момент только один человек — Анастасия. И только по направлению к ней устремилась Ася, огибая пьяных подростков и тех, кто постарше. — Настя! — попыталась крикнуть Аксинья и удивилась тому, как сильно охрип её голос. И даже так, через всё расстояние между ними в виде огромной гостиной и всего этого невероятного шума, та её услышала и медленно повернула голову на зов. В миг отразился животный или даже мистический страх на её резко побледневшем лице, которое стало чем-то напоминать светло-бежевую маску с оттенком серого. Какой отвратительный колорит. Маленькие губы Аси, при виде сего выражения, тут же искривились в презрении. И шатенка, очевидно, это заметила, так как сразу начала нервно топтаться на одном месте, пытаясь нашарить что-то в кармане пальто и усиленно делая вид, что не заметила свою бывшую. Но Ася была полна решимости. Она подошла к девушке почти вплотную. И по мере её приближения Настя всё больше и больше становилась похожей на наркоманку, у которой началась страшная ломка из-за нехватки наркотических веществ. — Привет, — хрипло поздоровалась Ася, скрестив руки на груди от неуверенности, вдруг охватившей её. — Здравствуй, — загробным голосом и с дёргаюшимся глазом ответила шатенка, стиснув ладонь Алины, которая единственная из всех присутствующих на пороге мило улыбалась, глядя на Аксинью. А после белокурая девушка вытащила руку из цепкой хватки своей второй половинки и жестом поздоровалась с Асей, игнорируя или не замечая взгляд Анастасии преисполненный ужаса. — Так это правда? — усмехнулась девушка, ощущая, как алкоголь вновь начал придавать ей былую храбрость. — Тебя, очевидно, только больные и привлекают, ведь так? — Захлопнись, — злобно прошипела Настя и на лице непонимающей ничего Алины отобразился испуг. — Обязательно. Только после того, как ты объяснишь, почему ушла тогда. Неужели, это была ревность, а? Как глупо с твоей стороны! Встречаться с кем-то, при этом, страдая от того, что у меня тоже кто-то есть. Да и ты сама меня бросила, а потом пришла, как ни в чём не быва— Ася хотела было продолжить вываливать всё то, что в ней копилось, на свою бывшую, но в миг оказалась прервана звонкой пощёчиной, оглушившей и заставившей её упасть на пол в приступе пронзительной боли. — Я же сказала, захлопнись! Она не должна слышать всё это дерьмо! Да, я любила, быть может, тебя когда-то и хотела всё вернуть, но это была минутная слабость! Больше я тебя не хочу видеть, слышишь?! Больше не хочу! Зачем ты вообще к нам подошла?! — кричала Настя, падая на колени перед лежащей на полу Асей. После девушка, очевидно, в приступе бешенства начала неистово царапать острыми ногтями лицо своей оппонентки, напрочь шокируя этим бедную Алину, совсем потерявшую осознание всего происходящего. — Ненавижу тебя! Ненавижу! — сквозь плотно стиснутые зубы проговаривала она, продолжая наносить увечья Асе, у которой на месте лица уже начало появляться кровавое месиво. Девушка слабо пыталась сопротивляться, но… Может, пусть… Так будет лучше. Почему нет? Давай, убей меня. Убей. Разве не этого ты хотела, Ась? И тогда, когда она тебя тыкала шприцами, оставляя царапины без шрамов. Душевная боль не лечится физической. Но от физической хотя бы можно умереть. Какие острые… Как иголки. Я этого заслуживаю, правда? Заслуживаю сдохнуть от рук человека, которого люблю. Или любила… «Всё только началось. Темнота вокруг, абсолютно чёрная, каким-то волшебным образом сгущается ещё больше. Как такое может быть? — Я говорю. Вата. Это чёрная вата. Она в ушах, она во рту, она в носу и даже в глазах. Моргать, шевелиться, двигаться не имеет смысла. Всё равно она бесконечна. — Ася, я тебя люблю, — кто-то шепчет сквозь слёзы. Кто ты? Кто меня любит? Перед девушкой из костей и жил вырастает Настя. Она черна, как дыра в космосе. И уши, и рот, и нос, и даже глаза. — Я люблю тебя. Я такая голодная. Накорми меня, — она открыла рот и из её рта полилась красная жидкость с чем-то чёрным, впоследствии ставшая мутной водой. Снова? Я знаю, что это. Знаю. Я это испытывала. — Накорми меня, пожалуйста, пока подо мной не образовалась лужа. Она размягчит пол и мы с тобой выпадем из этой реальности. Действуй быстрее. Настя широко раскрыла рот и он стал до невозможности огромнейших размеров, намного больше, чем её голова. — Накорми меня, — доносилось откуда-то изнутри. — Я говорю, — шёпотом повторила Ася, но не услышала. — Я не знаю, что делать. Я потерялась. Мне больно. Я не вижу, где реальность, а где вымысел. Где сны, а где фантазии. Ты не Настя, а просто что-то, что породил мой мозг. Неужели, я обрела самосознание? Аксинья почувствовала вдруг, что может шевелиться. Может говорить, слыша себя. Может вставать и ходить. — Прости, Насть. Но я больше не хочу кормить тебя. Не хочу отрывать себя по кусочкам.»

***

Разве жизнь — не тлен, Не боль, не страдания? Наш временный плен. Вечной муки терзания. Ненавистное солнце выжигает лицо, Хочу стать невесомой, улететь далеко. Там, где я не живая, где я без души, Сольюсь в танце лёгком, вроде балета, С прозрачным невидимым нам людям ветром. Где я смогу сердце своё сокрушить, Превратив его в тысячи мелких частиц. Наконец улечу от болезненных лиц, Разобьюсь в миллионы блеклых осколков, Выпорхнув ввысь на придуманных крыльях К миру фантазий, мечтаний дивных… Остаётся мне лишь умереть только. Сколько же пытку терпеть эту? Сколько?

Ася сидела на своей кровати, с совершенно безразличным лицом слушая стих собственного сочинения, который демонесса с лёгкой ноткой иронии зачитывала ей вслух. — Интересно. И когда ты его написала? — задумчиво протянула девушка, закончив чтение. Но увидев, что Аксинья никак не среагировала, ответила сама: — Ладно, не говори. Мне ведь абсолютно плевать. Ты же знаешь, что я тебя терпеть не могу и только жду твоей смерти, так что этот стих мне всего лишь придал уверенности, несмотря на тот печальный смысл, что в нём заложен. Брюнетка отложила тонкую тетрадь с потёртой чёрной обложкой и сделала то, чего сама от себя не ожидала. Она присела рядом с Аксиньей, продолжавшей всё также безмолвно и бездвижно сидеть, подобно статуе. — Я вижу, что ты уже готова. Я бы с радостью убила тебя сейчас и избавила от никчёмных земных страданий, подарив более страшные и осмысленные. Но… Не молчи. Я не люблю, когда люди такие безразличные. Что же, тебя совсем ничто не трогает? — демонесса толкнула Асю в бок, но та лишь отшатнулась и вернулась в исходное положение, по-прежнему ничего не говоря. — А если так? Я знаю, что ты любишь этот кусок ткани, набитый синтепоном, — девушка взяла лежащего на кровати котёнка по имени Бусь-Бусь и ткнула им прямо в расцарапанный нос девушки. — Нет? Ну и чёрт с тобой, бездушная скотина! Она брезгливо отбросила от себя игрушку и резко поднялась со своего места, собираясь покинуть Асю, но та вдруг схватила брюнетку за руку, крепко вцепившись в неё, и еле слышно прошептала обескровленными губами: — Подо-жди… Демонесса, хотевшая было уйти, всё же решила остаться. Она села рядом с Аксиньей, в этот раз, поближе к ней и, не скрывая уже никаких чувств, смотрела на неё с пониманием и сожалением. — Ну так что? — девушка требовательно приподняла одну бровь. — Я понимаю. Теперь понимаю, что представляю из себя. Ты пыталась до меня это донести, но… Я пришла к этому сама. Я бесполезна. Я мешаю. Я готова это признать. И признаю. Хочешь убивать, убивай. Хочешь, забирай. Если только я хоть этим смогу кого-нибудь осчастливить… Маму. Она столько ждала от меня, но я не справилась. Яну. Она видела во мне кого-то, вроде сестры, но… Я не достойна быть сестрой такого прекрасного человека. Настю… Демонесса глубоко вздохнула и, положив ладонь на рот Аси, заставила ту тем самым замолчать. — Знаешь, пока ты с собой не разберёшься, никого счастливым не сделаешь. Только усугубишь. Счастье — не то, что достаётся кровью и войной. Нет. Счастье — это глупость, незнание чего-то, непонимание. Ты уже не будешь счастлива, поверь уж мне. Счастье — это не про тебя. Ты обречена быть печальной и растерзанной до конца своей жизни. Эти горькие правдивые слова послужили сигналом для рыданий, до этого не хотящих вырываться наружу. Ася расплакалась. Громко, как в последний раз, подобно ребёнку, но она сделала это. — Почему? Чем я хуже остальных?! — взвыла девушка, размазывая кровь и слёзы по изувеченному лицу. — Это пройдёт, — усмехнулась брюнетка. — Осознание себя в этом мире всегда такое болезненное. Аксинья резко вскочила с кровати, понимая, что больше не желает слушать эти ранящие фразы. — Замолчи! Я заслуживаю большего! Я такой же человек, как и все остальные! Чем они лучше? Те же чувства, тот же эгоизм… — И ты права. Они такие же, как ты. Ни лучше, ни хуже. И даже сейчас в тебе говорит всё та же человеческая тварь, думающая о своих проблемах, — с едкой улыбочкой ответила девушка, откинулась на стену, у которой стояла постель, и закинула ногу на ногу. — Ну, а ты сама? М? — хриплый голос Аси уже начал срываться на фальцет, но она продолжала говорить, наплевав на всё. — Разве ты не думаешь только о себе? О своих желаниях? О том, что важно для тебя? Ты пришла сюда по мою душу, за мной. Чтобы забрать себе, ведь она тебе нужна! То есть, по своим личным мотивам! Не смей говорить мне про эгоизм, когда сама являешься эгоистичной сукой! Ася склонилась над брюнеткой и, вцепившись в её плечи, начала трясти. — Оставь ты уже меня в покое! Из-за тебя все мои проблемы! Все отворачиваются от меня и скоро по твоей вине я останусь ни с чем! — её речь уже слилась в единый поток, текущим из её рта подобно страшному заклинанию, созданному для того, чтобы смущать разум людей и вызывать у них отвращение. — Прекрати! — рявкнула демонесса и та действительно остановилась, схватившись за больное горло и пытаясь отдышаться. — Я только о тебе всё время и думаю, дура! — крикнула девушка и тут же осеклась, поняв, что произнесла. — Что? — удивилась Ася. — Да ни черта! — воскликнула брюнетка и встала, по всей видимости, собираясь уходить. — Нет! Погоди! Что это, чёрт возьми, значит? — Аксинья положила ладонь на острое плечо своего демона и даже затаила дыхание, ожидая, что та скажет. — Я наврала, когда сказала, что изучала тебя день или два. Я всю твою жизнь была с тобой… — прошептала она. — Все чёртовы семнадцать лет наблюдала. И думала о том, как мы… — Что? — беззвучно задала вопрос Ася. Та к ней повернулась и посмотрела ей прямо в глаза своими чёрными поглощающими голодными омутами. — Как мы похожи. Когда-то были… — после демонесса отвела взгляд в сторону, будто смотря куда-то вдаль, туда, где не сможет увидеть ни Ася, ни кто-либо другой. А затем её губы растянулись в загадочной улыбке. — Эта русская депрессия… Скольких подростков она уже захватила? — рассмеялась брюнетка так безмятежно и ностальгически, что Аксинья даже прониклась этим смехом, хотя он являлся для той совершенно несвойственным. — Расскажешь, быть может, о чём ты? — понуро попросила Ася, обижаясь на то, что девушка не торопится делиться с ней своими мыслями. — Я об этом давно не говорила… А если быть откровеннее, то никогда, — вернулась вдруг из воспоминаний демонесса. — Это… О моей жизни. О настоящей, живой, когда я не существовала, а жила. Хотя, тогда я думала об этом иначе… Что ж. Слушай. Они вместе сели на кровать и брюнетка начала свой рассказ.