deja vu

– Что ты знаешь о любви? – Любовь – чувство глубокой привязанности и устремленности к человеку или объекту, характеризующееся… – Нет, – прерывает его Марк и кладет одну ладонь туда, где, предположительно, располагается донхеково сердце. – Что ты знаешь о любви? Донхек непонимающе моргает. Марк вздыхает и убирает руку. – Это очень важное чувство для нас, людей, – объясняет он. – Мы черпаем жизненную энергию из любви. – Как подзарядка? Марк сначала хмурится, а потом, когда до него доходит, он улыбается и кивает. – Да, вроде того. Он надеется отыскать хоть каплю понимания в донхековых глазах, и что-то ему там все же видится: какая-то полупрозрачная стеклянная стена, но кто знает, пробиваемая ли, или же сколько пуль в нее ни выпусти, все будет тщетно. Донхек, возможно, и хочет понимать, но не может. Он ведь всего лишь машина. – Выходит, без любви люди перестают функционировать? – рассуждает Донхек. – Жить, – поправляет его Марк, удивляясь тому, как легко он цепляется за мысль. – Люди перестают жить. – Но… любовь не числится в перечне ведущих причин смерти, – хмурится Донхек; его диод несколько раз мигает – значит, происходит что-то вроде загрузки. Марк тихо смеется и кладет одну ладонь на его теплую щеку. – Не забивай себе голову, – шепчет он, а затем подается вперед и целует его. Донхек отвечает на поцелуй охотно, с некой жадностью, прежде ему неприсущей, и Марк даже немного пугается, но позволяет ему уложить себя на спину и тянется губами к тонкой шее. Они видятся во второй раз, они спят во второй раз, и Марка уже начинает бесить фиолетовый цвет, неоновые огни клуба и приглушенная музыка, которая, на самом деле, ни капли не помогает расслабиться – скорее даже наоборот, несколько сковывает. Но с Донхеком он, как и впервые, забывает обо всем. – Марк, – Донхек впервые обращается к нему по имени, разрывая поцелуй, и Марк даже вздрагивает, отвечая ему внимательным взглядом. – А я могу любить? Марк поджимает губы и не знает, что сказать. Это будто умирающий ребенок спрашивает, что ему подарят на следующее Рождество. Здесь и сейчас, в нынешнем мире, андроиды хоть и созданы по человеческому подобию, но совсем не наделены человеческими чувствами. Марк слышал о нескольких случаях, когда роботы выходили из строя и шли против людей, подкрепляя это тем, что они якобы живые и ничем не отличаются от человека, но таких андроидов сразу же уничтожали. Беспощадно, не прибегая даже к перезагрузке. Люди считают, что это искоренит сам источник так называемой девиации и поможет избежать последующих подобных случаев. Марк хочет, чтобы Донхек что-то чувствовал, но не хочет, чтобы эти чувства убили его. – Нет, – он сглатывает комок тяжести и боли в горле, – нет, не можешь. Ты разве сам не знаешь? Донхек будто бы даже как-то поникает. – Знаю, – тихо отвечает он. – Но если любовь помогает жить, значит, это, должно быть, удивительное чувство. Марк вдруг вспоминает отрывки слов из недавней документальной программы, которую он смотрел по телевизору. «Разговоры о человеческих чувствах и эмоциях – один из самых ярких признаков возможной девиации…». «Такого андроида рекомендуется сразу же сдать в службу поддержки, где он будет выведен из строя…». Выведен из строя. Сломан. Уничтожен. – Я не хочу тебя потерять, – шепчет Марк, переводя взгляд на губы Донхека, а после снова смотря ему в глаза. – Так что не думай об этом, ладно? Донхек кивает и принимается целовать его ключицы, постепенно спускаясь ниже по телу, потому что он не запрограммирован на пустую болтовню – только на решительные действия. Марк запускает пальцы в его волосы, кусает губы и задумывается об их первой встрече. Донхек ведь не помнит ее, а Марк все это время жил только мыслью о том, как бы поскорее увидеться с ним снова, коснуться его, поцеловать его, просто посмотреть в его удивительно живые глаза; он вкалывал на четырех работах почти три недели, чтобы заработать хоть немного больше, чем у него осталось после того (переломного) дня. И вот он здесь. Гладит Донхека по подбородку, острой линии челюсти, проходится пальцами по губам. Чувствует его. «Тебе нельзя любить, нельзя, нельзя, нельзя…». «Не люби. Не надо». – Донхек, – Марк осторожно приподнимает его голову, заставляя посмотреть себе в глаза. – Если бы тебе не стирали постоянно память, ты захотел бы остаться со мной навсегда? Донхек молчит и несколько раз непонимающе моргает. – А навсегда – это очень долго? – шепотом интересуется он. Марк вздыхает. – Недостаточно. / Днями и ночами, бегая с работы на работу, оплачивая счета, покупая продукты, даже ложась спать, не чувствуя конечностей от усталости, Марк продолжает думать о Донхеке. Он бесцельно переключает каналы по телевизору, ищет репортажи и новости об андроидах, всматривается в назойливую рекламу новых моделей и понимает, что никто для него не будет лучше, чем Донхек. Именно этот Донхек, с пухлыми губами, глубокими глазами, искусно выработанными чертами лица, карамельной кожей. Люди не могут быть идеальными, и у его живого прототипа наверняка есть огромное количество недостатков, но… но даже несмотря на это Марк отдал бы все, чтобы взглянуть на этого мальчика хотя бы издалека. Где он сейчас? Что он делает? Как ему живется с мыслью, что робот, выглядящий точь-в-точь как он, работает проституткой? Марк часто приходит в клуб, когда у него остаются силы после работы (но совершенно не остается денег – ирония), чтобы просто увидеть его. Постоять напротив капсулы с заветным числом шесть, посмотреть Донхеку в глаза – искусственному, неживому, запрограммированному улыбаться всем и каждому; Донхеку, который не помнит его. «Подтвердите покупку». – Подтверждаю, – ухмыляется какой-то богатенький клиент с наверняка толстым кошельком, потому что за ним послушно выстроилось еще четверо андроидов, готовых ублажать его всю ночь, и прикладывает ладонь к сенсорной панели. Стекло поднимается, и Донхек выходит, улыбчивый и расслабленный. – Здравствуйте, сеанс оплачен на шесть часов вперед, – говорит он, и следом клиент берет его под руку, уводя в сторону приватных комнат. Донхек проходит мимо Марка, будучи настолько близко к нему, что почти задевает его плечом, и в какой-то момент Марку даже кажется, что Донхек вздрагивает – по-настоящему, как живой человек вздрагивает, как только чувствует его рядом. Но этого, конечно же, не может быть. Такие клиенты как этот не спрашивают у Донхека, что он знает о любви. Они просто запихивают ему член в глотку, а он делает то, что должен. Без мыслей о том, что на самом деле значит тактильный контакт для людей, и в чем разница между просто сексом и чувственным сексом. Но для Марка разница есть, и огромная. Поэтому в каком-то смысле он даже предал себя, когда решился снять проститутку. Лучше робот, который не испытывает к тебе ничего, потому что банально не способен на это, чем человек, который– Здесь мысль Марка обрывается. Он провожает Донхека долгим пронзительным взглядом в спину, а после прячет руки в карманы и спешит выйти из клуба, чтобы успеть на последний автобус до дома. Он попадает под ливень за считанные секунды, прячется под капюшоном толстовки, но все тщетно, и когда он наконец раздевается дома, то понимает, что его тело каким-то удивительным образом помнит все. Каждое прикосновение, любой тактильный контакт с простым, мать его, куском железа, который определенно не чувствует ничего подобного. Марк бы заклеймил его, если бы мог. Просто чтобы хоть как-то оставить на нем память о том, что они были вместе. «А я могу любить?». Марку хочется врезать своему собственному отражению в грязном зеркале ванной. «Люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня люби только меня». «Пожалуйста».