deja vu

– Привет, Донхек. Меня зовут Марк, – Марк невесомо подхватывает его за запястье, тянет сначала ближе к себе, а после – осесть смиренно на пол, напротив, на мягкий пурпурный ковер. Они сидят так долго и пристально смотрят друг другу в глаза. – Очень приятно, Марк, – отвечает Донхек своим запрограммированным голосом, своими запрограммированными словами, и протягивает руки вперед, чтобы начать расстегивать пуговицы на марковой рубашке. Но Марк их перехватывает. – Что-то не так? – Я не хочу спать с тобой сегодня, – с едва различимой даже самому себе дрожью в голосе отвечает Марк, – я хочу посмотреть на тебя. «И запомнить», – мысленно добавляет он, ведь не видит никакого смысла рассказывать, что его выперли к чертям собачьим с работы, и он буквально пришёл сюда за свои расчетные деньги – последние, что у него остались. Донхек непонимающе моргает, диод в его виске на секунду загорается нежно-золотым. Марк не придает этому значения. – Вы чем-то обеспокоены, – не спрашивает, а утверждает Донхек, поглаживая тыльную сторону марковой ладони своей теплой механической рукой. – Я могу вам помочь? – Ты можешь обращаться ко мне на ты, – помедлив немного, Марк продолжает: – Ты очень помог бы мне, если бы меня помнил. Диод окрашивается в золотой снова и уже горит дольше, а в донхековы глаза будто кто-то пускает пыльную дымку, мутную и непроглядную. Марк отчаянно старается разглядеть жизнь в его глазах, но не видит ничего, кроме собственного отражения – давно уже, к слову, мертвого. Все старые песни, которым уже по пятьдесят, по семьдесят лет, болят ему по Донхеку. Все незамысловатые фильмы, короткометражки, глупые тонкие книжки – по бархатной материи, что нежно обволакивает груду металла, плат, проводов, схем; и эту материю – кожу – Марк выцеловывает так бережно, будто она настоящая. И Донхека он любит, как настоящего. Точнее, как настоящего бы не смог. – Нам стирают память о клиентах, – отвечает Донхек, глядя на Марка более-менее осмысленно. – Чтобы мы не запоминали лиц, тел и любой информации, которую они могут выдать о себе. Его руки, что теплятся в марковых ладонях, своей нежностью напоминают собранные в кучу лепестки белой лилии. – У меня был друг здесь, которого один постоянный клиент понемногу избивал каждый раз, пока у него не начала отказывать программа, – Донхек говорит таким голосом, будто ему вдруг становится очень больно, но Минхен помнит – андроиды не способны испытывать боль, – и он даже не помнил лица человека, который его доламывал. – Я не буду тебя ломать, – зачем-то говорит Марк, чуть крепче сжимая его пластилиновые пальцы в своих. – Но ты можешь. / – Сеанс окончен, – своим почти жутким киберголосом произносит Донхек, но с маркового плеча подниматься почему-то не спешит, и они так и лежат вместе на полу, на мягком коврике, обнимаясь и глядя, как неоново-розовые блики света лижут высокий потолок. – Для продолжения внесите… – Тише, – обрывает его Марк, прикладывая пальцы к чужим губам. Он все еще полностью одет – за это время только кожанку с плеч стащил, оставаясь в затасканной желто-клетчатой рубашке. Ему и правда совсем не хочется заниматься сексом, а хочется просто лежать вот так, здесь, обнимая единственное, что у него есть (и по чудовищной иронии ему не принадлежит), целую вечность. – Ты можешь не уходить? Но Донхек, совершенно против его воли, приподнимается, ненарочно сбрасывает руку Марка со своего плеча и смотрит на него через плечо несколько растерянно. – Если ты заплатишь. Марк одновременно выворачивает наизнанку оба кармана джинсов. Там не оказывается ни единой монетки. – Я все за тебя отдал, – хриплым шепотом отвечает он, но на Донхека не смотрит, нарочито уставившись в потолок. Ему обидно и больно, хоть он и понимает, что виноват во всем сам. – А ты просто берешь и уходишь, когда истекает время на твоем внутреннем таймере. И у тебя даже, черт возьми, ничего не болит. И не совестно тебе, и не… – Мне жаль, – Донхек заставляет его оборваться. Марк переводит на него неверящий взгляд. – Что? – Мне жаль, – повторяет Донхек таким же смиренным тоном. – Ведь это люди говорят, когда ничего не могут изменить? Его красивые, глубокие глаза будто глядят Марку в самую душу, и от этого взгляда у него все внутри воюет и болит. Задравшаяся на животе, безразмерная желтая рубашка, прожженная сигаретой в нескольких местах, рваные джинсы, царапины на коленях, содранные костяшки пальцев – увечья на Марке почему-то никогда не выглядят естественно, будто он и сам уже понемногу механизируется, становясь эдаким андроидом-ублажателем матушки судьбы. И так она его, и сяк, – не ломается. (Что ж с тобой сделать-то еще?) Донхек встает и на своих негнущихся кукольных ногах подходит к двери. Уже собирается нажать на сенсорную панель, чтобы выйти, как Марк его окликает: – Донхек, – его вновь награждают вопросительным взглядом через плечо, – а можно я тебя выкуплю? / Девушка-робот на ресепшене приветливая, улыбчивая (какой ей запрограммировано быть), и выслушивает всю маркову речь с завидным вниманием, ни разу его не перебив. И только когда он, едва ли не на последнем издыхании, замолкает, выбирает ранить его в самое сердце: – Простите, ничем не могу помочь, – и нет в ее голосе ни сожаления, ни беспокойства. – Это не предусмотрено никакими правилами. Марк спиной чувствует, как где-то позади Донхек стоит, спиной привалившись к своей стеклянной капсуле, и на пальцах отсчитывает время до того, как к его диоду снова подключатся и сотрут все подчистую. Но пока он еще помнит Марка – сверлит взглядом его затылок, щурится, кусает губы – все хорошо. – Но ведь можно сделать исключение из правил, – вздыхает Марк, обреченно роняя ладони на холодное стекло стойки. Андроид смотрит будто сквозь него и ничего не говорит. – У вас есть здесь живые люди? Я могу поговорить с человеком? – Марк, оставь ее, – к его плечу легонько прикасаются ладонью, и Донхек в одно мгновение оказывается рядом – кажется, так рядом, как он еще не был, – Юхен, прости. Девушка ничего не говорит, а Донхек оттаскивает Марка назад, обратно к капсуле под номером шесть, и они вдвоем останавливаются у сенсорной панели и смотрят друг другу в глаза, как перед казнью. Донхек должен коснуться панели рукой и зайти внутрь, но почему-то не спешит этого делать, а просто сосредотачивается на Марке так, будто пытается прочитать его мысли. У Марка странное чувство дежавю щекочет где-то в желудке, словно однажды Донхек уже так на него смотрел. – Ты можешь выбрать себе любого робота, – тихо говорит Донхек, мимолетно оглядываясь по сторонам, на все бесчисленные капсулы, а после снова останавливаясь на Марке: – Посмотри, сколько их. Почему тебе нужен именно я? Моя модель… – Мне плевать на твои технические характеристики, – перебивает его Марк, но Донхек продолжает: – …устаревшая, – выпаливает он, и голос его снова становится этим отработанным, механическим. – Будет… выведена из строя… двенадцатого ноября 2038 года… будет... выведена из строя… Марк хватается руками за его предплечья и пытается заглянуть в глаза, но Донхек уже не смотрит на него – тоже, сквозь, и взгляд его не фокусируется на чем-то одном. Вокруг играет громкая музыка, неоновые блики отскакивают от стен, все разговаривают и смеются, а Марку хочется остановить время и просто смотреть в эти неживые пустые глаза. Глаза, которые его не видят. Глаза, которые его не любят. Но глаза, которые хочется рисовать. – Донхек? – негромко зовет его Марк, чувствуя, как весь мир, который он держит в своих ладонях, постепенно рассыпается. Взгляд андроида вновь сосредотачивается на его лице. – Мне жаль, – только и может выпалить Донхек. – Но… – Выражение чувства сожаления по чему-либо, сострадания, досады. Нежелание тратить, отдавать что-либо, лишаться чего-либо.