The Truth Untold

Джин сидел на скамейке в беседке, пытаясь увидеть хоть что-то сквозь мраморную пелену дождя. Все, что выходило за пределы деревянных колонн, бесследно исчезло, а всё, что скрывалось под куполом, млело и дрожало. Казалось, что этот дождь никогда не закончится, будто бы все силы природы вдруг ополчились на юношу, будто бы небо, заглянув в душу к Джину, заплакало. Будто бы что-то порвалось в этом мире, разрушилось. Будто бы кто-то решил наказать парня за мимолетное счастье, за поцелуй судьбы. Каждый раз, когда Джин поднимался и уже было хотел сорваться со своего места и бежать, не разбирая дороги, чтобы хоть куда-то прийти, каждый раз, когда уверенность растекалась по венам сладким медом, когда в голове всплывал образ такого знакомого сонного лица, тучи сгущались — и мир наполнялся тьмой. Но даже эта пожирающая тьма, напоминающая злую ведьму с уродливыми костлявыми руками и паучьими пальцами, не так страшила, как молния цвета идеальной печали. Она била из ниоткуда, появлялась резко, без предупреждения, озаряла на секунду улицы, окрашивая белый мрамор то в отвратительный синий, то в вульгарный пурпурный. И тогда сердце Джина замирало, тряслось и тянуло тело назад, на лавочку, в безопасность. После молнии плачущее небо протяжно и долго выло раскатами грома, будто бы дикий зверь. Джину казалось, что скоро небеса рухнут, рухнут прямо на него и раздавят за все его глупые желания и мечты, за легкость и свободу в сердце, за все то, чего он был не достоин. Юноша оглянулся по сторонам: улиц не было, не было домов — всё исчезло. Сейчас уже сложно было сказать, где именно Джин находится, поэтому ему казалось, что он в пещере с призраками. В стене из дождя цвета белого атласа тут и там появлялись грозные лица его семьи, а их разорванные рты шипели и выли о долге, кричали, разрывали тишину. Хотелось убежать, хотелось снова лечь в свою кровать и утонуть в чужом тепле, а не чувствовать, как ледяные капли суровых слов стекают по твоему телу, как холод с каждым ударом молнии точит свой нож и вонзается в твою кожу. Хотелось ощутить в своих руках хрупкий фарфор, а не метаться из стороны в сторону, скрывая своё сердце от всего, что было чуждо. Но неумолимый дождь выстроил стену, отделяющую мечты Джина от его реальности. Реальности, которую он не хотел принимать, реальности, в которой не было фруктового запаха, но был запах бумажных купюр и медицинских препаратов, дорогих духов матери и алчности. Джину всё это казалось уродливым, инфантильным и неправильным, поэтому он стремился в другой мир, в мир, где можно было жить и сама эта жизнь была бы бесценна. Но он продолжал сидеть на холодной лавочке, боясь сделать шаг вперед, встретиться лицом к лицу с судьбой и дать ей отпор. Джин хотел увидеть эту ведьму всякий раз, когда приближался новый удар молнии. Юноша хотел победить саму природу, чтобы доказать себе, что способен на это. Потому что иначе этот мир проглотит его с головой, превратит в куклу и будет играться так, как хочет. Так, как игрался со всеми. Юноша поднялся на ноги — и мир вдруг снова окутала тьма, теперь еще более прочная и густая. Белый мрамор покрылся слоем грязи, поэтому этот ливень стал напоминать конец света, так неудачно заставший Джина в момент расцвета прекрасных цветков смелости. Но выбора у него не было. Он обязан был сделать этот первый шаг, обязан был пройти сквозь тьму, чтобы в ее эпицентре увидеть глаз этой бури и отвоевать себе возможность дышать свободно. Возможность освободиться от свободы, потому что то, что дают тебе деньги, то, что ты можешь купить, всегда будет несовершенно. И Джин сделал этот шаг. Он подошел к самому выходу из беседки, чувствуя, как по щекам льются небесные слезы, как они стекают по шее и заползают в самую душу. Юноша закрыл глаза, набирая в легкие как можно больше этого морозного воздуха, и вдруг услышал: — О, наконец-то нашел тебя. Джин открыл глаза — и молния озарила землю. Лицо Юнги с красными от холода щеками и синими губами резко окрасилось в малиновый цвет, предавая миловидным чертам королевское изящество. В этой тьме медовый цвет глаз юноши превратился в вязкую черную патоку, а белые волосы — в краску августовского заката. Юнги стоял под огромным прозрачным зонтом и хлопал ресницами, непонимающе глядя на Джина, но сохраняя молчание. — Ты искал меня? — спросил Джин. — Да, — кивнул юноша, протягивая руку со вторым зонтом, — пошли уже, чего ты тут встал. — Можно мы еще так постоим, пожалуйста? — Ну, — Юнги задумался, — ладно. Джин кивнул в знак благодарности и тяжело вздохнул. Лиловый образ Юнги остался в его памяти, взлетел в скучной библиотеке разума фениксом и навсегда поселился меж полок самых красивых моментов. Юноша помнил и видел многое: цветение мадагаскарской пальмы, первый в году рассвет на крыше самого высокого здания, хвост падающей кометы и северное сияние. Но ничто сейчас не казалось более красивым и волшебным, чем отражение молнии на бледной коже. Этот образ разлился по венам и заполнил весь страх, заставил его исчезнуть. Джин улыбнулся сам себе, получая только непонимающий взгляд со стороны, но сейчас это было не важно. — Почему ты так долго тут стоял один? — спросил Юнги. — Не знаю, не могу объяснить. — Было страшно сделать первый шаг, да? — Да. Юнги кротко улыбнулся, открывая свой зонтик и выходя из беседки. Джин посмотрел на эту улыбку и в это же мгновение почувствовал, как что-то теплое оплетает его руку. Белая стена стала проясняться, где-то даже стали видны очертания зданий и горящие окна больницы. — Больше не бойся, — сказал Юнги, сплетая их пальцы и улыбаясь ещё шире, глядя открытыми глазами на целый мир. — Спасибо, — Джин встал под один зонт с юношей, не расцепляя их рук. Юнги хотел было что-то сказать про второй зонтик, но промолчал, проглотил эти слова и сделал из них сад, продолжая чувствовать, как крепко и одновременно неуверенно Джин сжимает его руку. Но юношу это не смутило, не оттолкнуло: пусть делает так, как ему удобно, пусть привыкает и ищет в себе ответы. Потому что, несмотря на свою смелость, Юнги и сам чувствовал, как их прикосновения, которые, казалось бы, еще совсем недавно не значили ничего, теперь превращаются в нечто настолько сокровенное, насколько не бывает сокровенным даже детская мечта о большой жизни. И Юнги даже боялся себе представить, как всё в нем взорвется и завоет, если их связь когда-нибудь найдет свой путь и превратится в неразрывную красную нить, если когда-нибудь он почувствует на себе не только руки, но и губы этого человека. Сейчас, даже несмотря на их немалый возраст, это, почему-то, казалось безумием. А это желание в своей сути — загадкой. — Что сказали насчет того подростка? — Ничего, — вздохнул Джин, — приходил детектив, взял мои контакты и ушел. Врачи сказали, что у него просто переломы, так что с ним всё будет хорошо. — Отлично, если так. — Ага, — Джин крепче сжал чужую руку и отвернулся, чтобы скрыть свою смущенную улыбку от Юнги.

***

— Мне боле ничего не надо, — Тэхен склонил голову, — лишь позволь узнать, как смерть сладка. Ибо я не вижу ничего, ничего перед собой, кроме любимого лица. Так позволь мне увидеть этот мир заново, позволь похоронить себя. Сотни зрителей, тысячи глаз — все помножено на два, все это меркнет. Тэхен отражался в глазах зрителей прекрасным юношей в женском облачении. Красные, черные и белые ленты обвили тонкую талию, а руки, похожие на тонкие стебли, отливались белоснежным светом в окружающем мраке сцены. Юноша сидел на коленях перед сотнями, плакал и лишь один человек знал: это фальшивые слезы. — Я совершила грех, богиня, я полюбила его, — с мольбой в голосе на выдохе произнес Тэхен, — я полюбила его так, как никто на земле не умеет любить. Как никто до меня еще не любил. Юноша поднялся с колен с руками, приложенными к сердцу. По его лицу стекали слезы, художественно обводя изящные скулы. Тэхен смотрел прямо в глаза Намджуну, сидящему на первом ряду, смотрел и молил: — О, Афродита, позволь мне, — юноша повернулся к актрисе в белоснежном одеянии, — позволь мне похоронить свой голос, чтобы больше не любить, чтобы навеки остаться в его памяти сильной. Потому что я знаю: Нарцисс никогда меня не полюбит. Он не умеет любить. Глаза Тэхена — бездна, а тело — ветка сакуры над озером слез. Он изящно выгибался, шептал и немыслимо томно и чутко вздыхал всякий раз, когда руки актрисы касались его, когда она произносила свои реплики, когда леденящий душу взгляд снова резал его на куски своим безразличием. Он играл только для одного человека, он пел только для одного мужчины и выгибался так только ради этого пустого взгляда, чтобы утонуть в нем. — Я позволю тебе умереть, я подарю тебе смерть, — ответила Афродита, — но знай, что я прокляну твоего возлюбленного, знай, что тот, кто не принял твою любовь, кто отверг тебя, понесет наказание. Афродита взяла лицо Тэхена в свои руки и, повернув в сторону зрителей, подарила им этот безумный тоскливый взгляд актера — взгляд брошенного ребенка, смотрящего вслед родителям. Густо подведенные красным глаза юноши сомкнулись, тишину заполнили звуки тревожных флейт и скрипок — настала пора прощаться с этой любовью. Настало время последнего танца. Сотни глаз пожирали Тэхена взглядом, сотни сердец желали его в своем сердце, желали так, как никто до них не желал, но на сцене не было Ким Тэхена, для Намджуна здесь был только Ви, уродливо изгибающий худое тело, уродливо изображающий женщину, уродливо плачущий фальшивыми слезами. Искусство познается в одиночестве, а для одиночества нужен простор, посему Намджун и не мог в душном зале театра увидеть игру, увидеть все то, что видел находящийся в зале Хосок, по щекам которого бежали слезы. — Спой же для меня, прекрасная Эхо, спой для меня в последний раз, — умоляюще произнесла Афродита, отпуская Тэхена из цепкой хватки своих рук, — спой свою последнюю песню. Девушка исчезла — и позналось одиночество. Тэхен был один на сцене, его босые ноги стали резать на полу круги, его томный тяжёлый голос, казалось, открывал каждому присутствующему глаза. Юноша взмахнул черной лентой — и свет вдруг погас, заставляя всех присутствующих тяжело вздохнуть, закрыть глаза и приготовиться к последнему танцу, последним словам печального мифа. Тэхен стоял с поднятыми вверх руками в пелене белоснежного лучика света. И юноша начал танец. Он поднимал руки, он создавал лентой узоры в воздухе и пел, пел так, как еще никто до него — с болью, похожей на пожар, с горечью, заполняющей каждую трещину в людской душе, с невысказанными словами и молчаливым рыданием. Тэхен пел так, словно самоубийца, вонзающий в себя лезвия. Словно это не для спектакля заканчивалось время, а для него. Хосок смотрел на это, чувствуя тоску, а Намджун не чувствовал ничего. Мужчину больше волновал вопрос, куда же делся его Ви, почему на сцене только Ким Тэхен — любимая миллионами мертвая звезда. Почему на сцене нет мальчика, готового подчиняться любой прихоти своего хозяина, почему эти лепестки, падающие над танцующим на коленях актером, так похожи на слезы, что писатель лицезрел утром, почему ему так весело от одной только мысли, как это прекрасное тело окажется в тюрьме и будет там гнить, как тысячи людей ополчатся на прекрасное создание, как вырвут этот цветок с корнями, как сожгут его. Как это облаченное в ленты белоснежное тело, что так изящно упало в темноте, сожрут дикие собаки в новостях. Почему Намджуну так нравится поедать этого человека ложечкой, глядя ему в глаза, так нравится целовать, а потом бить по ребрам, гладить колени, а после вырезать на них узоры Ван Гога, медленно разводить эти ноги и ласкать все, что они скрывают за белоснежной кожей, а после наклоняться и вырывать сердце без остатка? Мужчина поднялся со своего места, демонстративно уходя — единственный уходящий. А сотни глаз продолжали ловить пустоту, поселившуюся в сердце Тэхена, выедающую ему легкие. — Прости меня за мою любовь, Нарцисс, — прошептал Тэхен, когда в зале стал медленно угасать последний свет, — я похоронила свой голос только ради тебя. Юноша вонзил эти слова в затылок писателя, вонзил так глубоко, чтобы насадить на свое копье мозг мужчины, вытащить его и победоносно оставить на своей могиле. Но Намджун захлопнул двери зала раньше, чем Тэхен смог бы что-то сделать, смог бы как-то его задеть. Поэтому эти слова поразили совершенно иное сердце — сердце немого зверя по имени Чон Хосок, что не смог даже похлопать актеру: слова прибили его к сидению. Зверь смотрел на то, как Тэхен счастливо улыбается толпе, принимая все почести и аплодисменты, и не верил этой улыбке. Но верил тем слезам, тому надрыву в голосе и отчаянному желанию умереть, чтобы больше не знать яда любви, чтобы наконец увидеть яркий свет, а не кромешную тьму. Чон Хосок не верил, что имея такой взгляд, можно испытывать счастье. Тэхен последний раз поклонился зрителям, искренне желая запереться в ванной в темноте, запереться и избить себя, порезать все свое тело на куски и вырезать кожу со своего лица, чтобы больше никто на него не посмотрел, чтобы только один писатель помнил его красивым юношей, чтобы и этот самый писатель, наконец, оставил его в покое, осознав, что смог, что сломал эту куклу, как и мечтал. Но, а пока что Тэхену нужно было обойти каждого музыканта и низко склонить перед ним голову, пожать руку каждому техническому работнику и похвалить всех актеров. И когда этот круг сансары наконец закончился, ведущий направился в ванную, чтобы запереться там и смотреть на себя, смотреть и думать: «Кто ты, черт возьми, такой?» Но даже этого ему не позволили сделать. — Эй, в этом наряде ты действительно похож на шлюху, — улыбаясь, сказал Намджун, останавливая юношу, направляющегося в уборную, — есть разговор, Ви. — Это не может подождать? Я все-таки только что отыграл- — Почему ты мне перечишь? Разве так сложно постоять на сцене и поплакать? Разве так сложно просто примерить на себя маску? — писатель схватил Тэхена за руку и скрылся в углу вместе с ним, продолжая шептать на ухо. — Эй, ты позаботился обо всем? — Машине поменяли номера и отмыли от крови, они сейчас заметают следы и ищут того ребенка, которого ты сбил, — вымучено вытянул из себя слова ведущий. — Это был не я, Ви, это был ты, не забывай. Или ты хочешь, чтобы Ким Намджун отсидел в тюрьме? Хочешь, чтобы я умер? — Нет… — Умница, Ви, может, сегодня ты даже заслужил это, — мужчина попытался поцеловать его, но Тэхен вырвался из цепких рук и убежал, запираясь в кабинке туалета так, как запираются изгои класса, когда хотят порыдать в одиночестве. Но юноша уже выплакал все слезы. Ничего не осталось. Намджун только усмехнулся, глядя на убегающего парня и набирая сообщение для Джина, своего Джина. Мужчина был так увлечен этим, что и не заметил, как все это время за ними наблюдал молчаливый зверь Чон Хосок, желающий отдать актеру букет самых прекрасных белых лилий, которые когда-либо видел человек.

***

Чонгук очнулся в окружении неприветливых белых стен. Всё тело болело, а воспоминания спутались. Он шел в школу и вдруг оказался здесь. Руки, спина, копчик — все ужасно болело и ныло, так, что и вставать не хотелось. Но, несмотря на всю эту боль, Чон Чонгук был сильным мальчиком, а значит, подняться и встать на ноги — первостепенный долг. Но как только подросток привстал, его взгляд оказался прикован к накрытым одеялом ногам: он их совсем не чувствовал, он не мог пошевелить пальцами и не мог двигать ни одной мышцей. Парень резко сбросил одеяло на пол, получая подарок от судьбы в виде двух страшных ног: одна была в гипсе, а вторая — в чем-то, что мальчик не мог себе объяснить. Это было жутко, настолько жутко, что хотелось кричать, но он не стал это делать, потому что Чон Чонгуку всегда говорили: «Будь сильным». И Чон Чонгук всегда слушал и всегда был сильным, всегда. Юноша собрался с мыслями и позвал медсестру, которая прибежала незамедлительно и, виновато улыбаясь, стала что-то очень быстро записывать. Пока девушка была занята бумагами, Чонгук попытался пошевелить ногами, но безрезультатно. — Ты помнишь, что с тобой произошло? — спросила девушка, поднимая глаза на парня. — Нет, — вздохнул он, — помню, что в школу шел, переходил через дорогу, а после оказался здесь. — Тебя сбила машина, — осторожно начала она, — у тебя тяжелые повреждения правой ноги. Но с левой все точно будет хорошо. — Что... Эм… А почему только с левой? — Я не знаю, как тебе это сказать, потому что я не врач, — честно ответила медсестра, — судя по всему, твоя травма правой ноги тяжелая, так что нам нужно будет еще подумать. — Меня сбила машина, говорите? А… Чья машина? Ее ищут? — Конечно, солнышко, как же не искать. Тебя спасли работники кофейни около места, где тебя сбили. Один из них сидел с тобой тут целый день, пока мы не сказали, что у тебя все хорошо. — У меня всё хорошо? — Посмотрим, но это был чужой тебе человек, так что он мог с тобой и не сидеть вообще. Он приходил и вчера, оставил тебе фруктов. Сказал, что он тоже учился в твоей школе и что был свидетелем происшествия. — А сколько я не просыпался? — Два дня, — она улыбнулась, а после куда-то побежала и вернулась уже с врачом. Лицо девушки полностью переменилось, теперь она выглядела потерянной и тусклой, словно из нее выжили все соки, словно что-то тяжелое поселилось в ее душе. Чонгук посмотрел на врача и попытался ему улыбнуться, потому что был сильным и не мог остановиться из-за каких-то там переломов. Врач выглядел безразличным и отстраненным, он держал в руках какие-то анализы и смотрел на ноги юноши. — Сколько тебе лет? — вдруг начал врач. — Недавно исполнилось восемнадцать. — Кем хочешь стать? — Хочу петь и танцевать в группе, вообще мой дебют через год, так что мне нужно как-то по-быстрому выбираться отсюда, сколько уйдет на реабилитацию, если я буду очень стараться? Мой друг как-то сломал ногу и через три месяца уже танцевал во всю, так что- — Мне жаль тебе это сообщать… — безразлично произнес врач. — Нет, не надо, — со страхом в голосе остановил его Чонгук, — не горите мне, что все плохо, не говорите, что я не смогу танцевать, хорошо? — Мне действительно жаль. Но танцевать ты не сможешь точно. Чонгук хотел что-то сказать, хотел как-то пошутить, но не мог. Страх натянул около его горла веревочку и сжал, надавливая так, чтобы забрать последний кислород из легких подростка. Чон Чонгук сильный. Чон Чонгук невероятно сильный, но даже такой золотой ребенок, как он, не мог выдержать это. Потому что это происходило не с кем-то на экране телевизора, не с героем книги или сериала, это происходило с ним, с Чон Чонгуком. И он не знал, что ему делать. — Все нормально, — улыбнулся парень, — переживу, я же молодой. — Хорошая позиция, — улыбнулся врач и, забрав с собой медсестру, вышел из палаты. А Чонгук продолжал улыбаться, так мило и так вежливо, что из глаз полились слезы. Чон Чонгук ужасно сильный, настолько сильный, что мог бы зубами вырвать из себя душу, но сейчас на Чон Чонгука никто не смотрел и он мог заорать в подушку, мог бить себя по голове и плакать, потому что он не понимал, как могло случиться так, что еще недавно утром он танцевал со своими друзьями, а сейчас сидит здесь и рыдает? Как так вышло, что он даже не знает, что с ним, но знает, что его мечта разрушена? Как так вышло, что все его старания, все его упражнения, все его таланты — все это исчезло из-за какой-то машины? Как так вышло, что его мечту сломал тот, кого он даже не знает? Как могло произойти так, что он не чувствует пальцев ног? Почему так произошло? Чонгук ужасно сильный, поэтому упавшие ему на грудь чугунные слова не могли пробить в нем дыру, никогда бы не пробили, но сейчас Чон Чонгук один среди этих белых стен, поэтому можно побыть немножечко слабым, можно заглянуть внутрь и увидеть эту дыру. Можно взять и расковырять эту рану и давиться этой болью, но Чон Чонгук сильный, поэтому делать это не станет, поэтому он клянется, что убьет виновника, поэтому он пытается держать на себе улыбку, потому что если перестанет, то границы этой его силы точно исчезнут и разобьются уже навсегда. Потому что Чон Чонгук обещал быть сильным.