The Truth Untold

— То есть, он отказывается разговаривать с тобой все это время? — возмутился Юнги. — Две, блять, недели? — Ну да, — отмахнулся Джин, — он не совсем отказывается, он просто ложится спать или просит врача забрать его на какие-нибудь процедуры, чтобы не встречаться со мной, вот. — Так или иначе, ты приходишь к нему каждый день на протяжении уже нескольких недель, а он с тобой еще ни разу не поговорил. Что это, блять, за ребячество такое. Даже если он подросток, он ведет себя, как невоспитанный мудак. — Да ладно тебе, — юноша улыбнулся и крепче сжал чужую руку, — если даже я перестану приходить к нему, то это будет слишком тоскливо. Я ведь всё равно не работаю, так что могу спокойно тратить свое время на него. Тебе же вовсе не обязательно провожать меня до больницы каждый раз. — Мне перестать это делать? — Юнги наклонил голову набок и заглянул в глаза Джину. — Тебе ответить эгоистично? — Этот ответ будет содержать в себе что-то типа «нет, Юнги, мне нравится обниматься в курилке у входа в больницу и держаться с тобой за ручку, как маленький ребенок»? Или что-то вроде «я хочу и дальше проводить с тобой время, Юнги»? — Ну да, — улыбнулся Джин, — примерно так. — Хорошо, Ким Сокджин, я тебя услышал, я буду и дальше провожать тебя до больницы, прогуливая свою смену, раз уж тебе так нравится быть со мной. «Быть с тобой» — фраза, отпечатавшаяся на сердце Джина, фраза-клеймо, выжженное на руках и лице. Юноше действительно нравились эти пешие прогулки до больничной курилки, где обычно никого не бывало. Это была их маленькая традиция: встретиться на перекрестке, пойти теми путями, где их бы никто не увидел, пойти через тоннели и закрытые площадки, чтобы иметь возможность держаться за руки, а после пойти и скрыться в уголке, где скрываются курящие подростки, чтобы обняться и насытиться теплом друг друга на оставшуюся часть дня. Эти короткие миги стоили больше, чем бриллианты, даже больше, чем вкус свободы. Джин понимал, что это была не свобода, понимал, что это была даже не привязанность — это было нечто, что, вероятно, другие описали бы как тюремное заключение. Ещё ни дня не было, чтобы Ким Сокджин, лежа на кровати, не представлял рядом с собой человека, идущего сейчас рядом с ним и смотрящего по сторонам. Этот сладкий запах, эта шелковая кожа — всё это болото, всё это бездна, в которую юноша нырнул с головой, в которой любой бы хотел очутиться хоть раз в своей жизни. Почувствовав хотя бы единожды это тепло, о нём уже невозможно забыть. Эта зависимость, срок которой — вечность. Эта привязанность, имя которой — сила. Джин смотрел на Юнги так, как смотрят на долгожданные подснежники, покрывшие белым саваном землю в сосновом лесу. Их руки даже сейчас были так крепко переплетены друг с другом, что весь страх Джина потерять это тепло улетучился. Теперь было только это палящее солнце и только их молчаливые признания, ставшие ветром, способным вызвать настоящее цунами. — Ну и долго ты, блять, будешь на меня пялиться? — засмеялся Юнги. — Ты красивый. Юнги нервно засмеялся, выдергивая свою руку из хватки Джина: на горизонте показались трое пожилых мужчин. Юноша хотел что-то ответить на комплимент, хотел сказать что-нибудь, хотел почувствовать радость, но не мог. Потому что от приятных слов было больно, потому что любой комплимент Юнги воспринимал как личное оскорбление, потому что потом, когда никто не будет смотреть, Юнги не сможет сдержать в себе всю ту гниль, что накопилась внутри, он упадет на пол, разойдется по швам и развалится, словно кукла. И никто не придет его спасать. Он видел в себе только отвратительное. — С тобой всё хорошо? — поинтересовался Джин, когда они уже подходили к больнице. — Ты как-то резко замолчал. Извини за те слова, я просто сказал, что думал, наверное, не стоило… — Всё хорошо, — натянуто улыбнулся Юнги, — я просто задумался. — О чем? — Действительно хочешь знать? — серьезно спросил он, получая положительный кивок. — О том, может ли человек, у которого есть и член и вагина, забеременеть от самого себя. — Боже, — Джин скривился, — как… Зачем я вообще спрашивал… Больше никогда не говори мне такое, у меня слишком богатое воображение, мне ведь приснится потом. Ты жестокий. — Приснится? — наиграно засмеялся Юнги. — Тогда обязательно расскажи, чем твой сон закончился! Бля, стоп… А как часто тебе снятся постельные сцены, а? — Да вообще никогда не снились. Обычно во сне я хожу по лабиринту, иногда поднимаюсь по лестнице, но я еще ни разу не доходил до конца. Хотя падал множество раз. — Ну, если учесть, что ты, Ким Сокджин, недавно упал на ровном месте, я не удивлен, — Юнги опять засмеялся. Этот смех был таким громким и таким ярким, что в сердце Джина вдруг разгорелся огонек сомнения. В последнее время Юнги вообще вызывал множество вопросов: он был слишком активным, слишком энергичным, говорил слишком много и слишком бессмысленно для себя, забывал поесть и даже поспать, отдавая суете дня всего себя без остатка. Если сравнивать то, каким Юнги был в тот день, на мосту, и то, каким он стоял перед ним сейчас, то они были похожи. Мин Юнги, что был готов совершить свой последний прыжок, и Мин Юнги, идущий в курилку для секретных объятий, — они оба имели этот безумный взгляд, дьявольское свечение которых невозможно было бы скрыть. От этого огня сгорают тысячи, многие уходят в запои, а Юнги, имея в сердце дыру, которую Джин только начал замечать, умудрялся и работать, и смеяться, и защищать всех вокруг. И это было странно и страшно. Джина это не поражало, а пугало, вызывало внутреннюю бурю, состоящую из неразрешённых вопросов: Юнги казался ему самой главной загадкой мира. Слова этого парня, его действия и он сам — всё это наполняло сердце теплом и целительным сладким мёдом. Но было во всём этом и что-то отчаянное. И особенно отчаянно звучал этот смех, вырывавшийся из груди так, словно хотел обрушить небеса. Когда они оба наконец оказались в закрытом от чужих глаз месте, в одиночестве, Джин мог оголить свою душу и потянуться к такому теплому телу. Юноша обнял Юнги, пытаясь насытить свои легкие до самых краев этим фруктовым ароматом, пытаясь утонуть в нем. Джину ужасно нравилась эта разница в их росте, ведь из-за нее он мог чувствовать этот белый бархат на своих губах, мог зарываться в него носом, мог гладить тонкую шею пальцами и улыбаться без возможности быть замеченным. Юнги был почти на целую голову ниже, поэтому обнимать его было вдвойне приятно. Джин притянул юношу еще ближе к себе и провел рукой по плечу, отчего тот вдруг вздрогнул и незаметно болезненно зажмурился. — Всё хорошо? — прошептал Джин, убирая руку с плеча и переводя ее на чужую руку, получая тот же результат — Юнги вздрогнул. — Всё круто, почему ты спрашиваешь? — поинтересовался парень, поднимая голову вверх, чтобы заглянуть в глаза Джина. — Просто так, — он тоже посмотрел в глаза юноши, утопая в них, — ты точно уверен, что всё хорошо? — Безусловно. Джин кивнул — и Юнги отстранился, отходя на несколько шагов назад. Юноша улыбался. И почему-то, эта улыбка была знакома. Джин попытался вспомнить, когда уже встречал эти дрожащие уголки губ, и вспомнил: первая встреча с Ким Тэхеном. У ведущего тоже был этот взгляд и эти губы, будто бы он с Юнги были бутонами одной розы в разных реальностях. Джин одарил юношу серьезным взглядом, но решил выкинуть эти мысли из головы и улыбнулся в ответ. Юнги попрощался и стремительно пошел обратно к своей кофейне, доставая телефон и набирая чей-то номер. На самом деле, Джин не так уж и много знал о нем, по сути, только имя, возраст, место работы, место жительства, двух друзей и один факт, который мучил и не давал спокойно наслаждаться теплом: Юнги хотел умереть. И еще был один вопрос, который тоже не давал покоя: почему он так много лжет? Юнги почти никогда не говорил правду, скрывал практически всё и ничего от других не просил. На самом деле, Джин ненавидел эту черту характера в нем, настолько ненавидел, что порой хотелось закричать, но он сохранял молчание. Так же, как и Юнги. Джин вышел дальше по тропинке к главному входу в больницу и открыл двери, входя в холодное здание с каким-то налетом печали на стенах. Юноша подошел к стойке регистрации к уже такой знакомой и родной медсестре, чтобы поинтересоваться состоянием Чонгука. Девушка вежливо улыбнулась и ответила: — Он хотел притвориться спящим, но мы забирали его на обследование, так что сейчас он бодрствует и скрыться от вас не сможет, так как врач отобрал у него коляску и запретил перевозить. — То есть, — Джин с надеждой улыбнулся, — я могу с ним поговорить? — Да, так что скорее поднимайтесь. Джин поблагодарил медсестру, поклонился и направился дальше по коридору, к палате подростка. На самом деле, они ещё ни разу не разговаривали, поэтому юноша волновался, думая, что ему следует сказать, а что говорить не стоит, какие вопросы ему может задать Чонгук и насколько из них он сможет ответить. — Подождите, пожалуйста, — крикнула медсестра, подбегая ближе, — у меня будет небольшая просьба к вам. — Какая же? — Не знаю, как вам будет правильнее это сказать, но… Понимаете, он ведь сирота… Врач говорил, что ему, скорее всего, нужна операция и на вторую ногу, так что кто-то должен подписать соглашение. Он не хочет разговаривать с нами, вернее, он говорит, но всегда только официально, увиливая от вопросов или отшучиваясь. Тот приют, где он живет, имеет религиозную наклонность. Мы звонили им, пытаясь объяснить ситуацию, но они сказали, что не доверяют врачам и вообще пытаются добиться того, чтобы мы отправили Чонгука домой. Знаете, как они это объяснили? Они сказали, что на всё воля Божья, — она тяжело вздохнула, — раз вы так часто его навещаете, то, думаю, вы беспокоитесь за него. Так что я могу только попросить у вас помочь нам и добиться от него хоть какой-то информации о ближайших родственниках. Мы только смогли выяснить, что его родители погибли 11 лет назад, они оба тоже были сиротами, поэтому у них никого и не было. — Боже, — вздохнул Джин, — ребенок повторяет судьбу родителей. Это печально… Я сделаю всё, что в моих силах. — Спасибо, — она улыбнулась, — врач недавно сказал осмотреть его вещи, так что я сейчас пойду в камеру хранения. Подойдите после туда, расскажите мне, что у вас получилось, хорошо? Это вон за тем поворотом сразу же, — девушка подняла руку и указательным пальцем показала направление, — еще раз спасибо вам. И удачи. Поклонившись, медсестра убежала, а Джин смог, наконец, подняться вверх на третий этаж и дойти до нужной палаты. Открыв дверь, юноша смог увидеть эти черные, словно смоль, глаза. Чонгук сидел на кровати в наушниках, сжимая в руках блокнот и ручку. Увидев своего посетителя, подросток склонил голову и нацепил на лицо вежливую улыбку. — Привет, я… Эм… Я Ким Сокджин, — юноша тоже поклонился, входя в палату и закрывая за собой дверь. — Здравствуйте, — поклонился в ответ Чонгук, снимая наушники, — я знаю, кто вы. Извините, что каждый раз у нас не получалось встретиться. — Нет-нет, ты что, не извиняйся, — Джин улыбнулся и присел на стул рядом с кроватью, кладя на тумбочку пакет с свежевыпеченными в кофейне Юнги слоёными булочками, — как ты? — Всё отлично, — вежливо начал Чонгук, — спасибо вам большое, что навещаете меня каждый день и оставляете каждый раз при этом мне еду. — А… Раньше я приносил фрукты, но мой… Эм, мой д-друг Юнги сказал, что лучше приносить это, так как обычно дети из твоей школы заходят к нему в кофейню во время перерыва, чтобы купить выпечку. — У вас хороший друг, видимо, мои одноклассники действительно обычно так делают, но я соблюдаю диету. — Так ты из-за этого почти ничего не ешь в столовой? — удивился Джин. — Зачем тебе нужна диета? — У меня дебют через год, может, даже меньше. Но, знаете, во всех этих компаниях всё очень строго. Всё могут отменить из-за одного лишнего килограмма. Я долго добивался внимания со стороны менеджеров, так что не могу потерять возможность дебютировать из-за веса. — Ты, — Джин кинул взгляд на ноги подростка, но быстро вернул его к глазам Чонгука, — ты хочешь стать айдолом, получается? — Не могу сказать, что именно им, но я хочу танцевать. Я всю жизнь танцую, но обычно люди не замечают тебя и твой талант, если ты не соответствуешь нынешним стандартам красоты. А я хочу, чтобы меня заметили. Не в том плане, как это сейчас бывает, ну, вы понимаете, я не хочу, чтобы мне совали телефон в лицо и снимали каждый мой вздох, я не хочу, чтобы кто-то мне поклонялся и смотрел на мои танцы только из-за внешности, но стать айдолом — отличная возможность. Это как первый шаг в исполнении моей мечты. — Ты удивительный, — улыбнулся Джин, — но твоя травма… — Пусть они говорят, что танцевать я больше не смогу, я буду танцевать, даже если это будет стоить мне жизни, так что эти травмы — ничто для меня. Я совершенно не боюсь этого, мой дебют состоится через год, как и планировалось. — Ты молодец, — кивнул Джин, решив, что будет лучше придержать своё мнение при себе, — ты пишешь песню? — Ага, — Чонгук посмотрел на блокнот, — я пока что не очень в этом хорош, но у меня хороший голос, думаю, я бы смог когда-нибудь написать что-нибудь действительно стоящее. — Думаю, такой сильный человек, как ты, просто обязан написать что-нибудь стоящее. «Сильный?» — подумал Чонгук с усмешкой. Да, естественно, все так думают, все прекрасно знают: Чон Чонгук ужасно, безумно сильный. Вот только сам этот Чон Чонгук так не считал. Сам Чон Чонгук писал песню под названием «Разложение», пытаясь описать всё, что происходит у него внутри, всё, что его ломает, потому что он чувствовал, как его надежда медленно испаряется. Чон Чонгуку не нравится, что в нем живет маленький Гуки, маленький и плаксивый, обидчивый и мерзкий. Этот ребенок выедал всё внутри Чон Чонгука, чтобы прокормить себя и свою боль. Этот ребенок внутри не умел останавливаться, поэтому продолжал шептать на ухо: «Ты не справишься, это больше тебя, мечты больше нет, с танцами покончено». Но Чон Чонгук каждый раз брал острый ножик надежды и резал эти губы, отрезал этот язык, прятал его и закрывал уши чужими остатками. Чон Чонгук был по локоть в крови, а внутри него всегда шло разложение, разложение собственных страхов, потому что Чон Чонгук обещал быть сильным до самого конца. — Вот только тебе нужна операция, — начал Джин, — тебе, как сироте, проведут её бесплатно, но нужно ведь согласие твоих официальных представителей. — Вы сейчас влюблены, да? — вдруг спросил Чонгук. — Что?.. Эм… — Джин опешил, — так вот, к чему я веду. У тебя есть какие-нибудь, может, совсем дальние родственники? Твой приют отказывается дать согласия на операцию, вот я и подумал, что, возможно- — Он красивый, ваш парень, — перебил Джина Чонгук, — я видел вас из окна, вы обнимались. Он на самом деле очень красивый, выглядит таким хрупким, и кожа такая белоснежная. Мои менеджеры сразу же заметили бы его. И вас тоже, так как вы красивы от природы. У вас отличная кожа, а вот мне много нужно стараться, чтобы хотя бы минимально убрать жирный блеск и прыщи. Но камера всё равно не любит меня: на всех снимках я получаюсь отвратительно. У вас есть фотография вашего парня? — Юнги… Он не мой парень, он просто… — начал было Джин, но сразу же оборвал себя, — так вот, что насчет твоих родственников? — Вы кажетесь мне богатым человеком, но ваш парень не производит такого впечатления. Он был одет в дешевую одежду, да и вы сами сказали, что он работает в кофейне, так что он точно не из богатых. Здорово, что вы всё равно вместе. — Во-первых, мне не вместе, — Джин нахмурился, — во-вторых, ответь на мой вопрос. Это ведь ради твоего же блага. Неужели ты не хочешь сохранить свою мечту? После операции твоё лечение пойдет быстрее. Ты сможешь раньше вернуться в зал и начать заново танцевать. — Вы не встречаетесь? Это так странно. Но вы так обнимали друг друга и так друг на друга смотрели, как даже безумно влюбленные друг на друга не смотрят. Вы как будто бы понимали что-то, что другим понять не дано. Я называю это истинными чувствами. — Послушай, перестань, тебе ведь никто не желает зла. Да и разве не здорово найти кого-то из своей семьи? Хотя, наверное, не здорово. Во всяком случае, вам же не нужно поддерживать связь. Этому родственнику нужно всего лишь подписать документ и позволить провести тебе операцию. — Вот только ваш парень явно от вас что-то скрывает. Мне кажется, я смог разглядеть на его затылке какие-то красные следы. Ну, знаете, такое бывает, если сильно прижать кожу. — Почему ты продолжаешь меня игнорировать? — Игнорируют обычно, когда не хотят отвечать. Раз уж вы так настаиваете, я могу больше не говорить про противные мне вещи, вроде ваших гомосексуальных связей, и сказать вам вот что: мне не нужна помощь ни приюта, ни каких-то там родственников, ни ваша. Я вам очень благодарен за то, что волнуетесь обо мне, но вы мне никто. Я могу со всем справиться сам. — По закону врач должен получить разрешение, с этим ты не можешь справиться сам. Я верю, что ты очень сильный, но ты всё еще ребенок. — Я обойдусь без операции. Мне не нужна помощь. Вам бы лучше разобраться со своей жизнью и своими чувствами, а потом уже указывать. Я вас видел по телевизору, программа с Ким Тэхеном. Вы и тот юноша были там парой, решившейся на самоубийство, а сейчас вы говорите, что, оказывается, вы не встречаетесь. Я вам не поверил тогда, вы вообще говорили один сплошной бред, но потом я увидел то, как вы обнимаете этого человека, и подумал, что вы, вероятно, действительно пара. — Зачем ты так старательно пытаешься оттолкнуть меня от себя? Чонгук, я не желаю тебе зла, честное слово. Я просто хочу помочь тебе. — А мне не нужна помощь. Знаете, Ким Тэхен — мой кумир, он поражает меня своей силой и своим оптимизмом. Он никогда не сдается и всегда делает всё, что в его силах. Знаете его биографию? Он из очень бедной семьи, очень бедной, они буквально умирали от голода, но у него была мечта. Он хотел стать актером. Его семья отказалась от него, он был совершенно один, а еще у него были серьезные проблемы со зрением. Он практически ослеп. Но он добился своего, сейчас он — лицо корейского шоу-бизнеса. Он со всем справился сам без семьи, без помощи других. Он никогда не терял своего лица и никогда никому не подчинялся. Он воистину сильнейший из всех артистов. И я смогу встать с ним на один уровень, я смогу справиться. Поэтому ваша помощь оскорбляет меня. Просто позвольте мне и дальше жить так, как я жил до этого. — И как же это? — Самостоятельно. — Ты путаешь одиночество с независимостью. — Прошу, уйдите. — Но- Чонгук включил музыку на максимальную громкость и демонстративно надел наушники, утыкаясь в свой блокнот. «Гниение» — так Чон Чонгук назовет свой первый альбом, чтобы всегда напоминать себе, какую цену он должен заплатить за внимание толпы, чтобы всегда напоминать самому себе о своей силе и её абсолютном отсутствии. Это маленькому Гуки нужна помощь, а Чон Чонгук обойдется без всего этого. Чон Чонгук обещал своему отцу быть сильным, вот только ему никто не объяснил, что это значит, никто не дал каких-то критериев. Ему просто сказали: «Не плачь, когда больно, не кричи, когда хочется, улыбайся, когда грустно». Но маленькому Гуку никто не сказал, что всё это — не сила, никто не сказал, что притворство и фальшь — убийственный яд. И Чон Чонгук каждый раз выпивает его, каждый раз давится им и ненавидит себя. Чон Чонгук никогда не сможет признаться себе, что он слабый уже хотя бы только потому, что не знает, что такое сила. Потому что Чон Чонгук обещал быть сильным. Джин поднялся со своего места, одарив подростка тяжёлым взглядом, и вышел из палаты, направляясь к медсестре с весьма-весьма побитым видом: он ничего не добился. Более того, он еще и испортил отношения с Чонгуком. А еще он запутался в себе, потому что действительно задумался о том, кто Мин Юнги для него такой. Друг? Парень? Но ведь они знакомы всего около месяца. Более того, как же они могут быть парой, если встречаются только для прогулки до больницы и не общаются в другое время? Но как они могут быть друзьями, если держатся за руки и обнимаются? Как они могут быть парой, если Юнги никогда не оголял перед Джином свою душу? Но как они могут быть друзьями, если Джин совершенно точно испытывает очень сильные, разрушающие чувства к этому парню? И как именно называются эти чувства? Это точно не дружба, потому что друга ты не хочешь всё время обнимать, чувствовать его тепло, не хочешь перебирать часами его волосы и держать его руку так крепко, как это возможно. Тогда что это? Влюбленность? Джин резко остановился, его щёки покраснели, а глаза, кажется, выпали из этой реальности. Он с ужасом для себя осознал ход своих мыслей. Он влюблен в Мин Юнги? Нет, он определенно точно влюблен в него, так влюблен, что готов броситься с того моста еще раз. Да хоть тысячу раз. Вы спросите: что же ужасного в этом? Вот вам ответ: в этом ужасно всё. Потому что Джин — неудачник, потому что Джин — катастрофа. Если такое бесхребетное создание в кого-то влюбляется, то всё идет к черту, всему настаёт то, что сам Юнги бы нескромно окрестил «пиздец». — О, вы уже вернулись, — улыбнулась медсестра, замечая застывшего и бледного Джина, — с вами всё хорошо? — А, да, — юноша выпутался из мира своих мыслей, — всё хорошо. Но… Я не смог добыть никакой информации от него. Кажется, теперь он меня вообще ненавидит. А сначала был таким милым и вежливым. — Ничего, с нами всеми он тоже так. Сначала мило улыбался, вежливо разговаривал, но когда дело доходило до вопросов о семье, родственниках, помощи и так далее, он сразу же менялся, переставал отвечать и грубо игнорировал, — тяжело вздохнула девушка, — совсем ничего не узнали, да? — Совершенно. — Жаль. Скоро придется либо переносить срок операции, либо отменять ее. Но я сомневаюсь, что он вообще будет ходить, если ее не сделают. Его результаты поражают. Фактически, на его ноге нет живого места. Та часть кости, которая торчала наружу, была единственным цельным куском. Вся остальная часть разбита на маленькие осколки. Со второй ногой всё тоже оказалось серьезнее, но мы об этом ему решили пока что не говорить. — Он ведь даже после операции не сможет танцевать, да? — Врач этого не говорил мне, возможно, потому что знает, что я впечатлительная, но я и без врача могу сказать, что тут стоит вопрос не о танцах. Тут нужно думать, будет ли он вообще ходить. — То есть… То есть всё настолько серьёзно? Но вы же говорили, что на одной ноге простой перелом. — Да, там простой перелом. Проблема второй ноги не в травме, которую он получил при столкновении с машиной. Думаю, он много тренировался, слишком много. Не знаю, говорить вам это или нет, вы ведь всё-таки чужой ему человек. — У него нет близких всё равно. — Вы уверены, что хотите это услышать? — Наверное, да. — Вы знаете, что иногда онкология может начинаться из-за сильных ударов? Он танцор, поэтому явно падает как минимум семь раз за тренировку. Такое часто случается: у половины танцоров, которые сюда поступают, есть эта проблема. У него раковая опухоль. Мы назначили ему КТ на завтра, чтобы определить точно. — Боже… — прошептал Джин, пытаясь собраться с мыслями. — Да, это ужасно, — печально кивнула медсестра, — но это больница, я знаю истории и хуже. Кстати, я нашла кое-что в его вещах. У него в рюкзаке был кошелек и там лежали фотографии, — она достала из кармана свою недавнюю находку и протянула Джину, — большая часть снимков — сам Чонгук, но среди них есть два особенных. На одном, как я понимаю, его родители с младенцем. А вот вторая фотография — фото из архива приюта. Я поискала информацию в интернете, оказывается, этот приют уже закрыли. На фотографии этим детям по 12-14 лет. Одно лицо здесь закрашено черным маркером, полагаю, этот человек имеет какое-то отношение к Чонгуку. — Можно я возьму ее и сам поищу какую-нибудь информацию? — спросил Джин, получая положительный кивок медсестры и фотографию. Девушка попрощалась с юношей и пошла дальше по коридору. Джин направился прочь из больницы и уже было хотел завернуть к месту, где оставляет свою машину, чтобы ходить пешком с Юнги, как вдруг на фотографии он узнал Чимина, того рыжеволосого парня с ужасно добрыми глазами. Джин присмотрелся получше, чтобы еще раз убедиться. Нет, это совершенно точно был он: милые щеки, пухлые губы, добрые глаза и маленькие короткие пальцы. Джин развернулся и пошел по тропинке к кофейне, желая точно убедиться в своей правоте. Хотя, возможно, еще он совсем немного желал увидеть Юнги. Парень решил позвонить ему на всякий случай, впервые позвонить за две недели, однако он не поднял трубку. Спихнув всё на занятость работника, Джин просто пошел дальше, продолжая тяжело вздыхать. Его пугал Чонгук и пугало его будущее, пугало то, что может произойти с этим парнем, если он на самом деле не сможет ходить. В таких вот тяжелых мыслях Джин и провел все эти тридцать минут. Когда здание кофейни показалось на горизонте, юноша тяжело вздохнул, возвращаясь к мысли о неясных отношениях с Юнги. В глубине души Джин боялся, но в той же глубине один монстр, пожирающий сердце, ужасно хотел считать, что они сейчас встречаются. Хоть это и было глупо. Они никогда не говорили о симпатии друг к другу, но ходили за руки. — О, привет, Ким Сокджин! — махая рукой, крикнул Чимин, подметающий двор около кофейни. — Привет, — Джин поклонился и приветливо улыбнулся, подходя ближе к Чимину. — Ты к Юнги-хену? — Не совсем, я к тебе, — Джин достал из кармана фотографию и, протянув ее парню, указал на ребенка в углу, того, что стоял вместе с тем ребенком, чьё лицо замазали, — скажи, пожалуйста, это ведь ты? — Что? — Чимин внимательно посмотрел на фотографию и улыбнулся, — да, это я, стою рядом с Хосоком-хеном. А вот это, — парень указал на маленькую девочку с длинными волосами и мальчика с челкой, закрывающей глаза, — Юнги-хен и его сестра. А почему ты спрашиваешь? И откуда у тебя вообще это фото? — Подожди, — Джин нахмурился, — то есть ребенок с замазанным лицом — Хосок? Какое у него полное имя? — Чон Хосок. — Чон? — с надеждой произнес он. — У Хосока есть братья? — Что? Нет, его бросили при рождении. Мы трое попадали в этот приют только тогда, когда наших родителей временно лишали прав, а он был там постоянно. Он с рождения немой, поэтому те мрази и бросили инвалида. Хотя… Знаешь, как-то раз, — осторожно начал Чимин, — как-то раз одна женщина, работающая в столовой, сказала Хоби-хену, что его родители собираются его забрать, так как бросили ребенка из-за бедности. Но никто его не забрал в итоге, хотя он и не надеялся на это. — А когда это было? — Ну, у Хоби тогда были зеленые волосы, я это помню. Значит, где-то лет 12-13 назад. Может, 11 лет. Что-то в этом роде. — Спасибо, Чимин! — закричал от радости Джин. — Ты даже не представляешь, как мне помог! — Правда? — улыбнулся парень. — Да, — Джин открыл дверь в кофейню, — пойду расскажу Юнги. — У него закончилась смена, так что он дома, а Хоби-хен на курсах по французскому, — остановил его Чимин, — но-оо, если ты, Ким Сокджин, скажешь мне, что чувствуешь к хёну, я дам тебе ключи от его комнаты в общежитии. — Разве он живет не вместе с Хосоком? — Ну и что мешает мне иметь ключ от их двери? Они же идиоты, еще свои потеряют. Лучше самому умному из нас иметь запасной. Иначе, как это уже было, будут они спать в коридоре и бегать выпрашивать у меня еду. Так что, ты скажешь мне-е-е? — игриво протянул Чимин, улыбаясь. — Ты ведь не знаешь номер их комнаты, а чутьё на грязные носки, как у Юнги, у тебя вряд ли есть. А скажу тебе все. — Зачем тебе это? — Я хочу узнать, будет ли мой дорогой хен в безопасности. — Я не могу разобраться в своих чувствах. — А конкретнее? — Мне кажется, я в него влюблен. Чимин без слов вложил ключ с надписью «476» в руку Джину и, напевая песню Элвиса Пресли, пошел и дальше убираться.

***

Найти комнату не составило труда, так как их всего было только четыре на этаже, а нужная ему дверь была помечена надписью: «Мой сосед — немой еблан, так что если вам никто не ответит, это не значит, что дома никого нет». Джин улыбнулся, удивляясь, как у такого, как Юнги, может быть настолько красивый почерк. Юноша решил постучать в дверь, но ответа не последовало. Он не знал, имеет ли право пользоваться ключом, но выбора у него не оставалось. Джин вошел в светлую комнату, больше похожую на настоящую свалку. Большое окно было распахнуто настежь, вещи были хаотично раскиданы по всей территории, не было кроватей — только матрацы, на одном из которых лежала кипа книг на немецком языке. В самом сердце комнаты лежал разбитый телефон Юнги. Хорошее настроение Джина резко изменилось на тревожность. Пол превратился в мазут, и чем страшнее юноше становилось, тем больше он в ней утопал. Прислушавшись к тишине, Джин понял, что пусть комната пустовала, в доме точно кто-то был. И этот кто-то был не в порядке. Та тишина в одночасье превратилась в всхлипы и звуки ударов, неразборчивый сбитый шепот и запах крови. Джин тихо подкрался к двери в ванную комнату и в маленьком проёме увидел то, что видеть ему было безумно больно. Юнги сидел на кафельном холодном полу и дрожал, нет, даже не дрожал, его тело тряслось, как при судорогах, как при последней степени отчаяния. И Джину показалось, что и стены в этой холодной и темной ванной тоже трясутся, содрогаются от безумных всхлипов и надрывного голоса. Юнги пытался зажать руками свой рот, чтобы приглушить вырывавшийся наружу крик, но в конце концов, у него перестало это получаться. И он просто позволил себе разбиться на этом полу. Он сдавленно закричал и после ударил себя по щеке, с которой ещё только недавно сошел синяк. Удар был таким сильным, что выбил весь воздух из легких Джина. — Всё будет хорошо, — шептал себе Юнги, нанося себе удар кулаком по ключице так, что та, казалось, хрустнула, — всё будет отлично. Джин тоже разбился, упал на пол не силах собраться. Эти слова превратились в монстра и набросились на них двоих, разрывая их тела на части. Джин впервые видел Юнги в обычной футболке, и то, что он видел, болезненно отражалось в его глазах, так, что из них еще чуть-чуть и кровь польётся. На руках юноши не было ни одного живого места: всё покрыто синяками и ссадинами. И Юнги стремился изуродовать их ещё больше. Пытаясь сдержать в себе новый подступающий крик, парень с силой обнял себя, разрывая ногтями кожу на руках. Кровь бусинками выступила под его пальцами и побежала вниз, пачкая джинсы и футболку. Юнги пытался отдышаться, пытался перестать дрожать, но с каждой секундой лишь больше угасал. Его затрясло еще сильнее, и он стал хаотично избивать себя, направляя кулаки то на лицо, то на ключицу, то на ноги. Юноша сидел спиной к Джину, поэтому последний не мог видеть его лица, однако и без этого было всё понятно: это точно был нервный срыв, это была отвратительная ужасающая истерика, тень которой Джин не замечал всё это время. Юнги не плакал, у него не было сил плакать. Он кричал, дрожал, кусал и бил самого себя и все продолжал шептать: — Всё будет хорошо. Он пытался спрятаться в этих словах, но они же причиняли ужасающую боль. Легче было ударить себя и хоть на минуту почувствовать что-то, кроме петли на шее, кроме дикого внутреннего крика. — Юнги! — крикнул Джин, вбегая в ванную и пытаясь подойти ближе к парню. Юнги резко повернулся лицом к неожиданному гостю, его глаза остекленели, и в них поселился страх. Парень задрожал еще сильнее и закрыл лицо руками. Ему это только кажется. Никто бы не пришел на помощь к такому, как Мин Юнги, потому что Мин Юнги отвратителен. Юноша стал еще громче и быстрее шептать что-то, не в силах остановить свои руки от ударов по своему же телу. — Юнги, прошу, прекрати! — Джин схватился за запястья парня и крикнул ему это в лицо. — Юнги, боже, что с тобой? Парень вырвал свои руки из цепкой хватки и оттолкнул Джина от себя. Последний больно ударился головой о раковину, но сейчас ему не было до этого дела. Сейчас важен был только Юнги, из носа которого ручьём текла кровь. Казалось, еще немного — и он точно упадет в обморок. Но этого не происходило, это было бы лучшим исходом событий, но всё лучшее никогда не касалось жизни Мин Юнги. И он продолжал кричать. Юнги закрылся руками, не позволяя Джину дотронуться до него, а на все попытки парня это сделать начинал только громче кричать. — Пожалуйста, я молю тебя, уйди, — промычал Юнги, — уйди, просто уйди, я не хочу, чтобы ты меня видел таким… уйди… Почему ты, блять, не уходишь?! Юнги завыл, словно раненый зверь, и снова со всей силы ударил себя по лицу. Он хотел нанести себе и второй удар, но Джин схватил его руки и присел рядом, не позволяя Юнги и пошевелиться. — Юнги… — Уйди… — Юнги, послушай. — Уйди. — Юнги, пожалуйста… — Уйди! — Нет, — Джин схватил лицо парня, заставляя его посмотреть в свои глаза, — я не уйду, ясно? Я буду здесь. Я буду здесь, даже если ты этого не хочешь. Я ни за что не уйду. — Я не хочу, чтобы ты видел меня таким, — надрывно сказал Юнги и ударил Джина кулаком по лицу, но тот не сдвинулся с места, — уйди, — он пихнул парня в живот, но тот и виду не подал, что ему больно, — почему ты не уходишь?! — Потому что я люблю тебя, — прошептал Джин. Юнги резко остановился, всего на мгновение. Но оказалось, что эти слова только зажгли фитиль бомбы под названием Мин Юнги. И когда этот фитиль догорел полностью, парень взорвался. Он свалился на пол и стал рыдать, надрывно, больно. Он бился головой о пол и не мог остановиться. — Почему ты такой жестокий? — кричал он сквозь слезы, царапая свою шею, — почему ты говоришь это мне? Почему? — Юнги, прошу, успокойся, — Джин с силой взял покрытые синяками плечи и приподнял парня так, чтобы лишить его возможности биться о кафель. На лбу Юнги уже была ссадина, из которой текла кровь, соединяясь с кровью из носа. — Перестань лгать мне, — он закрыл глаза, продолжая рыдать, — такого, как я, невозможно любить. Юнги заглянул в глаза Джина, а тот неожиданно схватил руки юноши, завел их назад так, чтобы пошевелить ими было невозможно, наклонился к высохшим губам и накрыл их своими. Юнги дрожал, дрожал и не понимал, что происходит. Тело юноши дернулось назад, но Джин не разорвал поцелуй. Он невесомо касался этих искусанных губ, чувствуя соленый вкус слез и металлический вкус крови. Он целовал его как сокровище, как ангела. Юнги не отвечал, продолжая дрожать и дергаться. Он боялся этих губ, боялся всего, что стоит за ними. Джин тоже боялся, но он знал, что поступает правильно. Оторвавшись от губ Юнги, парень крепко обнял дрожащее тело и стал покрывать невесомыми легкими поцелуями синие щеки, кровоточащий лоб, ноющий нос и снова вернулся к медовым губам. Джин успокаивающе гладил спину юноши и его плечи, не разрывая горький поцелуй. Постепенно Юнги перестал вырываться и сопротивляться, и тогда юноша крепко-накрепко прижал его к себе, позволяя уткнуться носом в свое плечо и плакать. — Тише, — прошептал Джин, целуя чужую макушку, — ты не один, Юнги, я буду здесь, я не оставлю тебя. Обещаю. Юнги продолжал беззвучно плакать в плечо парня, а тот продолжал целовать каждый синяк, что мог увидеть. Вскоре Джин почувствовал, как тело юноши обмякло в его руках, растаяло — обморок наконец позволил забыться хоть на пару часов. Парень перенес тело Юнги на его матрац и лег рядом. Джин боялся обнимать его, ведь не знал, где именно на спине синяки, поэтому сплел их пальцы между собой и стал смотреть на это прекрасное лицо до тех пор, пока сон не пришел к нему.