The Truth Untold

— Эй, смотри, над станцией такое небо сейчас красивое, — Джин на секунду оторвал руку от руля и указал на расплывающиеся по небесному покрывалу фиолетовые облака, — будто бы в сказке. — Ага, — мечтательно прошептал Юнги, прислоняясь к стеклу щекой и вглядываясь в пролетающие мимо вокзальные огни, — эй, стой, подожди, Джин, — юноша резко подскочил на месте и сощурил глаза, пытаясь точно рассмотреть фигуру за окном, — Джин, останови здесь, пожалуйста, там, кажется, Чимин стоит. — А? Ну и что? — он приподнял бровь. — Может, у него дела, зачем тебе ему мешать? — Нет, — помотал головой Юнги, заглядывая в глаза Джина, — он боится поездов. Его родители, те мрази, как-то раз бросили его прямо на станции и ушли. Ушли и не вернулись, понимаешь? Поэтому он не ездит на поездах. Моя сестра ради него тоже этого не делает. — И все же у него могут быть просто дела. — Джин, пожалуйста, останови здесь, я должен узнать в чем дело. — Ладно, — вздохнул парень и повернул руль, надавливая на газ, — только позвони потом, хотя нет, знаешь, лучше приходи потом ко мне. — Слушай, это глупо, у меня есть дом. — А если я скажу, что больше не могу спать без тебя? — Джин улыбнулся, останавливая автомобиль около железнодорожного моста и вглядываясь в родной силуэт. — Ну ладно, так и быть, Ким Сокджин, я приду к тебе, — Юнги поцеловал его в щеку и быстро выпрыгнул из машины, позволяя вечернему телому воздуху укутать своё тело. Юноша помахал рукой на прощание, дожидаясь, когда машина отъедет, и провожая ее взглядом. Где-то сзади раздался гул приближающегося поезда, заставляющий всё внутри вывернуться наизнанку. Опускающийся вниз шлагбаум, разрезающий воздух визг сирены и размеренное постукивание колес — всё это смешалось с вечерним небом, превратилось в одну сплошную метель. Юнги быстрыми шагами направился к пустынной платформе, окруженной красным свечением приближающегося поезда. Черный тонкий силуэт, больше напоминающий тень, нежели живого человека, придвинулся ближе к краю перрона. Поезд издал протяжный звериный крик, останавливаясь с характерным металлическим скрипом. Это была первая остановка этого рейса, поэтому в окнах не было света. Казалось, будто бы сама пустота прижалась своими руками к стеклу и вглядывалась в новых пассажиров, желая заполучить их тела к себе в клетку темноты. Но как только поезд окончательно остановился, скрипучие двери открылись, позволяя погруженной в сумерки станции наполниться тусклым светом. В белоснежных лучах лицо единственного пассажира, укутанного в огромную черную толстовку и черные спортивные штаны, озарилось — это точно был Чимин, это точно его пронзительный и слегка печальный острый взгляд. Юноша сделал шаг навстречу поезду, что заставило сердце Юнги задрожать, а ноги наполниться новой силой. Он ринулся к Чимину, хватая того за капюшон и оттягивая назад, подальше от входа в поезд. Юнги отбросил друга в другую сторону, позволяя дверцам вагона закрыться и начать это одинокое странствие сквозь время. Чимин проводил уходящий поезд глазами, чувствуя, как та пустота выбралась из темноты и поселилась в его легких. И только когда последний вагон исчез в вечернем тумане многоэтажек, светящихся ненужными огнями, Чимин поднял глаза на друга и вздохнул. Юноша молчал и не хотел ничего говорить, поэтому попытался просто уйти, однако такое положение дел явно не устраивало самого Юнги. Он схватил друга за плечо и усадил на лавочку около расписания рейсов, а сам стал напротив и сложил руки на груди. — Почему ты здесь? — спросил беловолосый юноша. — Ты же ненавидишь поезда и вокзалы. — Хен, я ничего не смог сделать, — буравя взглядом блестящие рельсы, подал голос Чимин, — я струсил. Прости меня. — О чем ты, Чимин? — Обо всем. О себе, о тебе, о твоей сестре. Я просто слабак. — Эй, — Юнги присел на корточки, пытаясь взглянуть в чужие пустые глаза, — почему ты так думаешь, а? Что за глупости? — Это не глупости, — прошипел парень, отворачивая голову в сторону, — ты просто не понимаешь. Ты и Хосок-хен, вы никогда не пытались меня понять. — Чимин, эй, — Юнги протянул руку к лицу юноши, но тот отвернулся в другую сторону, хмуря брови, — да что с тобой? — Хен, ты должен ненавидеть меня. Просто обязан ненавидеть. А я просто обязан бояться тебя. Потому что я ужасно перед тобой виноват. — Я не понимаю тебя, — вздохнул Юнги. — Не понимаешь? Сегодня утром, когда я был на работе, твой отец снова пришел к нам домой. Он избил ее, хен. Он бил ее с такой силой, что ее лицо превратилось в груду мяса. А я ничего не смог сделать. Она звонила мне, но я ни разу не взял трубку. — Но ведь ты был на работе, что же ты мог сделать, Чимин? — Нет, хен, я знал, почему она звонит мне. Я все знал. И я не поднял трубку. Я просто стоял там с этой чертовой шваброй, смотрел на экран и слушал гудки. Я бы мог хотя бы ответить. Я должен был ответить, должен был побежать туда, но мне было так страшно. Я такой слабый и тупой идиот, я просто… — он закрыл лицо руками не в силах больше продолжать разговор. — Что с ней? — Юнги схватился за одежду Чимина, сильно сжимая ее в своих руках. — Она… Когда я пришел, ее уже не было. Она отправила мне свою фотографию разбитого лица и сказала, что больше не хочет быть со мной, потому что я не способен защитить ее. И она просто уехала. И правильно. Все, что я дал ей, — боль и разочарование. Я не смог ее защитить. Прости, хен, прости… Я клялся тебе, что она будет в безопасности, но теперь я даже не знаю, где она. Я просто слабак. Я ненавижу себя за свою слабость. — Чимин, — серьезно начал Юнги, — Чимин, послушай, я не злюсь на тебя. Единственный, на кого я действительно злюсь, это мой отец. Я ненавижу его. И я точно не ненавижу тебя. — Но ты должен ненавидеть меня! — Чимин закричал, закрывая глаза. — Должен, потому что твоя сестра пострадала из-за меня! Потому что я не смог ей помочь из-за собственной трусости! — Тихо, — Юнги присел рядом на лавочку и положил свою руку на чужое плечо, — я не злюсь, Чимин, потому что я тоже слабак. Это нормально — быть слабым. Моя сестра взрослый человек, я не стану вмешиваться в ее жизнь, но ты мой лучший друг, так что я должен помочь тебе. — Ты должен ненавидеть меня, а не помогать мне, хен! Мне от твоей доброты только больно! — Чимин поднялся с места и посмотрел в сторону приближающегося поезда. — Я никогда не видел в вас с Хосоком-хеном своих друзей. Я всегда боялся вас! Вы всегда были такими сильными, всегда могли защитить то, что любите! А я всегда стоял за вашими спинами. Я завидовал вам, хен! Я отвратительный! — Чимин, — Юнги грустно улыбнулся, — думаешь, я никогда не завидовал? Думаешь, я доверял вам всё? Знаешь, тогда в больнице, у меня были не мигрени, я попытался убить себя. И на той программе я не лгал. Я действительно хотел умереть. — Что ты такое говоришь, хен… — Я хотел поступить эгоистично. Я хотел сброситься вниз, чтобы навсегда забыть о том, какой я отвратительный и жалкий, чтобы больше не рыдать в ванной, а после выходить и строить из себя сильного. Я настоящий слабак, Чимин! Ты всегда умел понимать людей, всегда был так чуток, я завидовал этому, потому что я всегда боялся других. Я просто притворялся, понимаешь? Хосок тоже это делает. У него тоже есть слабые места. Я знаю это, потому что живу с ним уже много лет. Он… Он безумно добрый, разве ты не видишь? Эта доброта погубит его, Чимин, эта доброта сломает в нем человека и превратит в зверя. Однажды это обязательно случится. И тогда- Голос Юнги был прерван криков зверя-поезда. От неожиданности юноша вздрогнул и моргнул, погружаясь в темноту. Станция вновь озарилась тусклым светом, гул заполнил уши своей грязью. Поезд остановился с протяжным мерзким скрипом, будто бы проехался по чьему-то позвоночнику, его дверцы резко открылись — и из них толпами повалил спертый воздух и людские души, ноющие и пригибающиеся. Это случилось так быстро, что Юнги и не понял, как оказался один среди сотни пассажиров, толкающих его и бурчащих что-то себе под нос. Юноша приподнялся на носочки, чтобы увидеть Чимина, но в этой толпе увидеть его было невозможно. Юнги бросился к дверям вагона, но те резко закрылись, оставляя парня со своими мыслями наедине. Поезд тронулся с места, так, как трогаются тела повешенных, когда ледяной ветер вдруг пробегает через арку смерти. Из отдаляющегося окна на него смотрели два черных зрачка, на дне которых трепетала печаль. Чимин был единственным пассажиром поезда, единственным, кто отправлялся в место, название которому — одиночество. И Юнги мог лишь наблюдать, как частичка его сердца цепляется за крепление вагона и тащится по железной дороге, оставляя за собой кровавый след. Юнги стоял на станции в полном одиночестве, окруженный сумеречной вуалью. Стоял среди многоэтажек, ломающих небо, среди длинных змеистых дорог и белого шума мегаполиса, глядя вслед уходящему поезду, что еще вот-вот и исчезнет в тумане навсегда. Почему-то он знал, что больше никогда не увидит Чимина, больше никогда не прикоснется к нему и не услышит его мягкий смех. Почему-то он знал, что этот поезд проводит тонкую красную линию на их дружбе. Будто бы с каждым стуком колес их сердца отдалились друг друга, а все воспоминания, словно шелковые золотые нити, истончались и тускнели — еще чуть-чуть и они точно порвутся. И пока Юнги стоял там, среди темно-фиолетовых облаков и красного свечения огней многоэтажек, Чимин сидел на холодной жесткой лавочке, глядя на бегущий за окном пейзаж. Он тоже был один, здесь, среди тысячи пустующих мест, среди теплого воздуха и тусклого света. Напротив юноши сидела пустота, глядящая на него голодными глазами. Она попросила его отдать ему воспоминания, но Чимин схватился за свое сердце и, закрыв глаза, намотал их на свои ребра, привязал их к костям и попытался не думать. Он смотрел на отдаляющийся силуэт Юнги и мечтал никогда не проживать свою жизнь, мечтал быть этими рельсами, чтобы вести людей к надежде и силе. Чимин почему-то знал, что не вернется, что ему не хватит смелости посмотреть в глаза своим друзьям. Он не знал, что его ждет на той другой станции, но его сердце сгорало от стыда с каждым ударом все больше. Но у него не было иного выхода. Теперь есть только это медленно тянущееся время и этот безумный вкус тоски, вкус фиолетовых облаков. Чимин никогда больше не вернется туда. Он сбежал из собственной жизни. Это было его решением. Почему же тогда сейчас так хочется плакать?

***

Тэхен сидел в холодной просторной кухне с кружкой кофе в руках, пытаясь согреться. Он включил обогреватель, закрыл все окна, надел свитер и окружил себя теплыми пакетиками, он накрылся с головой одеялом, двумя одеялами и красным пледом, нацепил самые теплые носки, что у него были, и попытался почувствовать тепло. Не получалось. Все еще было ужасно холодно и одновременно ужасно душно. Он отпил американо, чувствуя, как ледяная жидкость проходится по его стеклянному горлу и стекает вниз, попадая в самое сердце кладбища бабочек. Актер сидел в своём доме, но не находил себе здесь места, поэтому это была просто квартира, квартира, оную некогда он считал своим убежищем. Теперь ему и здесь не было покоя. Будто бы на стенах выросли глаза, будто бы пол превратился в зыбучий песок, а вся мебель ожила и стала носиться по паркету туда-сюда, словно умалишенная. Тэхену ничего не хотелось, не хотелось пойти на любимый балкон и посмотреть в любимый телескоп, мечтая приблизиться к таким далеким звездам. Не хотелось пойти в самую большую комнату и танцевать под любимую музыку, не хотелось читать любимые стихи, не хотелось брать в руки сценарий. Теперь ему отчего-то было страшно делать все это. Юноше казалось, что сотни, нет, тысячи глаз наблюдают за ним, осуждают его, обожают его. Ему уже ничего не хотелось. Он сидел в одиночестве и держал в руках горячую кружку, чувствуя только холод. Юноша поднялся с места и невесомыми шагами пробрался в комнату, где за столом мирно спал Намджун. Тэхен обошел его со стороны так, чтобы видеть лицо мужчины, и остановился. Писатель выглядел таким по-настоящему счастливым и тихим, будто бы это и не человек вовсе — морская волна в ярком свечении ночного неба и багровой луны. Актер наклонился к чужим губам и оставил на них невесомый поцелуй с ужасом понимая, что ничего не чувствует, кроме холода. Раньше подобное всегда вызывало в нем вспышки ужасающей боли, боли от невозможности почувствовать тепло, но сейчас он не чувствовал ровным счетом ничего, будто бы кто-то взял всю его сущность, бездушно записал на тетрадный листок и умножил на ноль, обесценивая все, что так долго копилось. Эта пустота внутри была больнее, чем рубленная рана, больнее, чем все, что до этого он испытывал. Лучше уж было ощущать унижение, лучше уж было бы поедать грязь, чем стоять напротив человека, ради которого ты уже однажды пожертвовал всем, и ничего не чувствовать. Намджун открыл свои глаза, фокусируя взгляд на безразличном лице Тэхена, и улыбнулся. Мужчина выпрямил спину и притянул актера ближе к себе, усаживая его на свои колени и запуская руки под свитер ведущего. Писатель знал, что он это любит, знал, как дрожит его тело, чувствуя чужие руки, пересчитывающие позвонки, но сейчас этот бездушный сосуд напоминал пластмассовую сломанную куклу. Намджун отдернул руку и посмотрел в чужие глаза, утопая в этом отчаянии. Это была настоящая бездна, ту, которую мужчина еще ни разу в своей жизни не описывал. Которую еще ни раз не пробовал на вкус. — Сейчас ты по-настоящему красивый, Ви, — прошептал писатель, — никогда не видел у тебя такого взгляда. — Никогда еще себя так не чувствовал, — ответил Тэхен, чувствуя, как чужие холодные руки гладят его колени и гладкий живот. — Как именно? — Никак, вообще ничего не чувствую. — Правда? — Намджун поднял бровь и притянул актера для сладкого нежного поцелуя, но тот отвернул лицо и не позволил накрыть свои малиновые губы. — Неужели ты не хочешь? Я понимаю, почему ты протестовал против минета, но здесь я сам хотел подарить тебе поцелуй. — Прости, — Тэхен посмотрел в чужие глаза. — За что ты просишь прощения, а? — мужчина провел рукой по всей длине позвоночника юноши, а после спустился ниже поясницы, чувствуя, как его кукла с каждым днем становится все тоньше и тоньше, как эта кожа белеет, а жизнь покидает тело. — За все. Мне кажется сейчас это важным. Прости за то, что полюбил тебя. — Тц, ты начинаешь меня раздражать, шлюха, — процедил мужчина, понимая, что его прикосновения никак не доходят до болезненных оголенных нервов души — всё затупилось, — не хочешь быть хорошим, я сделаю так, что ты будешь страдать. — Делай, что хочешь, Намджун, — он выдавил из себя улыбку. Мужчина тяжело вздохнул и схватил актера за волосы, утаскивая на балкон. Он прислонил тело юноши к ограде и открыл окно, позволяя насладиться видом на ночной город и недавно поставленный на крыше соседнего здания стенд с огромным изображением улыбающегося Ким Тэхена в элегантном классическом костюме и микрофоном в руках. Но ведущий даже не посмотрел на него. Юноша смотрел вниз и не чувствовал ничего: ни страха, ни боли, ни радости. Намджун оттянул чужие серебряные волосы и дьявольски улыбнулся, чувствуя, как проигрывает своему Ви, как проиграет самому себе в этой безжалостной схватке. — Красивая фотография, очень красивая, — сказал мужчина, отбрасывая актера в сторону стены и хватая ножницы со стеклянного стола, — ты тоже очень красивый, особенно твои глаза. Они сейчас такие яркие. Слишком. Давай покажем миру, какой ты на самом деле, Ви, покажем твою уродливую сторону. Намджун взял прядь серебряных шелковых волос и отрезал ее, победоносно глядя на лицо Тэхена, но тому, казалось, было наплевать даже на это. Словно безвольная кукла, он продолжал сидеть смирно, позволяя мужчине делать все, что ему угодно. И это раздражало, это бесило, от этого хотелось завыть, расцарапать собственное лицо. Эта свобода душила так, как душат в газовых камерах. Писатель почувствовал себя слабым и беззащитным ягненком перед этой всепоглощающей пустотой внутри такого доброго и искреннего Ви, его Ви. Намджун разозлился и стал отрезать одну прядь за другой, а после добрался до длинных ресниц, и даже их он умудрился отрезать, мечтая попасть в глаза и выколоть их. Два мутных стеклышка медового цвета смотрели на телескоп и не замечали ничего возле себя. Тэхен ни разу не дрогнул, не зашипел, не закричал, не попросил остановиться. Намджун позорно проигрывал ему и не знал, куда еще направить свой гнев, поэтому ударил Тэхена по лицу и поднялся на ноги, тяжело вздыхая. — Завтра я пойду и сдам тебя полиции, раз эти идиоты ничего не делают, — процедил Намджун, нервно улыбаясь, — завтра же тебя арестуют. Не страшно? Разве завтра не твое любимое представление? Разве ты не мечтал об этой роли? С такими волосами тебя туда не пустят. А если пустят, то все напишут о том, какой ты уродливый. Ты позволил изуродовать не себя, Ви, ты позволил изуродовать своего любимого Шекспира. — Пусть, — прошептал актер, — пусть пишут все, что хотят. Разве небо над моей головой изменится, если вдруг я перестану быть знаменитым? Разве этот мир будет скучать по мне, даже если я исчезну? Люди умирают каждый день, но звезды над нами продолжают ярко сиять. Ничего не изменится. — О чем ты говоришь?! — нервно засмеялся Намджун, хватая со стола нож, которым актер любовно подрезал ленты, украшающие цветочные горшки. — Думаешь, ты имеешь право так выражаться?! Думаешь, что сможешь меня победить?! Правда так думаешь?! Ждешь спасения?! Ждешь счастья?! Ха-ха! Мужчина схватил лицо ведущего и вознес нож над бледной кожей. Сначала писатель провел линию острым лезвием вдоль скалистых скул, после стал разрезал подбородок и переключился на губы. Намджун не делал глубокие порезы, он хотел не нанести ему смертельные ранения или оставить шрамы, он хотел лишь унизить Тэхена, чтобы тот закричал, чтобы снова стал просить пощады, но с каждым днем он терял контроль над этим телом. А сейчас, кажется, окончательно его утратил. Пока кровь маленькими тонкими струйками стекала вниз, актер продолжал сидеть смирно и смотреть на свой любимый телескоп. — Смог бы ты разлюбить меня на один день? — спросил Намджун, отходя на несколько шагов назад, чтобы насладиться видом униженного актера, но почувствовал только лишь пустоту. — Наверное, смог бы. Эти слова были детонатором гнева. Намджун оскалился и, схватив микроскоп, выкинул его из окна, наблюдая за реакцией ведущего, но глаза юноши даже не дрогнули, в них потух огонь. И сейчас для писателя не было ничего красивее, ничего прекраснее стеклянного отчаяния, запертого в хрупком теле из белого золота. Сейчас, с этой уродливой прической и ранами, рассыпанными по всему лицу и шее, Тэхен был похож на лесной белоснежный цветок. Шекспир как-то написал, что на вес золото ценится доброе сердце, но для Намджуна не было ничего дороже застывшей тупой боли, обтянутой тонким льдом безразличия. Это был его наркотик, который хотелось вырвать с корнями. Словно это чертов кадупул расцвел прямо на его глазах. От этого запаха не было противоядия или лекарства. Перед писателем сидел не Ви — перед ним были героиновые сахарные лепестки. Хотелось провести языком по этой коже, хотелось выгнуть эту спину, поставить это тело в самую позорную позу и вбиваться в него со всей силы, оттягивая серебряные нити, кусая бархатную шею до появления фиалкового поля. Намджуну хотелось ударить себя за такие мысли и за это пожирающее чувство возбуждения. Он не мог себе этого позволить. Тогда бы Ким Тэхен обязательно победил. Монстр никогда не проигрывает. — Ты похож сейчас на чертов кадупул. — Да? — актер улыбнулся. — Они долго не живут.

***

Юнги шел по улице к дому Джина, мечтая утонуть в бархате чужих рук. Сердце тревожно металось из одного угла груди в другое, норовя выпрыгнуть и убежать, вернуться к той станции и кинуться на ноги Чимина, вгрызаясь в них со всей мочи. Но Юнги мог только идти вперед, поэтому он и шел, пусть даже и на ватных ногах. Юноша смотрел на небо, думая о своем прошлом, вспоминая вечно счастливого Чимина, такого чуткого и такого стеснительного. Знал ли он когда-нибудь настоящего Пак Чимина? Сейчас, когда тот поезд уехал, Юнги уже не мог точно ответить, были ли они когда-нибудь друзьями, было ли все то, что они чувствовали друг к другу, просто любезностью или настоящей, искренней привязанностью? Первые самые яркие звезды, застывшие на ночном покрывале, свалились юноше на лицо и скатились вниз чудной серебристой россыпью. Юнги на секунду прикрыл глаза, пытаясь уловить это мгновение, но оно ускользнуло от него, словно призрак. — Почему ты вечно позоришь семью?! Знакомый женский голос ворвался в уши, заполнил их и отразился эхом. Юнги резко остановился и увидел, как его Ким Сокджин, тот, кто согревает ему сердце своей смелостью, стоит, опустив голову, у черного внедорожника лицом к лицу со своей матерью и каким-то мальчиком лет двенадцати. Юноша хотел сделать шаг и встать там, рядом с Джином, смело взять его за руку, но не было ни смелости, ни сил, чтобы сдвинуть свое тяжелое тело с места. Поэтому он остался там наблюдать, как что-то внутри ломается. — Что значит, ты не поедешь?! — закричал женщина. — Твой отец мертв, ты обязан занять его место! Ты не можешь просто сказать, что не поедешь, ты должен, черт возьми! — Почему ты постоянно повторяешь, что я должен управлять компанией, когда сама прекрасно знаешь, что я не смогу это сделать? — тихо спросил Джин. — Что значит не сможешь?! Да что с тобой?! Почему я просто не могла родить нормального сына?! Почему ты всегда такой, а? Почему ты просто не можешь стать нормальным?! — А что для тебя нормально, мама? Нормально предавать свою мечту? Нормально запираться в себе и делать только то, что велят? — Джин заглянул ей в глаза. — Нормально жить и мечтать умереть? — Ох, как заговорил! — она всплеснула руками. — Думаешь, все это так плохо? Это разумно! Сотни отдали бы все, чтобы иметь то, что имеешь ты, но именно ты так отчаянно пытаешься отказаться от своего же богатства! — Почему ты сама не можешь управлять этой компанией?! — Как почему? Потому что я подписала свадебный договор! Думаешь, я бы стала просить такое ничтожество, как ты, управлять серьезным бизнесом? Да ты и говорить-то с другими людьми не можешь! — Но ты ведь не знаешь меня. — А ты, сын, не знаешь, что такое жизнь. Думаешь, все мечты должны сбываться? Думаешь, можно вот так просто взять и бросить то, что строилось твоими предками? Нет, Джин, так никто не делает. А если и делают, то глупцы. — Я не хочу заниматься бизнесом… — он снова опустил голову. — А что же ты тогда хочешь? Быть с тем парнем?! Я все о нем разузнала! Он же из приюта, из бедняков, да от него, небось, грязью пахнет! Что это за пара вообще? И что это за наклонности?! Я знала, что ты странный, но я никогда не думала, что ты сумасшедший. — То, что он мне нравится, — не сумасшествие, — он устало закрыл глаза, — сумасшествием здесь является лишь то, что ты и не пытаешься услышать меня. — Я слушала тебя уже множество раз, я разрешала тебе прятаться в комнате, разрешала пропускать занятия. Это я лечила твою депрессию, это я покупала тебе лекарства! И вот как ты мне отплатил за это. Ха, — она злобно усмехнулась, — значит, никакой депрессии у тебя и не было, раз ты так легко смог измениться. Ты просто был ленивым ничтожеством, мусором и- — Почему ты не понимаешь? — надрывно произнес на выдохе Джин. — Почему ты не пытаешься понять? Я не хочу заниматься этим, я… Я просто не смогу, я не умею общаться с людьми, я не умею ими управлять. Но с ним, мама, с ним я чувствую себя другим человеком, я хочу защищать его. Я готов быть сильным только ради него. — Тогда я убью его. — Что? — прошептал Джин, но после сорвался на крик. — Что?! — Я убью его, — спокойно повторила женщина, доставая пачку сигарет, — если этот мальчишка — то, что мешает тебе занять свое место, то я просто убью его. Сможешь ли ты жить, зная, что его смерть на твоей совести? — Мама, пожалуйста, — юноша схватился за ее руки, — ты же шутишь? — Разве похоже на то, что я шучу? Разве ты не помнишь, что я сделала со всеми любовницами твоего отца, ха-ха? Думаешь, я побоюсь сделать нечто подобное и этим оборванцем? Наивный. — Ты не можешь так поступить… — Ещё как могу. Так что выбирай: управление компанией или смерть этого твоего Юнги? — Как я могу выбрать, если все, что я хочу сейчас делать, — это быть с ним? Юнги сорвался с места и побежал, исчезая в ночи, словно погасшая звезда. Он бежал и бежал, до тех пор, пока не наткнулся на какой-то узкий переулок, в котором можно было спрятаться. Юноша вбежал в царство темноты и тяжело вздохнул, закрывая глаза. Джин был таким добрым, таким замечательным. Разве такое ничтожество, как Юнги, заслужил быть рядом с кем-то, вроде него? Разве имеет он на это право? Почему Джин должен выбирать? Юнги хотел бы закричать, но ничего не получалось, все рушилось. Юноша достал свой телефон и дрожащими пальцами набрал сообщение: «Я больше не хочу тебя видеть, прощай». Юнги свалился на колени и закрыл лицо руками. Он сделал выбор за Джина, пусть это будет его прощальным подарком, пусть это будет милостыней. И юноша остался один, среди темноты и мусорных пакетов. А дальше — пустота. А дальше — отчаяние. Все по заслугам.