Оксюморон

      Боль была жгучая. На тот момент семилетняя девочка ничего не понимала, и думала даже, что, вообще, умрет — с такими ранами не живут.       Плакала, и плакала, и плакала.       Мама была на очередной смене, с которой ее не отпускали. Когда малолетняя скалолазка свалилась с дерева и звала на помощь, а мальчишка, который спустился с дерева до нее без таких приключений, побежал за братом подружки, ни один взрослый даже не обратил внимания на детей, резвящихся в парке.       Октавия помнила: только когда примчался старший брат, их заметили и вызвали неотложку.       Как на его лице отражалось невероятное беспокойство, а глаза бегали от приходящих в голову решений и возможных исходов. Но он лишь говорил, что все будет хорошо, что все в порядке.       Девочка не могла поднять руку — каждое, даже случайное, движение или прикосновение сопровождалось адской резью во всем теле и оглушающим, как ей казалось, хрустом; а грудь сдавливало так, что было тяжело дышать.       Скорая приехала довольно быстро — еще мелкая Блейк хныкала так протяжно, громко и долго, что даже не замечала ни времени, ни окружающих, захлебываясь соплями, слюнями и воздухом, попадающим не в то горло и мешающим реветь. Ее вместе с Беллами отвезли в ближайшую больницу — Октавия до сих пор ощущала тошнотворный запах спирта в кабинете; холодную резиновую кушетку, на которую ее посадили; доктора, который пытался выведать все у ничего не понимающей, но все еще плачущей девочки. Помнила, как этот самый врач, у которого было видно только глаза из-за скрывающей лицо бледно-голубой повязки, попробовал пошутить, что сейчас ей поставят какие-то спицы под шеей. И как она этого испугалась, истошно заорав. Брата не было с ней в кабинете — его просто не пустили, и теперь было некому ее успокоить. С горем пополам, врач, все-таки, убедил О, что ничего ей ставить не будут, впихнул ей в подмышку какую-то мягкую штуку, напоминающую подушку, и привязал левую руку к ее телу так крепко, что девочка даже шевелить ей не могла. А потом ей вручили ярко-алый леденец на палочке, заткнув тем самым рот, и отпустили вместе с беспокоящимся братом домой.       Это был последний раз, когда Октавия попала в больницу. Она помнила этот день, словно все случилось вчера — сломанная ключица еще долго заживала. Ее отчитали за то, что девчонка полезла на дерево без присутствия взрослых, и маленькая Блейк пообещала больше так никогда не делать.       А потом, когда ключица срослась и повязку сняли, Октавия вновь покорила это дерево, и на этот раз удачно.       Палата, в которой Блейк находилась теперь, совсем не похожа на ту, которая отложилась в памяти маленькой девочки.       Здесь, даже, уютно, хоть Октавии и, вообще, было сложно применить подобное определение к такому помещению, как больница. Кресло с обивкой в мелкий цветочек, на котором она располагалась большую часть времени, уже, казалось, сохранило отпечаток ее задницы. Кровать жертвы девушки стояла по центру палаты, вторая же койка, что пустовала (но которую пару ночей уже занимала О), стояла напротив. Окна выходили на небольшой парк, который находился на территории больницы. Блейк часто подолгу рассматривала гуляющих по аллеям людей, когда скролить ленту Твиттера и Инстаграма ей надоедало, а пострадавший парень спал.       Вообще-то, врачи сказали, что с ним все в порядке, но все три дня после аварии, его обкалывали какими-то седативными, чтобы он спал и, как сообщила Гриффин, набирался сил.       Ей казалось, что доктора что-то скрывали, и за этим долгим сном крылось нечто гораздо серьезнее, чем обычное сотрясение, но уже после первого общения с парнем у нее отпали все сомнения — жить это горе луковое будет.       Когда девушку запустили в палату, парень еще не пришел в себя. Она, наконец, смогла рассмотреть его.       Господи, он огромный. Октавия, конечно, видела общие очертания человека, которого сбила, но сейчас, лежа на кровати, тот выглядел, словно атлант из мифологии, что читала ей в детстве Аврора. Грудь, покрытая татуировками (Блейк могла видеть длинные чернильные полосы, которые были прорисованы начиная от плеч и скрывались уже где-то под одеялом), и живот вздымались под равномерным дыханием. Лицо было повернуто вбок и наполовину спрятано глубоко в подушке, поэтому Октавия не могла разглядеть его полностью, но благодаря неяркому свету ночника, видела, как мирно выглядел спящий, ресницы которого слегка трепетали.       Блейк думала, что парень проспит всю ночь, но нет — он проснулся через пару часов.       К этому моменту она уже закончила объясняться с Гриффин и беспокоящимся, сходящим с ума от переживаний братом. Беллами уговаривал девушку поехать домой, предлагал вернуться в больницу завтра. Получив практически никак не мотивированный, но твердый отказ и матюгнувшись, оставил сестру в покое.       Октавия даже не заметила сначала, что парень пришел в себя, поскольку дремала. Все случившееся так вымотало ее и теперь, когда было известно, что все обошлось, организм позволил себе расслабиться. Спать в скрюченном состоянии ее телу не очень понравилось, поэтому поспала девушка недолго. Открыв глаза и с секунду связывая все события, что произошли, и как она здесь оказалась, Блейк выпрямилась, потирая затекшее плечо.       И только потом поняла, что за ней наблюдали.       Переведя взгляд на койку, где располагался пострадавший, Октавия, вдруг, почувствовала себя некомфортно и скрестила руки на груди, словно защищаясь. Все это время она находилась под тяжелым взглядом черных глаз пациента Кларк. Девушка попыталась найти в глазах обиду, осуждение или же злость. Но ничего не было. Парень просто смотрел на нее, периодически моргая, без каких-либо эмоций на лице.       — Как ты? Что-нибудь нужно? — хриплым, еще не отошедшим ото сна голосом, спросила Блейк. Она встала с кресла и подошла к кровати, готовая выбежать из палаты за чем угодно, если понадобится.       Парень слегка качнул головой и ничего не ответил.       Девушка уж было ужаснулась, что из-за аварии он лишился речи, но через какое-то время грудной мягкий голос обволок всю палату:       — Ты не похожа на санитарку.       Девушка едва слышно фыркнула — ну, конечно, за кого ее еще можно принять в такой ситуации? Ей хотелось сказать что-то мозолящее язык, съязвить, но лишь пояснила:       — Потому что я и не санитарка. Я та, из-за кого ты оказался здесь, — Октавия постаралась, чтобы в голосе не сквозила такая явная вина, что терзала ее, но была уверена — не получилось.       Внимательно следила за мимикой его лица — сначала он нахмурился, а потом, отчего-то, лицо расслабилось. Будто парень сейчас не валялся в больнице с сотрясением.       Может, у него теперь не все дома?       — Хотела узнать, не подам ли я на тебя в суд? — мягкая улыбка коснулась его губ, но, в остальном, лицо было непроницаемым.       Октавия, в конце концов, не сдержавшись, ответила, предварительно закусив губу:       — Нет. У меня есть знакомый адвокат, мой брат — коп, а подруга — твой лечащий врач, — нервно проинформировала парня она, абсолютно без желания запугать.       Парень недоуменно на нее глядел, будто гадая, серьезно ли она. Смекнув, что он не заценил ее глупой фразочки, Блейк объяснила:       — Шучу, — видела, как брови молодого человека, что приподнялись до этого в замешательстве, вновь опускались, и продолжила. — Нет у меня никакого знакомого адвоката.       О ждала какой-либо реакции, но кроме непонимания на лице парня ничего не отображалось. До нее быстро дошло, что пострадавший от ее рук человек, абсолютно не понимал шуток или сарказма.       Черт, может, из-за травмы повредился какой-то отдел мозга, отвечающий за чувство юмора?       — Забей, — качнула головой девушка, выкидывая эти мысли из мыслей. — Я — Октавия.       Девушка хотела подойти, но какая-то робость овладела ею. Она так и стояла напротив больничной кровати, потирая, скорее всего, красную от раздражения шею.       Парень легко, едва заметно улыбнулся:       — Линкольн.       И теперь Блейк торчала в больнице круглые сутки. Оправдывалась тем, что ей скучно сидеть дома, ведь она была теперь наказана, и тем, что Линкольну тоже было скучно лежать днями и ночами, пялясь в белые продезинфицированные стены — ведь это из-за нее он был здесь.       Но на самом деле, хоть девушка и не сознавалась, она ловила себя на том, что ей нравилось.       Ей было интересно послушать от парня о его небольшой семье, которая жила в Калифорнии и состояла из матери и брата. О том, как его брат, Оливер, который был младше О и заканчивал старшую школу, постоянно сбегал с уроков, чтобы съездить на гонки, которые устраивали на выезде из города.       Ей нравилось, что они были так похожи этим — семьями.       Ей нравилось, как он слишком серьезно реагировал на ее сарказм или банальные шутки — Октавии приходилось объяснять.       Ей нравилось, что, как она могла сделать вывод из своих с ним разговоров и его рассказов, Линкольн был чересчур ответственным, чем дико напоминал ей своего брата. А значит, был человеком надежным.       Ей нравилось, как парень смотрел на нее из-под темных ресниц, когда она была чем-то занята, вроде разговоров с мамой, Беллами и Кларк, или листания ленты Твиттера (девушка всегда делилась с ним самыми интересными новостями). Или когда Блейк смотрела подолгу в окно, думая, что парень спал. В этот момент он никогда ее не окликал, не отвлекал от своих мыслей — просто тихо наблюдал за девушкой.       Еще ей безмерно нравилось, какими сильными выглядели его руки; как перекатывались под кожей груди мышцы; как он глубоко дышал сквозь приоткрытые губы (у девушки уже было слишком много фантазий на этот счет).       Черт, ей нравился Линкольн.       Признаваться в этом, Блейк, конечно же, не стала. Но приходя домой, чтобы переодеться и принять душ, старалась как можно быстрее справиться со всеми делами и вернуться в больницу.       — Октавия, Аврора волнуется. Она уже практически не верит, что ты у Харпер. Тебе нужно проводить дома больше времени, — отчитала ее Гриффин, когда делала утренний обход на третий день после аварии. Подруга нажимала на какие-то кнопки на агрегате, что каждые несколько часов замерял давление Линкольну.       Младшую Блейк кольнула фраза — та прекрасно знала от брата, что и сама блондинка дома последние дни не бывала.       — И это говоришь мне ты? — поддела подругу О. Она видела, как Кларк все эти дни ходила сама не своя. Но до сегодняшнего утра и не подозревала, что все вечера та проводила вне их небольшого дома (в котором девушка уж точно потеряться или спрятаться не могла), заставляя нервничать Блейка старшего, хоть тот никогда бы и не сознался. — Беллами рассказал мне, что дома ты находишься, примерно, час до сна и час после. Хоть тебя и отправляют с больницы домой в пять.       Гриффин покачала головой — Октавия видела, что та хотела ответить что-то емкое, но не стала:       — Блейк, должно быть, счастлив этому, — лишь тихо проронила она.       Линкольн, что наблюдал за происходящим, свесив ноги с высокой кровати (она была такая, блин, высокая, что даже длинные ноги парня не касались пола), поинтересовался:       — Беллами, выходит, твой муж? — тот уже был кратко осведомлен о сложившейся ситуации. Но, почему-то, они никогда не обсуждали то, как именовались отношения ни Рейес с Мерфи, ни, уж тем более, Гриффин с Блейком старшим.       Октавия внимательно смотрела на Кларк. Уж очень было интересно знать, что та ответит. Блондинка лишь отвела взгляд, обратив все свое внимание на стетоскоп, что до этого положила на прикроватную тумбу.       — Это сложно, Линкольн, — только сказала Гриффин, чем невероятно огорчила подругу.       Блейк знала, что нихрена несложно.       Возможно, конечно, что она выдавала желаемое за действительное — нельзя было исключать этот вариант. Но девушка также знала, что если бы это было сложно, то Кларк никогда бы не жила в их доме. Если бы это было сложно, то Беллами никогда бы с горящими глазами не рассказывал о том, каким их ребенок будет чудесным. Если бы это было сложно, то ее брат никогда бы не поехал в четыре утра за пончиками с корицей в магазин, что находился на другом конце Остина. Если бы это было сложно, то они бы до сих пор друг друга ненавидели, а не ржали до слез от того, как неудачно старший Блейк поскользнулся на взорвавшейся пачке кокосового молока и свалился, а потом не вытирали бы эту гигантскую лужу вместе.       Это было, в действительности, сложно, потому что эти двое были слишком тупыми.       Октавия разочарованно покачала головой.       Она также перевела взгляд на Линкольна, на лице которого сквозило недоумение.       Девушка его понимала — недоумевать об отношениях лучшей подруги и своего брата она за это время привыкла.       — Ладно, Линк. Я зайду попозже, вместе с координатором — он хотел обсудить твою выписку, — вернувшимся оптимистичным голосом блондинка вновь обратилась к парню, двинувшись к двери.       Невероятное чувство искренней радости охватило шатенку. Блейк перевела взгляд на уже почти не «больного». Тот довольно улыбнувшись, кивнул Гриффин.       А потом, когда парень вновь глянул на Октавию, вновь где-то кольнуло. Больше она не будет проводить в больнице столько времени. Больше она не будет слушать то, как Линкольн со своей строительной бригадой устраивал соревнования — какой из наружных подъемников быстрее. Больше не будет смотреть, как он мирно спит днем.       Господи, прошло только три дня, а девушка уже и мыслить не могла о другом.       Ведь, наверняка, Линкольн терпел ее только потому, что в больнице было невероятно скучно, и в этих четырех стенах от девушки он, просто-напросто, спрятаться не мог.       Блейк надеялась, что на ее лице не проскальзывало разочарование, когда парень окликнул ее.       И вмиг заставил распуститься бутоны неподдельного счастья и надежды:       — Ну, теперь-то мы, наконец, прогуляемся по тому саду.