Оксюморон

      Золотая листва кружила за окном, гонимая ветром в диком танце. Солнце уже опускалось за горизонт, освещая улочки багровым закатом. Однако, за городскими небоскребами и жилыми домиками его практически не было видно — лишь краешек — и можно было догадываться только о том, как величественно оно выглядит вблизи.       Гриффин никогда вблизи особо солнце и не разглядывала — даже будучи влюбленной в искусство девушка была крайне прагматичной — всякие романтические вещи, вроде закатов, дождей, капелек росы на листве или же банальных переливов радуги были не для нее.       Все это казалось ей пустышкой; не более, чем красивой картинкой, на которой не нужно заострять внимания.       Но сейчас она смотрела на опускающуюся на землю листву и плакала.       Кларк, почему-то, было до боли тоскливо, глядя на то, как на опавшие листья наступали; как их втаптывали в мокрую брусчатку.       Сейчас она чувствовала себя таким листком.       Переняла его мысли (если они у него только были, но они же были, лист же — живое существо!), и представила, каково ему — отделиться от дерева, на котором он рос с самого конца февраля и падать-падать вниз.       Девушке совсем не хотелось падать.       Тихо всхлипнув, провела рукой по странице книги с легочными заболеваниями, которую читала еще полчаса назад. До того, как отвлеклась на головокружительный листопад. Тонкая бумага промокла от слез и покрылась шершавыми волнами — как Гриффин объяснит это доктору Нико, она пока не думала.       Отвлекшись на пейзаж за окном, девушка совсем забыла и о времени — через полтора часа у нее начиналась ночная смена.       Резко переменившись в настроении, Кларк хмыкнула — Блейк ее убьет, когда узнает, что ей удалось взять дополнительную смену на таком сроке. По его мнению, Гриффин бы уже давно пора в декрет (месяца, так, с пятого), но та, вопреки его переживаниям и наставлениям, с удовольствием брала любые смены в больнице.       Парень все также безмерно, практически удушающе, опекал ее. Звонил по пятьдесят раз на дню, в обязательном порядке забирал из больницы, смотрел практически все ее любимые телешоу (вместо своих любимых спортивных передач и развлекательных сериалов, подумать только!). У Кларк совсем не осталось личного времени, потому что они теперь даже спали вместе.       Ладно, это было значительным плюсом.       То, как он клал свою могучую горячую ладонь на ее живот, нежно поглаживая мозолистыми пальцами по периметру округлости. То, как она пальчиками накручивала его смоляные кудряшки. То, как успокаивало ее, когда Беллами дышал в ее шею, мерно посапывая после тяжелой смены.       И теперь его забота о ней ее практически не беспокоила — лишь умиляла.       Ей все так же нравилось (безумно) подкалывать его и смотреть, как в ответ он закатывал глаза.       И сейчас, когда он терроризировал ее СМС-ками, с требованием съездить, наконец, за одеждой для малышки, Гриффин широко улыбалась.       Примерно месяц прошел после их поцелуя; после того, как сама Кларк с таким дичайшим и нескрываемым удовольствием ответила на него. После того, как впустила Блейка не только на свою (его) кровать спать, но и в свое сердце. Оно все еще бешено скакало, словно танцевало под сумасшедший бит, когда парень притрагивался к ней. Когда, теперь уже без спроса, клал свою руку не только на живот, но и притягивал девушку к себе. Когда с еле слышным придыханием звал ее по имени в полной темноте, придумав очередное имя дочке.       Кларк абсолютно не знала: то ли ее сводила с ума его забота о ней, то ли об их ребенке. Но это, правда, сводило с ума, и Гриффин была совершенно не важна причина.       Потому что совершенно не обращающая внимания раньше на различные красоты природы блондинка, теперь обращала внимание на другое. На то, как внимательно Блейк следил за дорогой во время вождения, полностью сосредоточенный и оттого невероятно горячий. На то, как его темные пружинистые кудряшки рассыпались на белой подушке, чем невероятно умиляли девушку. На маленький шрамик над губой, который он получил во время обучения в полицейской академии, когда практиковался с оружием в первый раз, и которого Гриффин аккуратно касалась подушечками пальцев. На мириады ярких веснушек, которые Кларк все пыталась посчитать, но ей это никак не удавалось (пока она насчитала семьдесят две).       Блейк так сильно присутствовал в жизни девушки, что Гриффин уже и вспомнить не могла — как она жила до этого без этого парня-наседки. Без его наставлений, беспокойств, бархатного тембра голоса (особенно без него).       А все ее слова касательно самовлюбленного индюка теперь казались просто пеплом — он доказал, что не такой.       И ей было слишком приятно от этой мысли — по такому поводу она даже готова была принять поражение.       — Может, нам стоит сделать перестановку в комнате до того, как тебя заберут на роды, — сообщил ей как-то Блейк, опершись подбородком о ее макушку и внимательно оглядывая спальню.       Девушка на это все никак не соглашалась, но теперь, отвернувшись от окна и заплаканными глазами рассмотрев комнату, ей, вдруг, срочно захотелось поменять все местами. Их кровать поставить поближе к окну, а колыбель к противоположной стене. Шкаф передвинуть к двери, и на его место установить тумбу, которую они собирались использовать и как пеленальный столик. Поменять занавески на бирюзовые, и плевать, что в комнате все с коричневым оттенком.       Гриффин отметила в мысленном ежедневнике обязательный пункт по смене обстановки и подумала, как будет рад этому Блейк.       — Мы, кажется, договаривались, что больше никаких ночных смен, — услышала она голос с укором.       Наручные часы показывали начало девятого вечера, а значит, что Беллами вернулся со смены и обнаружил в доме лишь одну Октавию. Кларк договорилась с подругой, что та постарается утихомирить брата, но прекрасно знала, что это дохлый номер.       Но, облокотившись на стойку администрации и закрывая папку, она также пошла в наступление:       — Мы, кажется, договаривались, что я в состоянии решать свои профессиональные дела самостоятельно.       Ее голос звучал немного обиженно, хоть губы и изогнулись в улыбке.       На том конце трубки послышалось молчание, и Гриффин продолжила более мягко:       — Да брось, Беллами, я ведь врач и прекрасно знаю, что хорошо для ребенка, а что — нет. И не стану никогда делать что-то ему во вред.       — Ты хоть поспала перед сменой? — голос парня уже был смиренным — ссориться с беременной Кларк он всегда избегал.       — Конечно, — без тени сомнения соврала блондинка.       Совсем не обязательно ему знать, что весь день она штудировала материалы по редким заболеваниям легких и тому, как их выявить, и ревела, как ребенок, глядя на листья.       Если бы разговор был не по мобильнику, то Блейк бы понял, что она солгала — Гриффин было до жути интересно, как он это делал: то ли так хорошо изучил ее, то ли профессиональный талант.       А потом утром, когда пришла домой, парень все еще сладко спал: легкий плед был откинут в сторону, поскольку Беллами было постоянно жарко (а вместе с тем и самой Кларк, особенно когда она была заключена в кольцо его рук), штанины пижамных брюк в полоску задрались, а сам Блейк глубоко дышал сквозь приоткрытые губы. Блондинка решила, что в душ сходит позже, разделась до майки и пристроилась рядом с Блейком, касаясь макушкой его плеча. И она была уверена, что сейчас ее сон будет таким же сладким, как и его.       — Как тебе имя Астория? — сделал миллионную попытку Беллами без шанса на успех.       Они сидели за завтраком — парень в многочисленный раз шерстил сайты с именами на планшете, в попытках (или пытках) найти что-нибудь новое. Потому что Гриффин не нравилось ни одно из названных за все пять месяцев имени.       Кларк, перевернув оладьи, сморщила носик:       — Слишком вычурно.       — Во всяком случае, это лучше Сюзанны, — тихо, будто бы невзначай, буркнул Блейк.       — Я забрала свои слова назад! — Кларк повернулась к столу, взмахнув лопаточкой.       До родов оставалось всего пять недель, а, по мнению Блейка, к рождению дочки не было ничего готово. Он постоянно суетился, в то время, как умиротворенная Гриффин лишь обоснованно сообщала, что единственная необходимая вещь на данный момент — это сумка в роддом номер один. Почему-то, у девушки была несокрушимая уверенность, что и имя им удастся подобрать, лишь взглянув на девочку. И оно будет исключительно верным.       Она постоянно представляла себе, какой будет маленькое создание. Вообще-то, Кларк никогда не любила детей, особенно новорожденных, потому что они ей напоминали вечно орущий сморщенный чернослив с ножками. Но теперь у нее было ни капли сомнения — их дочь будет самой красивой.       Предродовые дни все шли; они все также посещали занятия для беременных, в унисон ухохатываясь с тех поз, что их заставляли повторять, и пыхтения не совсем спортивных папаш; Блейк все также отмечал в календарике оставшиеся сутки до дня «Х»; Октавия все также втихомолку покупала вещи для новорожденных; Аврора все также радовала до сих пор неуемные аппетиты Гриффин и представляла, как будет самой крутой бабушкой.       У Кларк, на самом деле, в этом не было сомнений — Миссис Блейк и ей уже заменила собственную мать, что и говорить о ее будущей родной внучке.       У блондинки было самое главное желание — быть такой же матерью, как Аврора. Потому что, в действительности, она не могла представить человека лучше нее. Всегда восхищалась тому, как стойко женщина перенесла все тяготы жизни и воспитала двух таких восхитительных людей (пусть на счет одного из них девушка долгое время и сомневалась).       Тем более, в последние дни Аврора расцвела — после того, как однажды они с Блейком решили пригласить на ужин помимо Линкольна, который уже, практически, поселился с ними, начальника Беллами и добрейшей души человека Маркуса Кейна, она всегда ходила счастливая, вдыхая запах подаренных почти ежедневных букетов. А еще постоянно улетала на встречи с ним.       Беллами говорил, что этому рад, и Кларк видела, что это правда. На самом деле, это был его план — объединить мать с офицером — о чем он и поделился с блондинкой.       И что греха таить, ужин прошел более чем превосходно — Кейн постоянно шутил, хвалил Блейка (вызывая раздувающее чувство гордости у Гриффин), постоянно по-отцовски похлопывая его по плечу, и флиртовал с Авророй.       И именно на этом ужине Октавия, черт бы ее побрал, решила устроить вечеринку в честь рождения малышки. Присутствующие за столом поддержали девушку, поэтому протесты Кларк никто и не слышал, и той оставалось только прожечь недовольным взглядом подругу.       Но намеков младшая Блейк не понимала, поэтому буквально на следующий день взялась за подготовку к празднику.       Гриффин отказалась участвовать в этом сумасбродстве и на все предложения подруги лишь кивала, уткнувшись в электронную книгу о первом годе жизни ребенка.       Однако, на удивление, вечеринка была сделана на славу: видать, Октавия вложила сюда не только душу, но и кругленькую сумму.       Дом был сплошь обставлен статуэтками каких-то лялек, везде были подвешены шарики (в основном, розовые), бумажные гирлянды и пиньяты. Казалось, что О пригласила всех, кого только могла. Особенно она постаралась с приглашением каких-то незнакомых Гриффин пар с детьми, которые только и делали, что подходили к блондинке с поздравлениями и советами бывалых, без которых Кларк вполне себе спокойно могла бы обойтись. Еще больше было матерей-одиночек, которые без конца подтирали своим орущим детям испачканные в креме торта рты.       Несмотря ни на что, Гриффин было тошно. Все это празднество было слишком не для нее. Ей претило смотреть на все эти до боли в скулах улыбающиеся лица и постоянно психующих человеческих детенышей.       А одна из мамаш, вообще, когда они стояли с Мерфи мимолетно сообщила, выбив из легких Кларк воздух:       — Отлично, что пока отец ребенка так активно проявляет себя. Мой Малкольм, до развода, сначала тоже был таким шустрым и исполнял все мои прихоти… — она что-то говорила и говорила, но блондинка ту уже не слушала, сжав в карманах ладони в кулаки.       Зерно сомнения, что девушка давным-давно посеяла в своих мыслях, вдруг, внезапно полили.       — Кажется, слишком мало алкоголя на этой вечеринке, — перебил вдруг женщину Джон и отвел Гриффин в сторонку. — Октавия явно не все продумала, — проговорил сквозь зубы, все еще притворно улыбаясь, и отпил из непрозрачного стакана бренди, что привез с собой, когда узнал, что это будет безалкогольная вечеринка.       Кларк, непонятно почему, вдруг стало страшно. Страшно, что слова этой сумасбродной женщины, которая до сих пор трехлетнего сына не приучила к горшку, могли отзеркалиться и на них с Беллами. Она посмотрела за плечо Мерфи в окно, где с приглашенными детьми дурачились Блейки, катая мелких сорванцов на своих спинах. Старший Блейк задорно смеялся, подкидывая маленького светловолосого мальчика вверх.       Девушка поджала губы.       Тепло разлилось по ее телу вперемешку с неясно откуда взявшейся тревогой.       Она вручила другу свой стакан с гранатовым лимонадом и двинулась в маленькую кухоньку, в которой не должно было оказаться гостей.       Гриффин почувствовала острую потребность побыть в одиночестве. Голова гудела и кружилась, будто это она сейчас херачила крепкий алкоголь, а не Джон, который уже выпил полбутылки, но был словно огурчик.       Умывшись холодной водой и намочив подол своего дебильного сарафана для беременных в гребанную голубую клеточку, попыталась прочистить разум. Но ей не стало легче. Мысли крутились, словно на карусели, и одна была хуже другой.       Это все было неправильно с самого начала. С того момента, как Блейк ее поцеловал, а она позволила себе ответить.       Кларк стояла у подоконника, уперев одну руку о стену, а другой поглаживая живот, и пыталась отдышаться, когда услышала громкий хохот.       — Кажется, тетя Кларк где-то хранит арахисовое масло, — в двери показалась кудрявая голова Блейка все с тем же светловолосым мальчишкой на плече. Ребенок издал радостный визг и вскинул руки в победном жесте. Парень перевел взгляд от малыша вглубь комнаты и наткнулся на взор Гриффин. — Хэй, ты чего тут? — мягким голосом, все еще с нотками смеха, поинтересовался Беллами.       Та невнятно пробубнила:       — Прячусь, — и вновь отвернулась к окну.       Парень подошел ближе к Кларк, заглянул в ее лицо и, видимо, увидев следы потекшей туши, спустил мальчика с рук и попросил того:       — Иди, побегай, я вынесу арахисовое масло на улицу, — тот убежал, громко топая маленькими ножками — девушка это только слышала, потому что снова отвернулась от Беллами и старалась сохранять между ними дистанцию.       Этого ей еще не хватало. Гриффин нужно было время побыть в тишине, поэтому она максимально легко выдавила из себя:       — Ребенок хочет вкусняшку, ты ему обещал.       Блейк развернул блондинку к себе и провел ладонью по щеке, убирая короткие волосы с ее лица.       В его глазах столько волнения, столько вопросов, столько переживаний, но Кларк отказалась это замечать.       Вместо этого она отстранилась от парня, надеясь, что он примет это за знак.       Увы, Беллами, как и его сестра, никогда не блистал талантами улавливать намеки, и теперь лишь выжидательно на нее глядел.       — Расскажешь, что случилось? — спросил он, когда девушка отвела взгляд.       — Просто вернись на вечеринку, Блейк, — Гриффин подошла к навесному шкафчику, достала с нижней полки банку и с громким стуком поставила ее на стол. Ей совсем не хотелось сейчас объясняться с парнем. Она знала — сейчас не время.       — Я никуда не уйду, пока ты не скажешь, в чем дело, — твердым голосом известил ее Беллами, отодвигая гребанную банку подальше от себя.       Гриффин страшно хотелось треснуть себя или же самого Блейка по лбу.       Она упиралась, но под напором взгляда темных глаз детектива, все же сдалась и, еле сдерживая эмоции, поинтересовалась:       — Для чего это все, Блейк? Что мы делаем? — вскинула руки в стороны, указывая на окружающую обстановку и, в общем-то, сама не понимая, что именно имела в виду.       Этот разговор? Вечеринку? Их отношения?       — Это все, какая-то, херня! Играем в счастливую семью все это время, а теперь еще и перед людьми, которых я даже не знаю! — всхлипнула она.       — Ну, Октавия хотела, чтобы… — начал Блейк, но девушка его вновь перебила.       Ее сердце сжималось, но ей нужно было выговориться. Все опасения, что давила в себе уже длительное время, сейчас всплыли наружу и занозами впились в горло.       — Да плевать мне на то, чего хотела Октавия! Я сейчас говорю не про них, я говорю про нас. Это все какой-то цирк, мы ведь даже не женаты, и…       По мере слов девушки взгляд Блейка прояснялся, и она надеялась, что ей удалось достучаться до него, объяснить, что ее терзало, но он прервал на полуслове:       — Так, стоп! Если все дело в браке, то я просто хотел сделать все красиво. Сейчас ведь абсолютно не до этого, но, раз так, то выйдешь за меня? — на его губах играла довольная улыбка, но Кларк, которая уже разгорячилась, проигнорировала это. Наоборот, ее это еще больше разозлило.       — Да я совершенно не об этом! Какая женитьба, Блейк?! Мы ненавидели друг друга еще полгода назад! Нормальная семья не начинается с залета! — уже почти кричала Гриффин, заставляя парня недоумевать. — Мы — оксюморон, Беллами! Мы нелогичные. Мы неправильные.       — Хэй, успокойся, — парень попытался подойти к Кларк и взять ее за плечи, но та остановила его, продолжая свою горячую, болезненную речь, что лилась из нее.       Гриффин, вообще-то, не планировала такой разговор. У нее даже и в мыслях не было сомневаться в Блейке, но сейчас…       Сейчас их отношения показались ей превратными, ошибочными.       — Как мы будем вести себя перед ребенком? Как ты себе это представляешь? Если у нас не получится. Мы уже еле преодолели порог взаимной неприязни, но сейчас сохранять адекватные отношения будет еще сложнее, когда по нашим чувствам проедется бульдозер реальности.       — Гриффин, блять!       Он стоял, уперев руки в бока, и Кларк знала — это чтобы не пустить их в ход. Слишком легко теряющий контроль парень мог бы расхреначить к чертям всю кухню.       Но ее это не останавливало. Она все еще кричала, пытаясь до него достучаться:       — Блейк, назови мне хоть одну нашу знакомую пару в зрелом возрасте, которая смогла сохранить отношения, — Кларк с секунду ждала ответ, но прекрасно понимая, что ему нечего ответить, продолжила. — Видишь? Что, если ты однажды утром проснешься и поймешь, что не хочешь меня больше видеть? Что, если это чувство будет настолько охуительно сильным, что ты просто не сможешь находиться рядом и даже терпеть все, что связывает меня с тобой, даже нашего ребенка? Что, если это случится со мной? Ты этого хочешь для нашей дочери?!       Когда плотину прорывало, человечество всегда боролось с последствиями. Последствий Гриффин и не подозревала, каких ожидать — в висках с сумасшедшей скоростью пульсировала кровь, оставляя девушку абсолютно без мыслей.       Кларк чувствовала — она сказала правильные вещи. Острые, колючие, но до боли правильные.       Если из-за ее чувств, или его чувств, их ребенок потеряет одного из родителей, девушка себе никогда не простит. Потому что, если верить статистике, что Гриффин вела всю жизнь, чувства, влюбленность, любовь — это не более, чем временное явление, которое со временем обязательно проходило.       Вообще-то, Кларк всю жизнь собиралась выйти замуж без сильных эмоций, прожить с мужем пару лет, притереться, и потом, получив стопроцентную уверенность в партнере, подумать о ребенке.       Но сейчас, когда она, определенно, что-то чувствовала к Блейку и ждала дочь, девушка не могла думать холодной головой.       Плечи парня опустились, и он сокрушенно выдохнул:       — И что ты предлагаешь, Кларк? — голос едва надломился — практически так незаметно, что Гриффин это еле уловила. Беллами оперся кулаками на стол. — Забыть…игнорировать это… — он искал подходящее слово. — Все? — девушка несмело кивнула. — Это снова твои гормоны играют?       Если еще пять минут назад блондинка сказала, что да, все дело в гормонах, то теперь у нее был совершенно другой ответ.       — Это играет здравый смысл, Блейк, — изнутри закусила щеку, глядя на то, как ноздри парня раздувались в раздражении.       Кларк отвела взгляд. Ей на секунду стало стыдно.       Стыдно, что наорала на него; стыдно, что вселила в него надежду; стыдно, что сама почувствовала что-то к нему.       — То есть это твое решение, да? — вздохнув, спросил Беллами, будто давая девушке шанс вернуться к началу.       Гриффин вновь посмотрела на него мокрыми от выступающих слез глазами, покачала головой, и не воспользовалась этим шансом:       — Да, — Кларк практически слышала, как внутри что-то оборвалось — и не была уверена: у нее или у Блейка.       Или у обоих.       Эта ебанная вечеринка должна была стать радостным событием для Гриффин, своеобразным ромкомом с обязательным хэппи эндом. Стала же разрывающей легкие трагедией.