Fake Sugar

– Я его убью нахуй, – низко говорит Намджун с не свойственной ему угрозой в голосе, и Чимин насмешливо фыркает. – Боги, ты сегодня на стероидах, что ли? Остынь, – устало говорит Чимин, его глаза всё ещё красноватые. – Джин. Что ты будешь делать? – А что мне ещё, блять, делать? Оставить её там с ним? – выплёвывает в ответ ему Джин, оскорблённый тем, что Чимин смеет думать, что есть другой вариант. – Я вызываю Убер и еду туда. Ему запрещено... – Джин не заканчивает – мысли путаются от злости. – Ему нельзя там быть. – Убер? – спрашивает Чимин с сомнением, отходя от Намджуна, чтобы окинуть Джина взглядом, полным скептицизма. – Серьёзно? Для двухчасовой поездки за город? – Ну а как ещё мне туда добраться? – настаивает Джин, обходя Чимина и закидывая сумку на плечо. – Джин, – мягко говорит Чимин и нежно, успокаивающе кладёт руку Джину на плечо. – Позвони Чонгуку. – Что? – он прочищает горло – тон его голоса вдруг поднялся на октаву. – Нет. – Он пришлёт водителя по первому зову. Ты же знаешь, что так и будет. Джин отталкивает руку Чимина и снимает телефон с блокировки, чтобы открыть приложение Убер. – Уже поздно. Он занят. Он наверняка не взял бы трубку. – Для тебя? – Намджун обессиленно вздыхает. – Конечно взял бы. Джин прикусывает нижнюю губу изнутри, перекатывая её между зубами, и нетерпеливо бросает взгляд вниз, на часы на экране телефона. Уже одиннадцать вечера. Он потерял пять минут. – Ладно. Его сердце стучит в горле, когда он нажимает на имя Чонгука в своём списке контактов. Он боится, что он не поднимет трубку, и боится, что поднимет. Чимин и Намджун откидываются на спинку дивана, ожидая с одинаково озабоченным видом. Им не приходится ждать долго, потому что понадобилось всего три гудка с того момента, когда он нажал кнопку вызова. – Привет, – доносится голос Чонгука, уже пропитанный беспокойством. Звонки по телефону для них нетипичны, особенно в такое время. – Джин? – Привет, – приветствует его Джин и нервно проводит ладонью по волосам. – Прости, что так поздно. – Не беспокойся об этом, – уверяет его Чонгук. – Я ещё не ложился. Всё хорошо? – Эм... – начинает Джин, теперь дёргая себя за волосы, и нервно поворачивается на месте. – Типа того. У тебя получится прислать за мной машину? Чтобы отвезти меня за пару округов? Это поездка часа на четыре в обе стороны. – Конечно, – тут же отвечает Чонгук, и рот Джина слегка раскрывается из-за заставшей его врасплох абсолютной лёгкости, с которой он ответил. – Прямо сейчас? – Ага, прости. Если это возможно. Это... типа срочно. – Точно всё в порядке? – снова спрашивает Чонгук, и Джин слышит тихий шелест бумаги на заднем плане. Этот пришибленный наверняка до сих пор на работе. – Ага, просто, ну… Семейные дела, знаешь, – размыто отвечает Джин и слышит больше возни на другом конце провода. – Я сейчас позвоню водителю, – говорит ему Чонгук, и его рассеянный тон говорит Джину, что он, наверное, уже этим занимается. – Жди минут через пятнадцать. Джин испускает тихий вздох облегчения. – Окей. Боги. Сука. Спасибо, Гук. Я твой должник. Серьёзно. – Это пустяк, – и то, как Чонгук говорит это – не просто скромное отрицание. Он почти звучит расстроенно, будто очень хочет сделать больше. – Иди собирайся, окей? – Окей. Когда Джин кладёт трубку, тугая, удушающая масса в его груди смягчается, хоть и совсем-совсем немного, и его хватка на телефоне становится настолько слабой, что он едва успевает схватить его снова, чтобы уберечь от падения на пол. – Говорил же, – торжествует Намджун, одновременно самодовольно и любя.

***

Ночной воздух щипает его за нос и щёки, пока он ждёт на тротуаре под своим домом. Уже прошло двадцать минут и быстрый обзор местности подтверждает, что на пустынной улице никаких признаков машины. Но как только он собирается позвонить Чонгуку, он видит вспышку фар за углом и на его улицу заворачивает машина, на пару секунд ослепляя его, пока он не прикрывает глаза ладонью. Но когда его зрение приспосабливается и транспортное средство приближается, он видит не мрачную консервативную чёрную машину с мрачным консервативным человеком в униформе на водительском сидении, как ожидал. Это гладкая серебряная штуковина, броская и дорогая, а человек на водительском сидении молод и красив, свет фонарей ярко отражается в его больших ищущих глазах. Желудок Джина неоднозначно сжимается и такое ощущение, будто земля поднялась и поглотила его ноги, приковывая к месту. Его сердце нежно колотится в груди, когда Чонгук щурится сквозь лобовое стекло, чтобы разглядеть плохо освещённую местность. Через секунду его глаза останавливаются на Джине, и он машет с нервной улыбкой. Джину понадобилось немало усилий, чтобы заставить свои налитые свинцом ноги сдвинуть его по направлению к машине Чонгука, и он уже в ужасе. Он не хочет никого в это впутывать, тем более Чонгука. Но, всё же, крохотное зерно спокойствия прорастает где-то в тёплой глубине его сердца, когда он берётся за ручку двери, открывает её и садится в машину. – Никто в агентстве не взял трубку, когда я позвонил, – быстро объясняет Чонгук, в то время как его огромные глаза прикованы к лицу Джина. – Я думаю, они уже закрыты. – Оу, – отвечает Джин, глупо кивая. – Верно. Уже... уже поздно. – Ничего, что так? – спрашивает Чонгук, его ладонь лежит на рычаге коробки передач. – Ты можешь просто поехать сам, если не хочешь, чтобы я тоже ехал. Джин невесело смеётся. – Я не умею водить. – Аа, – Чонгук кивает, ёрзая ладонью по сияющему пластику. – Прости. – Почему ты извиняешься? – Джин дует губы и натягивает рукава на ладони. – Я чувствую себя хреново из-за того, что вытащил тебя так поздно. – Я хочу помочь, – уверяет его Чонгук, пронизывая взглядом. – Я чувствую себя лучше, когда помогаю. Сейчас не время для бабочек, но проблема в том, что Чонгук выглядит так, словно говорит это искренне, будто хочет быть здесь, проводить свой пятничный вечер в поездке за город вместе с Джином, чтобы разрешить семейный кризис. – Блять. Ладно. Ээ. Выезжай на шоссе, наверное. Чонгук молча кивает и проверяет в основном пустынную улицу, прежде чем выехать на дорогу. Между ними висит напряжённая тишина, пока они пробираются через лабиринт узких улиц. Дорогая машина Чонгука едет гладко и тихо по дорожному покрытию, и сам Чонгук не обронил ни слова с тех пор, как они тронулись. – Ты не хочешь спросить, что случилось? – интересуется Джин спустя несколько минут всепоглощающей тишины. – Мама всегда говорила, что спрашивать людей о семейных проблемах грубо, – тихо отвечает Чонгук. – Она говорила, если человек хочет об этом поговорить, он сам это упомянет, – Джин тихо шмыгает носом от удивления, и огромные глаза Чонгука на секунду мечутся в его сторону. – Ты... хочешь, чтобы я спросил? – уточняет Чонгук. Джин откидывается на спинку сидения и проверяет свой телефон. – Папа заявился домой к маме после того, как мы не отвечали на его звонки. Он не уйдёт, пока я не приеду поговорить с ним. Хватка Чонгука на руле становится сильнее, раздаётся тихий скрип кожи по пластику. – С твоей мамой всё нормально? – Она сказала, что всё хорошо. Сказала, что он спокойный и ведёт себя разумно, – уверяет его Джин, хотя его нутро бушует беспокойством. – Я не думаю, что он настолько глуп, чтобы сделать что-то, за что его снова упекут за решётку. Даже если она – та, кто это сделал, – повисает тишина, но напряжение в плечах Чонгука говорит о многом. – Я полагаю, ты его уже гуглил. Чонгук неловко ёрзает по сиденью. – Прости, – бормочет он, тихо признавая вину. – Всё нормально, – уверяет его Джин, поворачивая голову, чтобы посмотреть из окна – туда, где уличные фонари и окна далёких зданий проносятся мимо, словно маленькие яркие молнии в ночи, но он не может подавить неловкость, что горячо покалывает кожу. – Он был ёбаным конгрессменом. Это всё в открытом доступе. Взятки, хищение средств, махинации и домашнее насилие. Не говоря уже о случаях сексуальных домогательств, которые замяли вне суда. Это были большие новости в течение некоторого времени. – Как давно он вышел из тюрьмы? – спрашивает Чонгук, его голос неестественно звонкий и непринуждённый. – Около года назад, – говорит ему Джин, решительно смотря в окно на головокружительные пятна света. – Но я не видел его с две тысячи третьего. Я перестал навещать его в тюрьме после того, как он полил грязью имя моей мамы в суде. Джин замолкает, смотрит на Чонгука и видит, как он жуёт губу, показывая очевидную сдержанность. – Поездка долгая. Ну, знаешь, если хочешь поговорить об этом. Джин коротко пожимает плечами, скрещивая руки и оборачивая их вокруг собственной талии. – Не о чем говорить. Интернет наверняка может рассказать тебе больше, чем я. Мне было одиннадцать, когда всё пошло по пизде, я едва ли видел всю картину. – Ты мог бы просто рассказать мне, что думаешь сам, – говорит ему Чонгук, бросая на него взгляд, прежде чем снова сосредоточиться на дороге. – Это единственное, что мне важно, честно говоря. Джин радуется, что его расцветающий румянец скрыт темнотой, горбится и подпирает подбородок ладонью. – У меня ощущение, что ты получишь достаточно чёткое представление довольно скоро. Тишина возвращается, оглушая своим весом, когда Чонгук вновь сосредотачивается на вождении, а Джин возвращается к раздумьям. Они проводят так некоторое время, но оно проходит странно, маленькими неравномерными вспышками. В какой-то момент он поднимает взгляд на часы на торпедо, думая, что прошло уже полчаса, но прошло только пять минут. Когда он смотрит в следующий раз, по ощущениям прошла всего минута, но Чонгук уже съезжает с трассы в маленький пригород Джина. Он немного пугается, его сердце подпрыгивает, как только он понимает, что у него намного меньше времени, чем он думал. Секунду спустя Чонгук прочищает горло. – Эй, просто чтобы я знал, что под запретом... Твои родители знают, что ты гей? – Мама узнала, когда мне было семнадцать. Я не знаю, знает ли мой отец, но мне похуй, – отвечает Джин, выпрямляя спину и разминая плечи. – Но лучше им не знать... про всю эту ситуацию с деткой и папиком. Если ты не против. – Конечно, – уверяет его Чонгук, пока машина катится по скромным окрестностям пригорода. Холодный металлический ком ворошит желчь в желудке Джина, когда пейзажи вокруг него постепенно становятся более знакомыми. – Ээ, вон тот. На углу. Когда они подъезжают к маленькому кирпичному дому, Джин видит тёмную фигуру, сидящую на лавочке-качели в саду перед домом. Свет горящего оранжевого пятнышка, движущегося примерно в направлении рта, точно говорит ему, кто это. – Хочешь, чтобы я остался здесь? – тихо спрашивает Чонгук, когда машина останавливается и Джин отстёгивает ремень. Джин делает глубокий вдох, отчаянно желая, чтобы он звучал ровнее, чем на самом деле. – Я бы попросил тебя посидеть с моей мамой. Если ты не против. Чонгук энергично кивает. – Всё, что угодно. Пальцы Джина ноют, когда он распрямляет ладони, которые, видимо, были сжаты в кулаки большую часть поездки. Он открывает дверь и ступает в прохладу ночи. Сцена выглядит почти так же, как когда он был подростком: всё та же мать, молча курящая сигарету, ноги лежат сбоку на деревянной лавочке, краска на которой уже потрескалась и облазит. Она видела, как их машина подъехала, конечно, повернулась, чтобы посмотреть на них, пока они подходят, и запахнула посильнее свой тонкий чёрный хлопковый халат. Несмотря на очевидные стрессовые морщины на её лице, она выглядит элегантно, как и всегда, вся из стройных конечностей и чётко высеченных черт. Она всё так же сидит в той лёгкой позе, которую выработала ещё в их светские дни, когда ожидалось, что она будет сидеть рядом с ним – тихая и милая, любящая статуя. Она делает длинную затяжку, когда они подходят, струшивает пепел и натянуто улыбается им. Свет с крыльца освещает часть её лица, выдвигая на передний план неровный вертикальный шрам, идущий через кончик брови и по скуле. – Он внутри. Джин наклоняется, чтобы оставить нежный поцелуй на её лбу, и её улыбка слегка расслабляется, когда она тянется в ответ. – Ты в порядке? – мягко спрашивает он, выпрямляясь. – Я? Со мной всё хорошо, милый. Прости, что я вообще позвонила, но он сказал, что не уйдёт, пока ты не приедешь. – Перестань извиняться за него, – настаивает Джин, натягивая уголки губ вверх в надежде воспроизвести нежную, заботливую улыбку. – Хотя ты могла бы позвонить копам, знаешь. Это не его дом. Она вздыхает, приглаживая волосы свободной рукой. – Я не хочу, чтобы это повторилось. Так проще. Джин слышит тихий хруст травы за собой и резко поворачивается, вдруг вспоминая, что они не одни. – О, ээ. Мам, это Чонгук, – говорит ей Джин, вдруг встревоженный по другой причине. – Здравствуй, Чонгук, – говорит она мягко, но её глаза с любопытством возвращаются к Джину. – Приятно с Вами познакомиться, – приветствует её Чонгук, чьё смущение становится очевидным, когда он делает шаг вперёд. – Он меня подвёз, – говорит Джин, отвечая на не озвученный вопрос в её глазах. – Из города. – Это очень любезно, – говорит она Чонгуку, и уголок её рта со знанием дёргается вверх, пока её глаза мечутся между ними двумя. Она делает очередную длинную затяжку сигаретой. – Это пустяки. Правда, – настаивает Чонгук, складывая руки перед собой, и Джин наблюдает, как его мать оценивает его с довольными искорками в глазах. Затем Джин прочищает горло, и взгляд его матери возвращается к нему. – Гук, ты мог бы... остаться здесь с ней? Пока я буду внутри? – Ты уверен, что идти одному безопасно? – спрашивает Чонгук, его голос пропитан явным беспокойством. – Конечно, – обещает он им с натянутой улыбкой, и затем, не говоря больше ни слова, поворачивается с притворной уверенностью, чтобы пройти в дом. Это странно – быть настолько настороже, входя в собственный дом – дом, который они создали вместе спустя долгое время после его ухода. Он никогда не был частью этого места. Они боролись за то, чтобы избавиться от любого его следа: никаких фото, никаких агитационных табличек, определённо никакого виски. И вот он здесь, сидит за их кухонным столом так, будто он ему принадлежит. – Привет, сын. Это обескураживающе – то, как мало он изменился за пятнадцать лет, насколько он похож на человека, которого Джин помнит. Всё такой же низкий, ухоженный и широкий, всё так же одет с иголочки, как и всегда. Джину почти становится интересно, как ему удаётся позволять себе такую роскошь после тюрьмы, почти интересно, чем он занимался в последнее время. Но затем он вспоминает, что на самом деле ему глубоко похуй. – Ты намёков не понимаешь? – спрашивает Джин и останавливается в дверном проёме, ведущем в кухню, отказываясь ступать и шагу дальше. В ответ на это его отец раскатисто смеётся и хлопает по столу, искренне забавляясь. – Смотрите-ка, вырос и таки заимел хребет, – он указывает на стул возле себя. – Ну-ка присядь рядом со своим папой. – Я постою, спасибо, – он делает паузу, выжидающе топая ногой. Он видел этот странный весёлый настрой только издалека – это версия его отца, прибережённая для спонсоров и высокопоставленных чиновников. В кои-то веки быть принимающей стороной сильно выбивает из колеи, заставляет кожу покрываться мурашками. – Ну. Ты хотел меня видеть – увидел. А теперь не мог бы ты, пожалуйста, уйти, чтобы моя мать могла войти обратно в свой дом? – Я и не заставлял её уходить, – говорит ему отец, немного приходя в себя. – Она сама это сделала. – Представить не могу, с чего бы ей не захотелось оставаться в доме наедине с тобой. Может это как-то связано с тем, что произошло в последний раз, когда такое было. Улыбка сползает с его лица, не оставляя и следа своего присутствия. – Я надеюсь, что мы сможем оставить прошлое позади, Джин. Я пришёл сюда не об этом поговорить. – Ясное дело. Иначе ты бы приполз на коленях. Так зачем ты сюда пришёл? – спрашивает Джин с напускной храбростью, чувствуя себя куда менее смело, чем он звучит. – С чего бы мне не захотелось увидеть своего сына спустя такое долгое время? Ты перестал меня навещать. – У меня были способы провести выходные получше, чем ехать три часа за город, чтобы неловко пообщаться со своим дерьмовым батей в тюрьме, – решительно говорит Джин, его гнев позволяет словам выйти на одном дыхании. – Ты никогда не был обеспокоен встречами со мной. Так зачем ты здесь на самом деле? Его отец вздыхает, складывая руки на столе. – Я скучал по своей семье, Джин. Гримаса Джина жестока, а в ногах покалывает от адреналина, вызванного злостью. – Ну а твоя семья по тебе не скучала. И я думаю, ты прекрасно это знаешь, – он делает паузу и жуёт губу, пока разглядывает своего отца, не моргая. – Как ты вообще узнал, что я всё ещё в городе? – Я получил звонок от своего старого друга. Он сказал, что видел тебя на работе. Желудок Джина болезненно скручивает, когда он вспоминает разговор в баре с клиентом Чонгука. – Ну и? – И что? Я просто хочу поговорить. Я не поверил, когда Роланд сказал мне, что видел тебя. – Слушай, можно ближе к делу? – резко выдаёт Джин, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. – Дела нет, Джин, это разговор. Неужели так сложно в это поверить? – Да. Так что бросай маяться хуйнёй и скажи, зачем ты вызвал меня ни с того, ни с сего, когда твой друг сказал тебе, что видел меня на работе. Его отец хмурится, стуча пальцами по столу. – Ну. На самом деле я думал о том, чтобы снова пойти на государственную службу, но получать поддержку стало довольно сложно из-за... – Твоих многочисленных преступлений и насильственных склонностей? – любезно подсказывает Джин. Челюсть его отца заметно сжимается – первый признак трещины в его до странного приятном поведении. – Да, – бормочет он, звук выходит задушенным. – В общем, я подумал, что мы могли бы помочь друг другу. – Ну вот, – Джин иронично улыбается, испытывая странное удовлетворение. Его грудь будто разрывает пополам: ощущение победы от того, что он прав, тянет в одну сторону, а безнадёжная жалость к самому себе – в другую. Часть его – крохотная, жалкая часть, которая была в нём с одиннадцати лет – надеялась, что это всё по-настоящему. – Ты здесь, потому что тебе что-то нужно. И хотя в целом лицо его отца кажется расслабленным и выражающим раскаяние, его взгляд прикован к Джину, глаза сужены и не моргают. – Я просто думаю, что у нас есть потенциал оставить семейное наследие, ты в приватной сфере, а я – в публичной. Я понятия не имел, что ты работаешь в сфере финансирования, поэтому, когда узнал, я понял, что это идеальная возможность поработать вместе, как я раньше делал с Роландом. Джин хмурит брови, его руки скрещены на груди в защитном жесте. – И? – его отец открывает рот, будто собирается продолжить, но затем он опускает взгляд и нервно ёрзает. И до него доходит. – Срань господня. Ты здесь за чеком, – он не сдерживает жёсткого, ироничного смешка, который вырывается из его груди. – Джин... – Тебе было похуй на меня, пока ты не подумал, что я могу быть тебе полезным. Ты серьёзно... – он снова смеётся в неверии, но его горло больно сжимает, и на секунду он не может продолжить. – Ты серьёзно вернулся только для того, чтобы попытаться забрать у нас ещё больше. – Джин, – предупреждающе говорит ему отец. – Я пришёл сюда потому, что думал, может, у нас больше общего, чем мне казалось. Что мы можем помочь друг другу. – Ну, рад тебе сообщить, что у нас всё так же нет абсолютно ничего общего, – говорит ему Джин, его глаза предательски наполняются слезами. – Так что можешь перестать делать вид, что тебе не плевать. – О чём ты говоришь? Просто сядь и мы всё обсудим. – Убирайся. Его отец жёстко закусывает губу и, может, уже и прошло много времени, но Джин помнит очевидные знаки того, что он теряет терпение. – Я пришёл сюда, чтобы попытаться вести себя цивилизованно. Ты мне хотя бы за это должен. Джин уставился на него с открытым ртом в чистом неверии, его руки, сжатые в кулаки, задрожали. – Ты серьёзно считаешь, что я тебе что-то должен? После всего, что ты сделал с нашей семьёй? – он делает шаг в кухню только для того, чтобы опереться руками о стол и поравняться лицами со своим отцом. – Ты нам. Не нужен, – выплёвывает он, и что-то в его груди победно рокочет, когда лицо его отца передёргивает, и его выражение меняется на до опасного мрачное. – И мы уж точно не хотим тебя видеть. Так почему бы тебе не убраться из нашего чёртового дома и не поползти обратно на Уолл Стрит, попрошайничать на четвереньках, как ты, сука, того заслуживаешь? Его отец встаёт с такой силой, что его стул опрокидывается назад и жёстко ударяется о кухонную плитку, делает оборот и бьётся о стену – звук разносится по всему дому. Он делает несколько угрожающих шагов вперёд, и вдруг Джину снова девять, он прячется за кулисами мероприятия предвыборной кампании, пока его отец беспощадно бранит его за то, что он недостаточно улыбался на сцене. – Ты не можешь так со мной разговаривать, – цедит он сквозь сжатые зубы, его рычащее лицо в сантиметрах от лица Джина. – Я всё ещё твой отец. – Да нихуя, – шипит Джин и нечто в его груди взрывается злостью. Входная дверь открывается нараспашку, ударяясь о стену, слышится звук тяжёлых шагов. Секунды спустя позади него появляется тяжело дышащий Чонгук. – Всё нормально? Мы услышали грохот. Его отец тут же принимает более расслабленную позу, выражение его лица быстро сменяется более мягким. – Всё в порядке, я споткнулся о стул, – уверяет Чонгука его папа с неубедительной, натянутой улыбкой, указывая на перевёрнутый стул. Его глаза внимательно оценивают Чонгука, и его улыбка меняется на что-то куда более естественное и намного более хищное. – Джин, кто это? – Никто, – колко отвечает Джин, не отрывая взгляда от отца. – Погоди-ка, – требует его отец, и Джин видит, как шестерёнки в его голове крутятся, пока он разглядывает Чонгука. Он также видит и момент осознания, и его сердце уходит в пятки. – Чон Чонгук. Имя осело поверх тяжёлой тишины, повисшей в комнате, и Чонгук бросил на Джина встревоженный взгляд. – Да, – нехотя отвечает Чонгук, тут же настораживаясь. – Что ж. Очень приятно. – Простите, мы встречались? – спрашивает Чонгук, но по голосу не скажешь, что он говорит искренне. – О, нет, нет, совсем нет, – теперь его отец звучит откровенно довольно, и горячая злость закипает у Джина внутри. – Ты просто хорошо известен среди знающих людей. Некоторые из моих старых коллег наверняка обращались к тебе за пожертвованиями для кампаний, – его взгляд мечется между ними двумя. – Что ты делаешь здесь с моим сыном? – Я... подвёз его из города, – неопределённо отвечает Чонгук, бросая на Джина нервный взгляд. Глаза его отца всё так же мечутся с одного на другого, видимо, улавливая взгляд, которым они перекинулись, а затем искренне смеётся, и его лицо расслабляется в выражении удовлетворительного осознания. – Так вот оно как, – выражение лица его отца сменяется самодовольным осуждением, и теперь это человек, которого Джин помнит. – Ну это объясняет то, как мой сын оказался на одном мероприятии с Роландом Хиллом. Ты не работаешь в этой индустрии. Ты просто нашёл себе кормильца, который это делает. – Я его парень, – ровно произносит Чонгук, и грудь Джина сжимает в приятном ужасе. – Не кормилец. – Ладно, – его отец насмешливо усмехается, будто не верит ни единому слову. – Вот тебе и опора, да? – Заткнись, – Джин ещё держится, но его отец чует, что пахнет жареным, и вальяжно движется на них, засунув руки в карманы. – Знаешь, – обращается он к Чонгуку, – наверное, логично, что единственный способ добраться до верхушки для него – это встать на колени перед кем-то влиятельным, – затем он поворачивается к Джину с победным взглядом. – Кажется, ты ещё больше похож на мать, чем я думал. Джин срывается и делает рывок вперёд, чтобы толкнуть отца в грудь – его злость наконец вырывается, но он чувствует, как сильные ладони заводят его руки за спину и держат их мёртвой хваткой. Его отец неуклюже пятится несколько метров, путаясь в собственных ногах, его плечо сильно сталкивается с дверцей шкафчика. Он резко поднимает взгляд – теперь дикий – на лицо Джина, и, переведя дух, раздражённо разглаживает свой пиджак. – Не смей говорить ни ОДНОГО ёбаного слова о ней, – срывается Джин, вырываясь из захвата Чонгука. Адреналин, покалывающий в венах, кричит: драться. – Ни ОДНОГО ёбаного слова! УБИРАЙСЯ! – Я не обязан… – Вам пора идти, – говорит Чонгук убийственно спокойно, но намёк на угрозу тяжело повисает в пространстве маленькой кухни. – И что же ты сделаешь? – мерзко глумится он. Пальцы Чонгука сжимаются сильнее на руке Джина. – Если по истечении шестидесяти секунд Вы всё ещё будете здесь – я звоню в полицию, – говорит ему Чонгук, его голос ровный несмотря на все те усилия, которые он прилагает, чтобы удержать Джина. – Вы нарушаете границы. А это плохая идея, учитывая, что Вы наверняка ещё на испытательном сроке. Отец Джина усмехается. – Упеки меня обратно за решётку – и я заберу его с собой. Он напал на меня, я выдвину обвинения. – Даже если бы у Вас были настоящие доказательства этому, я бы нанял ему лучшего адвоката, о котором Вы даже и мечтать не смеете, – отвечает Чонгук низким голосом, ослабляя хватку на руках Джина. Джин резко отстраняется, но не делает никаких последующих движений. – Уходите. На секунду отец Джина выглядит так, будто собирается воспротивиться: его лицо покрыто красными пятнами, кулаки сжаты, но, когда Чонгук показательно смотрит на свои часы, чтобы проверить время, он слегка сдувается. – Не так я себе представлял этот разговор, Сокджин, – выдыхает его отец, его лицо омрачает разочарование, когда он движется к двери. Чонгук отдёргивает Джина назад, чтобы дать ему пройти. – Да ну, нахуй, – выплёвывает Джин, делая ещё один резкий шаг вперёд, но Чонгук крепко хватает его за рубашку и оттягивает обратно назад. Его отец скрывается в прихожей и секунду спустя по дому разносится звук хлопнувшей двери. Тишина тяжёлой пеленой опускается на кухню, нарушаемая только рваным дыханием Джина и тиканьем настенных часов. – Можешь... проследить, чтобы он не побеспокоил маму? – просит Джин, рассредоточенным взглядом уставившись в пустое пространство, где он в последний раз видел спину своего отца. Чонгук выходит из кухни и направляется к передней части дома, и Джин ждёт, затаив дыхание, пока тот, предположительно, выглядывает из окна, чтобы проверить. – Кажется, всё в порядке, – слышится голос Чонгука из другой комнаты. – Он прошёл мимо неё и сел в машину. Теперь уезжает. – Хорошо, – кивает Джин, всё ещё пялясь в то самое пустое пространство, абсолютно не в состоянии снова сфокусировать взгляд, пока не слышит, как парадная дверь открывается, и вдруг пространство перестаёт быть пустым. Его мать входит, кутаясь в пиджак, слишком дорогой для её бюджета, и слишком большой для неё, и Джин тут же узнаёт в нём пиджак Чонгука. Всего несколько шагов спустя она оказывается достаточно близко, чтобы обвить Джина руками, крепко обнимая его, пока он борется с желанием разрыдаться. Потому что что-то в этом напоминает ему прошлый раз, когда она крепко его обнимала, когда её руки были слабее и запах железа перебивал её свежий цветочный парфюм. – Ты в порядке? – спрашивает она, отстраняясь, чтобы изучить его лицо и тело на предмет каких-либо признаков увечий. – Мы услышали, как что-то упало, и заволновались... – Он просто перевернул стул, – перебивает её Джин успокаивающим – как он надеется – тоном. – Со мной всё нормально. Он успокоился, когда Чонгук вошёл. – Жаль. Я почти надеялась, что мне придётся применить то, чему я научилась на уроках стрельбы, – говорит она низким тоном, отстраняется и подходит к одному из кухонных шкафчиков. Она открывает его и достаёт бутылку джина. – Чего он хотел? – Спонсора для своей кампании, – говорит Джин, плюхаясь в один из стульев за кухонным столом. – Что-что? Почему? – требует его мать, наливая джин в три стеклянных стакана и снова закручивая крышку. – Один из клиентов Чонгука видел меня на работе, – говорит ей Джин, благодарно принимая стакан с прозрачной жидкостью, который передаёт его мать, и показательно игнорируя выискивающий взгляд Чонгука. – Поэтому он посчитал, что я отвратительно богатый вундеркинд, и что впервые в своей жизни я мог бы быть ему полезен. – О, дорогуша. Не будь так строг к себе, ты уже принёс ему много пользы, – уверяет его мама с дразнящей улыбкой, слегка сжимая его плечо. – Он столько хвастал тем, какой отличной маленькой налоговой льготой ты был. Джин выдыхает слабый смешок, поворачивая голову, чтобы оставить короткий поцелуй на руке своей матери, которая лежит на его плече. Так они справляются – с помощью мрачного юмора. Чонгук бормочет благодарность маме Джина, когда она молча вручает ему стакан. Он не делает глоток – вместо этого просто водит пальцами по краю стакана. – Мне очень жаль, Джин, – тихо извиняется он. – Если бы не я, он бы никогда даже не узнал, что ты... – Знаете, вам обоим надо перестать извиняться за него, – перебивает его Джин, пристально уставившись на поверхность стола. – Единственный человек, который должен извиниться за эту ситуацию – тот, кто никогда этого не сделает, – Джин осушает стакан одним большим глотком, наслаждаясь тем, как напиток жжёт и покалывает горло по пути вниз. – Хочешь, чтобы я сегодня остался, мам? Я могу сейчас послать Чонгука обратно и вернуться завтра каким-нибудь другим способом. – Я бы предпочла, чтобы никто из вас не возвращался так поздно, – говорит она им, делает небольшой глоток джина и указывает на настенные часы пальцем. Короткая стрелка уже перешла за двойку. – Я могу постелить вам в твоей старой кровати, если хотите. – Я уверен, Чонгуку нужно возвращаться, – говорит Джин, отмахиваясь от её предложения. – Нет, всё в порядке, – уверяет его Чонгук, вытаскивая телефон из заднего кармана. – Я могу остаться, – Джин наблюдает за тем, как его пальцы бегают по экрану, и чувствует, как лицо заливается краской то ли от тёплых чувств, то ли от стыда, или чего-то в таком духе, прикидывая, сколько встреч Чонгук сейчас переносит. – Точно? Чонгук отрывает глаза от экрана, его губы совсем слегка раскрыты, обнажая его крупные передние зубы, когда он смотрит на Джина. – Конечно, – тут же отвечает он так, будто это и не вопрос вовсе. Мама улыбается и осушает свой стакан, ставит его в раковину и подходит к Джину, чтобы поцеловать его в макушку. – Вы двое сидите смирно. Я схожу за постельным бельём. Уходя, она забирает с собой и разговор, оставляя пространство в помещении совершенно пустым. Они сидят в относительно тихой комнате, слушая звуки возни, пока она готовит для них комнату. В какой-то момент Чонгук толкает свой нетронутый стакан через стол Джину, который принимает его с благодарным кивком и моментально опрокидывает в себя. Он делает глубокий вдох, откидывая голову назад, и чувствует, как алкоголь разливается по венам, тяжело оседая в конечностях. Ему хочется спрятать лицо за стаканом, когда он чувствует на себе пытливый взгляд Чонгука. Он рефлексивно подносит его к губам, прежде чем понять, что он уже пуст. Его застаёт врасплох голос матери, доносящийся из дверного проёма, откуда она высунула голову, чтобы заглянуть в комнату. – Всё готово, в ванной есть новые зубные щётки. Джин, у тебя, вроде, были какие-то старые вещи в верхнем ящике – если захотите переодеться. – Спасибо, мам, – говорит Джин с натянутой улыбкой, которая, кажется, высасывает из него все соки. – Да, спасибо Вам, Миссис Ким, – повторяет Чонгук, его неестественные манеры напоминают поведение ребёнка, который ночует у друга. Она только учтиво кивает и подходит, чтобы снова чмокнуть Джина в макушку. – Ты же знаешь, что я люблю тебя? – говорит она тихо, и, конечно же, он знает. Она говорит ему это в два раза чаще, чем нужно, будто бы постоянно извиняясь. – Я люблю тебя больше, – отвечает Джин и нежно сжимает её руку. – Спокойной ночи. – Хороших снов вам двоим, – говорит она им, и едва заметная знающая улыбка трогает её губы, когда она выходит из комнаты. Джин ждёт, пока она уйдёт за угол, прежде чем встать, взять их стаканы и отнести их к раковине. – Пойдём. Он ведёт Чонгука вниз по коридору к двери подвала, опуская голову под низким потолком, когда они начинают спускаться по лестнице. – Твоя спальня была в подвале? Почему? Наверху, кажется, достаточно комнат, – замечает Чонгук позади него, и в его голосе слышится лёгкая нотка дразнящей потехи. – В подвалах прохладно, – Джин так и держит голову опущенной из-за потолка, уходящего всё дальше вниз. – Окей, так ты был планокуром, который сам для себя выращивает, или тебе просто нужно было место, куда можно поставить холодильник для хранения человеческих тел? – Заткнись, – Джин отвечает резко, но в его словах нет желчи. На самом деле ему очень нужен вот такой лёгкий стёб, и он задумывается, понял ли Чонгук, что это его любимый способ отвлечься, самый верный способ разговорить его. – У меня была короткая эмо фаза примерно в тот период, когда я начал отказываться от свиданий со своим отцом. Это было моё логово. – Твоё что? – спрашивает Чонгук, когда в поле зрения показывается помещение в конце лестницы. Джин оборачивается как раз вовремя, чтобы лицезреть выражение понимания, прошедшее по его лицу. – Моё логово. Рот Чонгука раскрывается с тихим причмоком, когда его глаза привыкают к здешней темноте. – Такое ощущение, будто тут Hot Topic обкончался по самые уши. Стены усеяны постерами с тёмными фигурами, единственный свет в комнате исходит от гирлянд, развешанных над головой, в которых лампочки горят через одну, а также светильника с красной лампочкой, стоящего на прикроватном столике. – Я не понимаю, – изумляется Чонгук, разглядывая комнату со всё так же открытым ртом, – твой дом такой светлый и жизнерадостный. Ни одного пояса с шипами. Даже постеров с Warped Tour нет, – на его лице написан абсолютный восторг и Джин не уверен, подыгрывает он ему или нет. – Джин, а у тебя была эмо-чёлка? Ты носил женские Джинсы? Бля, Джин, Джин, а ты делал мерзкие селфи со своей девушкой-эмо, которая позже оказалась лесбиянкой? Джин выдавливает короткий смешок и указывает на фотографию двух фигур: одна – очень юный Джин, а другая – девушка с тёмным макияжем глаз и ярко-розовыми прядями в волосах. – О... мой... – начинает Чонгук, наклоняясь вперёд, чтобы получше разглядеть фотографию. – Джиа. Она в браке и теперь живёт в Нью-Джерси со своей прекрасной женой. – Твои волосы были такие объёмные, – отмечает Чонгук в изумлении. – Подожди, у тебя что, был пирсинг в брови? – Моя мама его терпеть не могла, – подтверждает Джин с ностальгической улыбкой. Он помнит, как тогда злился, но сейчас это просто смешно. – Тут всё ещё немного заметен шрам, – он указывает на свою правую бровь и почти забывает, что в нём уже две порции выпивки, пока Чонгук не тянется вперёд и нарушает воображаемый барьер социально допустимого расстояния между людьми. Его лицо так близко, и снова этот его глупый пьянящий запах, проникающий в дыхательную систему Джина, и он не понимает, что отклоняется назад, пока мир вокруг не начинает переворачиваться, и крепкие руки почти болезненно впиваются в его плечи. – Воу, всё норм? – спрашивает Чонгук и ставит его ровно. Он не ослабляет хватку на плечах Джина, и близость почти так же невыносима, как и до этого. – Да, прости. Просто. Устал, – врёт он, но, когда Чонгук скептически вздёргивает бровью, он добавляет: – И, может, джин только что немного ударил в голову. Чонгук кивает и убирает пальцы с бицепсов Джина. Кожа в том месте ощущается почти холодной без тепла его ладоней. Они молча готовятся ко сну, чистят зубы новыми дешёвыми зубными щётками. Джин бросает ему старую футболку из своего комода – чёрную, потрёпанную и мягкую от носки. Он быстро опускает глаза в пол, когда Чонгук начинает расстёгивать свою рабочую рубашку, стоя у кровати, и не удерживается от размышлений о том, что пятнадцатилетний Джин подумал, если бы видел этого красивого гея, раздевающегося в его усеянном постерами логове. – Эм... Когда он поднимает взгляд, на Чонгуке только пара облегающих чёрных боксеров c принтом логотипа элитного бренда, и футболка, которая слишком мала. Она обтягивает его грудные мышцы и бицепсы так, что кажется, будто вот-вот удушит, а край футболки застрял на несколько сантиметров выше его тазовых косточек и открывает его гладкий живот. На груди туго натянуты три бледных искажённых тканевых лица. Джин бы разразился хохотом, если бы возбуждение, собирающееся у него внутри, не подавляло в данный момент любой намёк на юмор в этой ситуации. – Кажется, мне досталась одна из старых футболок твоей девушки, – отмечает Чонгук, разглядывая собственное тело, слегка нахмурив брови. – Она была моя, – голос Джина ломается, и он прочищает горло. – Я, ээ. Я тогда носил облегающие вещи. Не говоря уже о том, что я был поздним цветочком по части плеч. Чонгук кивает и смущённо пытается скрестить руки на груди, но футболка значительно ограничивает его движения. – Мне кажется, я её порву, если пошевелю руками. Пятнадцатилетний эмо-твинк* внутри Джина проглатывает последовавшую волну возбуждения, которую он почувствовал, представив, как Чонгук, подобно Халку, разрывает одну из его футболок на себе. – Мы можем просто... без них, – непринуждённо предлагает он. Они уже спали без футболок, убеждает он себя. Не в одной кровати, но какая разница? Разве что возможность небольшого контакта кожа к коже. Подумаешь. – Ладно, – Чонгук пожимает плечами, прежде чем снять футболку через голову – стянуть ткань обратно по бицепсам становится затруднительно. Он задирает её примерно до середины груди и останавливается с руками, застрявшими над головой. – Эм. Я застрял. Джин тихо прыскает и подходит к нему. – Вытяни руки вверх. Чонгук повинуется, и Джин хватается за ткань, медленно стягивая её по его мускулистой груди, затем плечам, затем рукам. Показывается голова Чонгука: волосы растрёпаны, а лицо румяное от усилий, или, может, от близости, потому что никто из них не сделал и шагу назад. Так было бы вежливо, думает Джин. Но второй стакан, кажется, наконец бьёт в голову, потому что он не видит ничего постыдного в том, чтобы позволить своему взгляду блуждать по торсу Чонгука. Когда Джин, наконец, снова поднимает взгляд к его лицу, он натыкается на его глаза – прищуренные, любопытные и тёмные. Теперь в позе Чонгука нет ни капли неуверенности в себе – он проводит рукой по волосам из интереса, оценивая реакцию Джина на его напряжённые мышцы. Джин делает шаг назад только для того, чтобы схватиться за край собственной рубашки и стянуть её через голову. Он знает, что не настолько подкачанный, как Чонгук, но ему всегда нравилось строение собственного тела – то, как его кожа гладко натянута на широкой груди и плечах, и то, как его талия чётко сужается над бёдрами. Он вешает свою рубашку на старый стул на колёсиках и расстраивается, когда Чонгук просто отворачивается с красным лицом и наклоняется, чтобы откинуть одеяло. – Ты спишь на правой стороне или левой? – спрашивает его Чонгук, поправляя резинку своего нижнего белья. Джин видит всего лишь крохотный участок запретной кожи. – Правой. – Оу. Я тоже. – "Камень-ножницы-бумага"? – непринуждённо спрашивает Джин, опускаясь коленями на кровать. – Не, можешь там ложиться, – уступает Чонгук, перелезая на левую сторону кровати. – Ты ж типа. Старый, или чё-то такое. – Не зашло, – замечает Джин, бесцеремонно плюхаясь на кровать, и его истощение накрывает его разом, когда он издаёт тихий низкий стон в чистую наволочку на его подушке. Затем следует глухой щелчок выключателя – и у него перед глазами темнота, а пару секунд спустя кровать рядом с ним слегка прогибается. И только тогда, когда вокруг тихо, темно и неподвижно, он чувствует, как вес этой ночи снова начинает давить ему на грудь, глубоко впиваясь своими когтями в его лёгкие. Он тяжело сглатывает, переворачиваясь на бок – лицом к Чонгуку, чей силуэт подсвечивает зеленоватое свечение ночника, торчащего из розетки в стене. В темноте виднеются блики, где, Джин предполагает, должны быть его глаза, и, судя по их расположению, смотрит он прямо на него. – Эй. Тупой вопрос, – нарушает тишину Чонгук несколько секунд спустя. – Ты в порядке? – Я приму твой тупой вопрос и дам тебе тупой ответ, – отвечает Джин игривым, как он надеется, тоном. – Я в порядке, – даже когда он произносит это, его грудь и горло предательски сжимает. Делая вид, что устраивается поудобнее, он подвигается чуточку ближе к Чонгуку. Он сворачивается калачиком, лёжа на боку, и складывает руки под подбородком. – Хорошо, – тихо говорит Чонгук. Он устраивается поудобнее, и верхняя часть его бёдер прижимается к лодыжкам Джина, где его ноги прижаты к туловищу, закрывая его безопасным, успокаивающим образом. Джин замечает, как его расслабляет это прикосновение, и подвигается ещё ближе, уже не притворяясь. Его сложенные руки оказываются прижатыми к груди Чонгука, а макушка упирается ему в подбородок. Обычная прохлада подвала смягчается алкоголем в его венах и тёплым телом, прижатым к его собственному. Он чуть менее подавлен, чем, как ему казалось, будет в конце всего этого, но он не может не думать о том, как это всё, должно быть, выглядит для Чонгука – эта ночь, его семья. Трудно сказать, потому что он так старался не переступать границу. Конечно, он знает послужной список отца Джина, и он знал, что тот – мудак, но это знают все. А Чонгук – не все. Чонгук лгал его отцу на месте для него, защищал его, физически вмешался, когда всё пошло по наклонной. Если бы не Чонгук, эта ночь могла бы обернуться куда хуже. Несколько секунд проходят в тишине, в течение которых никто из них явно не спит, и Джин всё пытается морально подтолкнуть себя к тому, чтобы что-то сказать, хотя бы попытаться объяснить. Наконец ему удаётся сглотнуть комок страха и стыда, который образовался у него в горле, и он делает глубокий бодрящий вдох. – Она опозорила его на предвыборном мероприятии, – бормочет Джин себе в ладони. – А? – ворчит Чонгук в лёгком сонном недоумении, его грудная клетка слегка сокращается, когда он издаёт этот звук. – Шрам у неё на лице, – поясняет он, теперь чувствуя ровное дыхание Чонгука на своих ладонях. – Она безобидно пошутила о его форме для гольфа с какими-то потенциальными спонсорами на сборе средств для кампании, и когда они пришли домой, он был пьян и зол, и бросил свой стеклянный стакан с виски ей в голову. – Он... что? – слабо спрашивает Чонгук, немного поднимая голову с подушки, чтобы получше рассмотреть Джина, который просто ещё больше зарылся носом ему в грудь. – Это звучит глупо – говорить что-то такое о чём-то настолько ужасном, но с медицинской точки зрения всё было не так плохо, как могло бы быть. В основном просто сотрясение и много крови. Но порезы были рваные, поэтому остались довольно заметные шрамы. – Это была та судимость за домашнее насилие? – уточняет Чонгук, снова опуская голову, но Джин всё равно чувствует, как его сердцебиение усиливается. – Ага, – подтверждает Джин. – Он никогда не наносил ей такого вреда, но, честно говоря, с ним это было просто вопросом времени. Ты видел его характер. Мы были в ужасе от него задолго до того. Он относился к ней как к дерьму на протяжении нескольких лет, он врал, он манипулировал ней, контролировал её, изменял ей, а люди просто говорили ей взять себя в руки и поработать над своим браком. Но когда он сделал это, она поняла, что нам нужно бежать из этого дома. – Поэтому она его оставила? – Ага. После того, как он это сделал, он вылетел из дома пьяный, хлопнув дверью, так что она привела себя в порядок насколько это было возможно, позвонила своей сестре, чтобы та нас забрала, взяла меня, и ушла. – Она не позвонила в девять-один-один? – тихо спрашивает Чонгук в макушку Джина, и вдруг на его талии появляется тёплая рука, успокаивающе поглаживающая голую кожу в том месте. Джин подавляет дрожь. – Я думаю, она просто старалась не вызвать у меня панику. Но мне было одиннадцать, типа, я был достаточно взрослым, чтобы распознать подставу в отмазке о полуночном приключении в виде визита к моей тёте. И её лицо... она не смогла бы спрятать такое, – он делает паузу, глотая комок в горле, когда вспоминает её мягкий белый свитер, выглядывавший из-под огромной парки, которая, очевидно, была предназначена для сокрытия заметного кровавого пятна под низом. – В общем, она поехала прямиком в полицейский участок, чтобы написать на него заявление и предоставить все документы, которые она захватила из их сейфа. Мне кажется, они уже вели по нему расследование, но она дала им доказательства коррупции, взяточничества, мошенничества, всякого разного дерьма. Она просто... вошла с расхераченным в непонятно что лицом, вся в крови, и сказала им, что он сделал. Дала им все доказательства, которые им были нужны, чтобы осудить его. По-моему, они отправили её в больницу сразу после того. Другая рука пробирается под талию Джина, и Чонгук притягивает его ближе, свёрнутого в клубочек, прижатого к его туловищу, и крепко сжимает. – Бля, это довольно круто. Джин кивает, чувствуя, как в уголках глаз собираются слёзы. – Ага. Тогда я этого, правда, не осознавал. Я просто злился, что она оставалась с ним так долго. Он заставил её бросить юрфак, чтобы сосредоточиться на кампаниях, заставлял её сидеть на дебильных диетах перед фотосессиями, лишил её контакта с семьёй, иногда даже не позволял видеться со мной в качестве наказания. И я просто так злился на неё за то, что она ничего с этим не делала, типа, было ощущение, будто я наблюдаю за тем, как она сжимается до ничтожества. Но она его так любила, – он знает, что уже начинает заводиться, но так приятно наконец сказать это вслух. – Она любила его так сильно, что даже после всего, что он делал с ней на протяжении нескольких лет, ей понадобилось девятнадцать швов, чтобы уйти от него. Моей маме. Самому умному, сильному человеку, которого я знаю. Ёбаных девятнадцать швов. Это ужасно, я никогда не хочу... Наконец, его горло сжимает настолько сильно, что он больше не может говорить – только издаёт влажный всхлип носом. Он пытается отстраниться от Чонгука, чтобы избавить его от месива из соплей и слёз, но тот просто крепко удерживает его на месте, сцепив руки у него за спиной, вокруг талии. Джин слишком истощён, чтобы сдерживать слёзы, и слишком раскован из-за алкоголя, чтобы переживать по этому поводу. Когда он снова берёт себя в руки, он сжимает губы, громко шмыгая, и по его носу стекает тёплая слеза. – Я никогда не хочу позволять кому-то иметь такую силу надо мной, – Чонгук медленно кивает, когда Джин вытирает нос и ещё больше зарывается лицом ему в грудь. Постепенно, полностью окружённый теплом Чонгука, успокоенный его глубоким ровным дыханием, собственное дыхание Джина выравнивается, а тело и разум снова начинают расслабляться. – А это та часть, где Намджун говорит мне не позволять одному плохому опыту омрачить весь мой взгляд на отношения, а Чимин говорит мне дать любви шанс, иначе я умру одиноким и несчастным, – на одном дыхании выдаёт ему Джин. – Так что вперёд. Чонгук только пожимает плечами. – Моя тётя никогда ни с кем не встречалась и не была замужем, и она самый счастливый человек из всех, кого я знаю, у неё куча других вещей в планах. Это не обязательно должно быть то, чего ты ожидаешь. Джин поджимает губы, кусая щёку изнутри. – Но я хочу этого, – он делает фатальную ошибку, подняв взгляд на Чонгука, когда говорит это. В тусклом освещении он ловит блеск его глаз, видит тёмные тени под бровями. – Тогда ты найдёшь кого-то, кто будет к тебе добр, – бормочет Чонгук в маленькое пространство между ними, и Джин невольно прижимается ближе. – Тебе просто нужно позволить. Сердцебиение под ладонями Джина ускоряется, когда Чонгук говорит это, и он чувствует, как его собственное сердце откликается таким же образом. Выдохи Чонгука становятся немного тяжелее, обдавая его лицо теплом и мятой. Наверное, это неправильно – даже думать об этом после того, какая ночь у него была – но руки Чонгука, очень тёплые и сильные, касаются его талии, и кожей лодыжки он чувствует упругость его бедра. – Что, если меня наебут? – ровно спрашивает Джин, чувствуя теперь уже холодные слёзы на ресницах. – Что, если нет? – парирует Чонгук, теперь его сердце грохочет. Джину интересно, чувствует ли Чонгук его сердцебиение. – Слушай, с момента нашего знакомства ты всё время сбиваешь спесь со всяких мудил направо и налево, когда они переступают черту. Ли. Парни с работы. Твой папа. Если бы мне понадобился кто-то, кто сможет распознать плохую ситуацию и выбраться из неё, это был бы ты, – желудок Джина отзывается на это приятным мини-сальто, и он позволяет себе полюбоваться несколько секунд чёткими тускло освещёнными чертами лица Чонгука. Но тот, кажется, воспринимает отсутствие ответа как что-то другое. – Бля, не знаю, Джин. Прости, мне такое не по зубам. Я правда не знаю, какой здесь правильный ответ. Когда он произносит это, Джин чувствует, как момент начинает рушиться. Чонгук собирается убрать руки с его талии, и сердце Джина сжимается в панике, а руки резко опускаются, чтобы удержать его ладони на месте. – Нет, ты не должен... – начинает говорить Джин, тихо шмыгая носом, пока раздумывает над своими следующими словами. – Мы могли бы... – он не заканчивает, бросая взгляд на губы Чонгука, где тени всего на долю темнее, чем на остальных частях его лица, покрытых мраком. Джин выпрямляется, чтобы просунуть колено между ног Чонгука, затем зарывается лицом в изгиб его шеи и слушает, как тот испускает тихий мелодичный вздох из-за такого контакта. – Джин, что... – осторожно начинает он, его тело напряжено в местах, где оно соприкасается с Джином. – Что ты хочешь, чтобы я сделал? Джин знает, то, чего он хочет – неправильно и нечестно, но он хочет этого так сильно – такое ощущение, будто каждую молекулу в его теле тянет к Чонгуку. – Просто... – он не заканчивает, подвигаясь вперёд, чтобы его член прошёлся по бедру Чонгука. Тот резко вдыхает, и рука, лежащая на талии Джина, крепко сжимает его. – Бля. Подожди, – тихо говорит Чонгук, его голос выше обычного. – Почему? – Джин дует губы, зарывшись лицом в изгиб его шеи, и проходится губами по пульсирующей вене. Рука Чонгука, что лежит на его талии, дёргается. – Я правда не хочу, чтобы ты о чём-то жалел. – Я не буду. Я знаю, что делаю, я не пьян, – продолжает Джин, двигая тазом вперёд, чтобы снова пройтись по бедру Чонгука, и вздыхает ему в шею. – Только слегка подшофе и немного грустный. – Это звучит не лучше. Джин нежно прихватывает губами кожу на шее Чонгука, наслаждаясь последовавшим выдохом сквозь зубы, который он почувствовал на своих волосах. – Пожалуйста, я просто хочу... – неоднозначно бормочет Джин в тёплую влажную кожу и мягко, но решительно тянет Чонгука за волосы, чтобы больше открыть шею. – Только на сегодня. Чонгук выдыхает дрожащий смешок. – Ага. В этом и проблема. Тогда Джин отстраняется, разрывая контакт, и прохладный воздух снова накрывает его с головой. – Оу. На напряжённом лице Чонгука отражается вихрь эмоций, мыслей и противоречий. – Тебе от этого стало бы лучше? – Гук, ты не должен... – начинает Джин, но затем из лёгких выбивает весь воздух от того, что его плавно переворачивают на спину, а Чонгук оказывается сверху. У него наполовину стоит. – Стало бы? Джин ничего не говорит, потому что ответ –"да". Ему сейчас так сильно хочется близости с кем-то, хочется чувствовать себя желанным, хочется ебаться, пока он не забудет, чем расстроен. Но "да" – это не вариант, когда Чонгук неуверенно протягивает нежную руку к лицу Джина, движение немного неуверенное из-за видимых сомнений. Не тогда, когда он пересиливает себя и нежно кладёт ладонь на щёку Джина, убирая большим пальцем остатки слёз. Но что бы Чонгук ни увидел в его лице – этого, кажется, становится достаточно для ответа, потому что он едва заметно коротко кивает, прежде чем прижаться к его губам своими. На секунду Джин думает о том, чтобы отстраниться, о том, чтобы сказать Чонгуку, что это неправильно, о том, чтобы отвернуться и притвориться, что спит, пока на самом деле не уснёт. Но тут тёплые губы Чонгука раскрываются навстречу, и он раздвигает его ноги, устраиваясь между ними так, чтобы его член прошелся по всей длине члена Джина, и его уносит. Он низко стонет в губы Чонгука и толкается пахом вверх, желая больше контакта. Руки Чонгука вслепую находят его бёдра и Джин начинает бояться, что он его удержит, скажет притормозить. Но вместо этого Чонгук поддаётся ему – подтягивает его вверх, помогая найти то приятное давление и трение. – Чего ты хочешь? – спрашивает Чонгук ему в губы, пока его ногти впиваются во внешнюю сторону его бедра. – Всё… Всё, что… – выдаёт Джин, тяжело дыша, – я могу тебе отсосать. В этот момент бёдра Чонгука подаются вперёд, что Джин принимает как подтверждение, но хватка на его бёдрах усиливается, удерживая на месте. – Можно мы просто… – он поднимает руку, чтобы пробежаться пальцами по волосам Джина. Их носы задевают друг друга, когда он подаётся бёдрами вниз – головка его члена, покрытого тканью, задевает нижнюю часть члена Джина. – Ах… – стонет Джин, откидывая голову в сторону, и Чонгук тут же приникает губами к открытой коже его шеи, оставляя нежные щекочущие поцелуи на каждом сантиметре, к которому может дотянуться, чем заставляет Джина выгнуться ему навстречу. – Да, пожалуйста. Это на удивление уместно – то, что Джин находится в таком положении – частично одетый и отчаянно трущийся о Чонгука в своей подростковой спальне, особенно учитывая, что эта кровать только такое и видала. Но каким-то образом это именно то, что ему нужно – такой тёплый и упругий Чонгук, нависающий над ним, притягивает их тела друг к другу. Чонгук оставляет влажную дорожку поцелуев по его шее, прежде чем снова прильнуть к губам Джина. Он застаёт его врасплох, соединяя их губы, и проникает горячим языком в рот, наклоняя голову в сторону, чтобы углубить поцелуй. И, может, ему просто кажется, но Джин чувствует какое-то стремление в его поцелуях, будто каким-то образом это всё для него. Будто если Чонгук постарается достаточно, у него получится убрать поцелуями те остатки плохого от этой хреновой ночи. Это заставляет его притормозить. – Эй, ты уверен, что хочешь… – начинает Джин, но Чонгук затыкает его грубым поцелуем, одновременно медленно и уверенно проводя своим твёрдым членом по паху Джина. – Блять, да, я хочу, – бормочет Чонгук, когда отстраняется на достаточное расстояние, чтобы формировать слова. Его голос звенит металлом, а в глазах отражается тусклый свет, мерцающий в темноте. Джина дёргает под ним, он слепо хватается за резинку белья Чонгука, отчаянно дёргая за неё, когда она цепляется за его стоящий член. Он услужливо извивается, выбираясь из белья, и спускает его вниз по ногам, прежде чем снова прильнуть к губам Джина. Он низко недовольно стонет от того, что до сих пор частично одет, стягивает собственные боксеры, и его член подёргивается, когда его обнажённый ствол наконец соприкасается с Чонгуком, оставляя влажную дорожку смазки. Чонгук подаётся бёдрами ему навстречу, открывая рот в немом стоне. Он отстраняется достаточно далеко, чтобы взглянуть Джину в лицо, при этом хмурясь. Несколько прядей волос прилипли ко лбу от пота, а его глаза всё так же изучают лицо Джина, даже когда он снова двигает бёдрами вперёд, заставляя их члены беспорядочно скользить друг о друга. Это приятно, правда очень приятно, но всё же за границей "недостаточно". Джин извивается под Чонгуком, который, кажется, ошибочно принимает это движение за неуклюжие поспешные толчки и твёрдой хваткой прижимает его бёдра. – Нет, можно я… наверх? – выдавливает из себя Джин, наблюдая, как глаза Чонгука слегка расширяются, когда он кивает. Одним быстрым движением Джина поднимают и усаживают верхом на бёдра Чонгука, которые толкаются вверх, когда его член оказывается под мягкой кожей мошонки Джина. Руки Чонгука остаются у него на боках, направляя его вперёд, и Джин наклоняется, поддаваясь движению, чтобы опуститься на предплечья по обе стороны от его головы. Они упираются лбами, двигаясь вперёд, и несколько долгих секунд ускоренных движений заставляют их сбиваться с ритма, некоторые толчки упираются в бедро или живот вместо того, чтобы попасть, куда надо. Джин берёт оба их члена в ладонь, прижимая друг к другу правой рукой – большой палец ложится на собственный ствол, а остальные обвиваются вокруг Чонгука. Он чувствует, как того трясёт под его прикосновениями, его тяжёлое и прерывистое дыхание под ним. Тусклый мрачный зелёный свет ложится на лицо и тело Чонгука самым удивительным образом, делая его почти искусственно безупречным на вид. Смазка свободно вытекает из уздечки Чонгука и Джин удивляется тому, насколько тот влажный, что на самом деле делает скольжение проще. Но всё же немного суховато и Джин думает, что у него где-то здесь могла заваляться какая-то смазка десятилетней давности, но это не кажется риском, который стоит того, да и терпеть так долго, чтобы найти её, Джин не захотел бы. Он не уверен, что вообще остановился бы для чего-либо, слишком увлечённый тем, как Чонгук прикусывает губу, когда Джин проходится большим пальцем по его уздечке, как мышцы его торса напрягаются, когда его бёдра толкаются вверх – к прикосновению Джина, тихими низкими звуками, которые он издаёт, внимательно, почти настороженно наблюдая за Джином, сидящим сверху. Джин подхватывает его ритм, но ему с трудом удаётся его поддерживать, как следует удерживая их обоих. Чонгук, кажется, замечает эти трудности, снова садит Джина прямо и сам принимает сидячее положение под ним, так, что ноги Джина оказываются обвитыми вокруг его талии. Чонгук кладёт свою ладонь на руку Джина, чтобы замедлить его движения, и когда Джин неохотно поддаётся, Чонгук пользуется возможностью, чтобы полностью обхватить его своей ладонью. Джин протягивает руки назад, чтобы опереться ладонями о бёдра Чонгука, мышцы которых сжимаются под ним, когда Джин толкается ему в руку. Он знает, что долго так не продержится – не сейчас, когда к нему прикасаются должным образом, не под этим взглядом Чонгука. – Бля, я почти, – бормочет Джин, двигая бёдрами вверх – навстречу движениям руки Чонгука, гонясь за удовольствием, которое разрастается у него в животе и натягивается, словно пружина. Чонгук снова тянет его вперёд, чтобы они оказались лицом к лицу, продолжая ему надрачивать, затем наклоняется вперёд, чтобы оставить на его губах нежный поцелуй – неуместно ласковый для сложившейся ситуации. Когда он отстраняется, что-то в выражении его лица находит отклик этому жесту – что-то невыразимо мягкое и совершенно запретное. И бёдра Джина делают последний толчок, прежде чем пружина рвётся – его тело вытягивается струной, когда он сильно кончает в руку Чонгука, его член, живот. Рука Чонгука продолжает двигаться, помогая ему дальше, пока его тело заполняет жар, от которого покалывает, и делает его невесомым. Когда рука Чонгука замедляется и, в конце концов, останавливается, Джин заваливается вперёд, на тёплое тело под собой, его член всё ещё слабо подёргивает после оргазма. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы начать возвращаться к минимальной способности функционировать, но как только ему это удаётся, он неуклюже берётся за член Чонгука и проводит по нему раскрытой ладонью, размазывая собственную сперму по всей его длине. Джин наблюдает за тем, как мышцы его торса напрягаются, пока его рука до невозможности легко скользит по члену. Наблюдает за тем, как взгляд Чонгука быстро переходит на руку Джина и снова к его лицу. – Гук, – устало бормочет Джин, опустив голову ему на плечо и подняв лицо к его лицу. И это происходит почти моментально – бёдра Чонгука резко подаются вперёд, когда он кончает с задушенным стоном, тяжело дыша в плечо Джина. Он доводит его ещё несколькими движениями, завороженный тем, как лицо Чонгука морщится от удовольствия: маленькие губы бантиком приоткрыты, а брови приподняты. Достаточно просто оставаться вот так в течение нескольких секунд, положив головы на плечи друг друга и тяжело дыша вместе, пока Чонгук слегка подрагивает под ним. В конце концов Джин собирается с силами и выпрямляется, задняя часть его бёдер скользит по коже Чонгука, и со вздохом тот следует его примеру. Сейчас он выглядит таким мягким, таким уязвимым, и Джин подавляет противное чувство вины, угрожающее разрастись у него в груди. – Бля, – просто говорит Чонгук, его грудь тяжело вздымается и опускается, лоснясь от пота. – Ага, – неопределённо соглашается Джин и нежно проходится большим пальцем по нижней губе Чонгука. Он хмурит брови, настороженно исследуя лицо Джина. – Можно я тебя поцелую? – тихо спрашивает Чонгук, и неуверенность в его голосе заставляет сердце Джина сжаться. Это кажется почти смехотворным – особенно в свете того факта, что сперма Джина сейчас остывает на животе Чонгука – что он посчитал необходимым спросить. Джин просто подаётся вперёд, пропускает пальцы через волосы Чонгука, наклоняет голову и встречается с его губами в нежном поцелуе. Чонгук вздыхает в поцелуй, раскрывая губы навстречу пухлой нижней губе Джина. Он снова нащупывает бёдра Джина, сжимает мышцы и проводит короткими ногтями по коже, и Джин знает, что, если позволит этому продолжаться, то они могут добраться и до второго раунда. Поэтому он неохотно отстраняется. Но когда он это делает, он видит, как глаза Чонгука остаются закрытыми всего на мгновение дольше, чем следует, его опухшие губы приоткрыты. Он открывает глаза и фокусирует ощутимо тяжёлый взгляд на Джине. – Боги, мне так нравится тебя целовать, – бормочет он, и искренность в его голосе, когда он это говорит, создаёт ощущение, будто он имеет в виду что-то большее, чем поцелуи. – Нам надо бы помыться, – Джин сдавленно смеётся, когда смотрит вниз на сущий беспорядок, который они устроили. Он дотягивается до концертной футболки, которую Чонгук отбросил, и использует её, чтобы стереть большую часть спермы, которая покрывает добрую часть их бёдер и животов. Они принимают душ быстро и отдельно в примыкающей к подвалу ванной, и когда Чонгук выходит в своих боксерах, вытирая волосы полотенцем, Джин делает вид, будто уже уснул, свернувшись на одной стороне кровати настолько близко к краю, насколько это возможно. Ему снова становится грустно и одиноко, очень хочется прикосновений. Но он уже чувствует себя виноватым за то, сколько выпросил у Чонгука сегодня. Выключатель снова щёлкает, и он чувствует вес, опускающийся на кровать рядом с ним, во второй раз за ночь. Несколько минут проходят в тишине, но затем слышится тихий шорох, и он чувствует, как вокруг его талии оборачиваются тёплые руки и притягивают его к широкой груди. Чонгук укрывает его своим телом, зарываясь носом в волосы Джина. – У нас всё ещё "сегодня", пока мы не проснёмся, окей? – бормочет Чонгук ему в волосы. Джин чувствует нежный поцелуй у себя на шее и кивает. Каким бы уставшим он ни был, как бы его сегодняшняя ночь ни вымотала, назойливый непослушный страх продолжает уводить его дальше от грани сна. Это двусторонний страх, по сути, противоречащий сам себе. Он боится получить то, что хочет, и боится это не получить. Это беспорядочная, запутанная вереница мыслей, которую он запихивает в коробочку в глубине своего сознания, которую снова откроет завтра. – Чонгук? – тихо говорит Джин в темноту. Долгая пауза, которая означает, что Чонгук, возможно, уже уснул, или почти. – Да? Джин тяжело сглатывает, разворачиваясь так, чтобы они оказались лицом к лицу, их ноги спутываются под одеялом. "Прости" застывает на краешке губ, но он знает, что Чонгук не это хочет услышать, пока они всё ещё притворяются. Поэтому он снова тянется к губам Чонгука, оставляет нежный, невесомый поцелуй, и получает сонный ответ на него. Всего через секунду он отстраняется, но не далеко – упирается лбом в лоб Чонгука. – Ничего. Просто мне тоже очень нравится тебя целовать.