Комплимент от заведения

Хазан, распахнув глаза, смотрит на мужа загнанным кроликом. Ягыз предстает перед ней как само Совершенство, спустившиеся с Олимпа дабы покарать врунишку-шалунишку. «Бог все видит» — звенит в ушах голос Фазилет и перед ней предстают немного безумные, распахнутые карие глаза матери, обрамлённые густо накрашенными ресницами, полные предостережения и проедающей нутро угрозы. Хазан отгоняет образ матери и вновь смотрит на мужа. Его самоуверенная стойка разит силой Зевса. «Ну точно сейчас покарает» — проносится в голове. Не хватает только грома и молний во взгляде. Вцепившаяся руками в фарфоровые бортики девушка забывает одну вещь — половина богов на Олимпе — грешники-рецидивисты. А если уж говорить о Зевсе, пришедшем в голову, то он славился неуемным сексуальным аппетитом и не знающим меры стремлением совратить недоступных красавиц и овладеть ими. Ягыз приступает к размеренному расстегиванию белоснежных пуговиц на белоснежных, идеально выглаженных манжетах. Секунды превращаются в бесконечность под его тяжёлым взглядом, который он сопровождает медленными, идеально выверенными движениями. Расстёгивает пуговицу. Бросает взгляд из-под нахмуренных бровей. Расстёгивает пуговицу. Загадочная ухмылка мелькает на лице и пропадает в приподнятом уголке губ. Переходит на второй рукав. Расстёгивает пуговицу. Качает головой и усмехается. Расстёгивает пуговицу… — Госпожа Хазан, так вы не помните вчерашнюю ночь? — Ягыз заканчивает с пуговицами на рукавах и начинает делать завороты. — Ей-богу! — врунишка вжимается в белоснежную поверхность ванны и не может оторвать глаз от мужчины. Неудовлетворенность и созерцание человека, олицетворяющего чистый секс, … это пытка. Форменная пытка. — Твой хохот после того, как ты заявила, что я выебу тебя как портовую шлюху, а потом сделаю тебе кофе без сахара, до сих пор стоит в ушах. Весь день. А ты не помнишь… обидно, — Ягыз покончил с одним рукавом, закатав его по локоть. Напряжённые вены выпирали синими дорожками сквозь светлую кожу и Хазан застыла на этой картинке. Аккуратные завороты. Размеренные слова. Загадочные ухмылки. Он хочет свести ее с ума? — Я и не знал, что женился на врунишке… — Я… я правда не знаю, о чем ты, — неубедительно произносит она и её начинает заносить в турецкой, канючной манере: — Аллах-аллах! Я? Врунья! Как ты говоришь с собственной женой? Мужчины называют жен: милая, дорогая, душа моя, прекрасная роза, свет моих очей… — Огонь моих чресел? — вносит предложение Ягыз и Хазан моргает в ступоре. — И это, и это говорят, и много чего. Ты знаешь, в школе меня как-то называли чумазой замарашкой… жестокие дворовые дети, тебе ли не знать. Ах, точно, тебе неведома жизнь бедных районов Стамбула. Но ты не думай, я их сразу хорошенько проучила и чумазыми замарашками были уже они, испив из большой лужи у школы лицом. Даже ты эту лужу знаешь, она была там сколько себя помню, вот прям никак залатать не могли эту пробоину, так долго не могли, что я уже готова была после школы идти асфальтировщиком, меня уже были готовы взять в бригаду, пока я кепку не сняла, ой что там началось — «сестричка, эти дела не по тебе, мы тут делом заняты», ЖИВОТНЫЕ! — распалившись, вскричала Хазан, втягивая в лёгкие побольше воздуху и готовясь к второму заходу. — Так значит ты ничего не помнишь? — спрашивает Ягыз. Его разум, выживший после столь красочного потока чепухи, сподобился на осознание того, что она намеренно пропустила слова про шлюху. — Эх, если бы мы столько не пили, Ягыз, — продолжает она, словно не слыша. — У меня тело так странно болит, — Хазан расплывчато указывает на область бедер и тут же одергивает руки, густо краснея. — Вот, решила принять ванну, расслабиться. — Я тебе помогу, расплавительница моих ушей, — произносит Ягыз, намекая на природную ротонезакрывательность, когда она волнуется и пытается что-то скрыть. Ягызу становится любопытно — несёт ли в подобные моменты возлюбленная откровенный бред или она действительно хотела быть асфальтировщиком и балериной. Ягыз выходит из ванны и Хазан с удивлением хлопает ресницами ему вслед. — Куда? — с ноткой разочарования и недовольства взывает она. — Жди, — бросает он, скрывшись за дверью, словно собирается вернуться с бензопилой. Хазан ждёт, отсчитывая секунды в остывающей ванне. — Ну где ты! — не выдерживает девушка и приподнимается в воде. Она по-быстрому поправляет собранные волосы и принимает невозмутимый вид. Ягыз возвращается и ставит табуретку у бортика ванной, садясь напротив. Глаза в глаза. Если бы. Но не так. Глаза его скользят по вздымающимся влажным округлостям, так и просящимся в рот. Они действуют гипнотически и только сила воли помогает поднять взгляд. Вот теперь глаза в глаза. — Повернись, — приказывает мужчина и Хазан застывает, собираясь протестовать, но видит гром и молнии в синих глазах. Смотрит, не отводя глаз и подминает ее взглядом. Не желая стать кучкой пепла, Хазан поворачивается и ждёт прикосновений с замиранием сердца. Она знает этот полный вожделения взгляд. Раньше он прятал его, смягчал и сдерживал, как только в нем разгоралась похоть. Сейчас он смотрит прямо и от этого упрямое сердечко Хазан заходится в бешеном ритме. Ягыз наклоняется к ней и первое, что она чувствует — лёгкое дуновение, скользящее по шее и пробирающее тело мурашками. Хазан тяжело вздыхает и сжимает губы. Поток воздуха добирается до самого ушка и обрывается горячим дыханием. Ягыз прикусывает мочку уха и она пугливо дёргается, стремясь отстраниться, но не тут-то было. Властная рука мягко обхватывает шею, сжимая и удерживая в прежнем положении. Пульс Хазан скачет и она слышит тихий шепот на ушко: — Я с тобой ещё не закончил, маленькая госпожа, — сердце Хазан замирает и она теряется в этом шепоте, ноющая пустота между бедер заявляет о себе и подсказывает повиноваться мужчине. — Мы только начинаем, — громко произносит Ягыз, деловито выдавливая гель для душа на свою лапищу и растирая между рук. Плавными скользящими движениями он разминает ее шею, уделяя внимание каждому позвонку, спускается к плечам, а затем к лопаткам. Хазан крайне довольна, но не показывает, лишь кусая губы, с которых вот-вот сорвется символ удовольствия. Гель пенится под мощными руками мужчины и он изредка орошает ее кожу капельками воды. Невинный массаж подбрасывает дров в огонь меж бедер Хазан и она упрямо стискивает их в воде. В голове мелькает сладкая мысль: «Не запустить ли руку между ног незаметно для мужа?». Он, словно читая мысли, приподнимает ее руку к себе и прокладывает дорожку поцелуев от сгиб до самого запястья. Места поцелуев горят огнем и Хазан вздыхает в муке, сводя с ума мужчину тихим всхлипом. Неудовлетворенность плавит мозг и превращает тело в натянутую струну. Обоим. Ягыз медленно выпускает её из захвата и ласкает подбородок пальцем. — Зачем ты лжешь мне? — шепчет Ягыз, практически добираясь до линии ее губ и задевая край большим пальцем. — Я… я просто… вела себя неподобающе, — шепчет она ещё тише. — Наверное, со стороны выглядело ужасно. Я — идиотка, дорвавшаяся до алкоголя… Опозорившаяся идиотка, — она слышит, как за спиной вздыхает Ягыз и молчит. Думает. Ей становится не по себе ещё больше. — Развернись ко мне, — он отпускает ее подбородок и она, расплескивая воду, разворачивается. Ее темные, словно ночь, глаза сияют осторожным блеском. Ягыз опускает руку в прозрачную ребящуюся воду и хватает ее за щиколотку, резко вытаскивая на поверхность. Хазан чуть соскальзывает, теряя опору, и распахнутыми глазами ошарашенно смотрит на него после наглой диверсии. Он медленно ведет рукой по щиколотке и спускается к стопе, обхватывая и приближая к лицу. — По твоим словам, самая уродливая часть тела — пальцы на ногах… даже они в тебе прекрасны, — он проводит по ряду пальчиков большим пальцем и поднимает прямой взгляд синих глаз. — Все твои проявления прекрасны. В словах, в поступках, в каждом сантиметре твоего тела — божественное творение. Ты — божественное творение. Секс и приносимое им наслаждение — божественное творение. И то, что кажется уродливым на первый взгляд, оттого лишь, что разум не привык к этим образам, к этим словам, к этим действиям, — прекрасно. Ягыз проводит пальцами по изгибу стопы и целует чуть сморщенные от воды подушечки пальцев поочередно, наблюдая за тем, как плавится Хазан под его действиями и краснеет до самых кончиков волос, сглатывая и трепеща. Темные глаза распахнуты и полны невысказанным. Он отстраняется и скользит второй рукой по лодыжке, лаская гладкую кожу в кристальных капельках воды. От нее не скрывается то, как он сводит губы, размышляя и выверяя слова. — Твой румянец, что сейчас вспыхивает от смущения — прекрасен. Твое сердце гонит кровь и она приливает к лицу — это реакция тела и души одновременно. Твое сердце гонит кровь не только к сердцу, верно? — на этих словах он ухмыляется и смешинки залегают в сеточке морщин у глаз. — Что это и чем оно менее прекрасно? Тело и душа неразрывны, Хазан. И то, что мы делаем с телами друг друга — ничто иное, как соприкосновение душ. Хазан молчит и лишь по ее лицу видно, что она слушает, слышит, воспринимает. — Ты все ещё хочешь сказать, что ничего не помнишь? — Ягыз выпускает ее ножку из рук и улыбается уголками губ. — Я люблю тебя, — срывается с ее губ и тянется к нему. Потребность прикоснуться к устам, что шепчут слова-откровение, наполняет каждый атом ее тела. Она бросается к нему, всплескивая водой и обнимая влажными руками шею. Они находят губы друг друга и теряются в поцелуе. Осторожном, страстном и, наконец, всепоглощающем. Руки Ягыза оказываются на ее пояснице, спускаются ниже и подхватывают под ягодицами, вырывая из девушки стон. Он вылавливает её из воды и она находит опору в его теле, обхватывая. Поцелуй продолжается, рождая нетерпеливую беспорядочность движений. — Я помню, я все помню, — шепчет Хазан в передышках, пока они пытаются выбраться из ванной, — все было прекрасно, — она терзает его губы, покусывая и засасывая, терзает и заставляет рычать, терзает и вынуждает сильнее сжимать ягодицы. Он вжимает ее в стену у входа в ванную комнату и Хазан пробегает пальчиками по белой, ставшей влажной, рубашке. Хлопковая ткань облепляет божественное тело и Хазан нестерпимо хочется покрыть горящую кожу поцелуями. Всю, везде. Она смотрит на него и не может налюбоваться. Руки спускаются к металлической пряжке и она брякает, поддаваясь ее размытым, но настойчивым движениям. Тянет молнию вниз до упора и Ягыз припирает ее к стенке, поддерживая за бедра. Отворачивает ткань, запускает руку, нащупывая вставший член и гладя по всей длине. Полностью обнаженная она. Полностью одетый он. Ягыз рычит ей в шею, царапая лёгкой щетиной нежную кожу и еще сильнее вжимая в стену. Его губы добираются до ушка, лаская чувствительную кожу. Хазан высвобождает член из эластичной ткани, водит по нежной коже, чувствуя как все больше и больше он наливается силой. «Счастье откладывать глупо» — решает Хазан, и пытается насадиться на него, помогая рукой и бедрами и направляя его к себе. Ягыз чувствует истекающие смазкой скользкие половые губы и жаркое лоно, что желает только его, что наливается кровью только для него, что пульсирует только для него и помогает своей девочке, сильнее обхватывая за бедра и шире раскрывая. С одной стороны холодная стена, с другой стороны горячий мужчина — контраст ощущений посылает мурашки по телу и заставляет недовольно ерзать. Ягыз окончательно вклинивает ее в грубую стену и медленно входит, съедая стон в поцелуе и погружаясь до упора. Хазан царапает мужскую спину сквозь рубашку и отзеркаливает глубокий толчок с помощью движения его лапищ на ягодицах. Взрыв, полный чувственный взрыв, размозжил мысли и Хазан в погоне за удовольствием начинает прыгать на нем. Полное проникновение и непривычка сдерживают ритм, но Хазан стремится быть ближе как можно больше, как можно сильнее. Грудь прыгает вместе с ней, маяча перед взором вишневыми вершинками. Ягыз тянет руки к себе, лишая ее попку поддержки и ее ноги виснут на сгибе его локтей. Только мощные руки помогают удерживать ее и она обнимает его за шею, сцепляя руки в замок. Теперь ритм и степень погружения зависят только от мужчины. Он медленно погружается и так же медленно выходит, пока она смотрит размытым взглядом и просит еще. При каждой фрикции член, соприкасаясь с половыми губами, что туго обхватывают его, посылает легкие импульсы к клитору, заставляя растворяться Хазан в ощущениях. Ее тело чувствует его тело везде, в каждой точке соприкосновения, изнутри и снаружи, и Хазан хочется срастись с ним, лишь бы это чувство принадлежности никогда не исчезало. Медленные толчки сводят с ума и Хазан прикрывает глаза, уступая его желаниям. Он отходит вместе с ней от стены и вновь подхватывает под ягодицы, даря свободу движений и Хазан начинает бешеную скачку, сопровождаемую громкими стонами. Стеснение выброшено и Хазан счастливо улыбается, продолжая движения и чувствуя приближение оргазма. Заходящие лучи солнца, что проникают в дом сквозь большие окна, ложатся на женскую кожу рельефными мазками, оттеняя фигуру и обрисовывая искусные изгибы тела. Ягыз смотрит на восторженную, раскрасневшуюся девушку, что двигается на нем, даря удовольствие и застывает, не в силах оторвать глаз. Словно музыка для ушей, словно картина для глаз, словно мысль для разума, Хазан кажется самым прекрасным творением на земле.