сломанные и живые

Я буду вечно помнить тебя. Я буду в мыслях, рядом и вновь…

Саша любит в Денисе все. Абсолютно. Каждый миллиметр его тела, каждую родинку на спине, которую он покрывает робкими поцелуями. Ему нравятся его руки, длинные пальцы, теплые ладони, что всегда обхватывают лицо, притягивая для поцелуя. Нравятся ложбинки между ключицами, шея, порой усталые глаза, в которых так любит тонуть Саша. Денис его личный сорт наркотика, чего-то мощного, забвенного. Саша не знал, что его сокомандник станет для него зависимостью, от которой невозможно избавиться. Ему хочется каждый день чувствовать под боком Дениса, обнимать тогда, когда захочется, а не когда они на матче забьют мяч в чужие ворота. Хочется будить по утрам, сплетать пальцы с его, не стесняясь, заваливаться вместе ночью после тренировок, засыпая вместе, а дальше идти в новый день. Снова вместе. Быть с ним, как и все те дни до этого. — Саш, — Денис гладит его по волосам, а Головину хочется мурчать от нежности. Ему всегда нравилось, когда Денис пропускал сквозь пальцы его волосы, чуть оттягивая назад. Это уже, кажется, стало их первой совместной привычкой. — Почему ты приехал? — Дэн. — Саш, — голос звучит требовательно, но в нем не чувствуется давление или грубость, под которыми хочется сломаться. Денис всегда умел просить его по-особенному. Головин вздыхает, приподнимаясь на локтях, и нависает над Черышевым. Даже в сумраке он может рассмотреть его лицо, уловить спокойный взгляд. Денис, правда, все не может привыкнуть к такой близости, у него всегда щемит грудь, где сердце готово разорваться, поэтому шумно сглатывает, чем забавляет Сашку. — Ты мне не рад? — Тебе сложно ответить? Я просто хочу знать, когда мне вновь придется с тобой прощаться. В следующий раз ты вряд ли приедешь через месяц после переезда в другую страну, — это бьет Головина прямо в солнечное сплетение. Ему даже дышать становится тяжело, словно что-то вязкое и липкое ползет по легким, затопляя густой болью. От такой сложно избавиться, от нее сложно скрыться. — Я подписал бумагу о недельном выезде обратно в Россию. Наплел, что тяжело заболели родственники и что я хочу их навестить. Через два дня я уже снова должен быть в Лондоне, — каждое слово почти на надрыве, на ломающемся от нехватки кислорода голосе. Денис замечает перемену состояния и притягивает к себе. «Зачем спросил, дурак. Надо успокоить». Саша ложится рядом, носом утыкаясь в шею. Денис слышит ровное сопение и сам немного успокаивается, что Сашка приходит в норму. — Ты такой оптимист, Головин. А что, если бы не нашел меня? Что, если бы пробегал целую неделю по тому бульвару? Или не зашел бы отдохнуть в клуб? — Я это делал все время. Это должно было хоть как-то сработать, — он смеется, и от этого смеха у Дениса бегут мурашки. Ему нужна была эта ночь, нужен был его Сашка под боком, нужна была улыбка, его голос. Чтобы все это было реальностью, а не частью воспоминаний, что пытались греть его этот месяц. Скоро и это станет частью прошлого, скоро уже и согреться будет нечем. — Идиот, — целует в висок, вновь начиная «расчесывать» волосы пальцами, и чувствует, как Саша засыпает. *** Кажется, точкой невозврата стал Новогорск. Двухнедельные сборы наедине с мячом и полем. Почти никакого отдыха, общения и сил. За день выкраивалось десять минут на себя, но они уходили, чтобы завалиться в номер на пять минут, а остальные потратить на дорогу к полю. Тогда ни о какой связи между друг другом и не могло быть в принципе. Связь была только на поле, только как у товарищей по мячу. Все началось с безобидного, даже детского, прозвища. Как-то на ужине давали черешню. Темная такая, спелая и сладкая, и Саша, взяв пару горстей себе, сел за стол напротив Дениса: — Дэн, смотри, это ты, — он покрутил плод перед глазами, а затем с довольным лицом закинул в рот. Он еще чуть косточкой не подавился, но благо успел выплюнуть, а то бы еще откачивать пришлось. Черышев тогда сначала не понял юмора, Саше пришлось объяснять: — Черышев, ты Чере-е-ешенка, — он так протянул последнее, что у Дениса загорелись щеки, и он, смущаясь, опустил глаза в тарелку. Головин с того момента начал проявлять себя, все больше использовал «Черешенка» в качестве обращения и все чаще попадался на глаза вне поля. Денис даже начал узнавать его с другой стороны, не как просто игрока по команде, а как друга, что ли. Несомненно, сборная сближалась, парни поддерживали друг друга, ведь впереди большой и трудный путь, но Денису казалось, что Сашка доверяет ему больше всех. После трудовой недели команда начала привыкать к нагрузкам, и времени, казалось, на себя стало больше. Теперь Саша с Денисом общались чаще, порой выходили ночью на стадион и нарезали круги, прогуливаясь и вдыхая прохладный воздух. Обычно это хорошо помогало перед сном, на утро просыпаться было в разы легче, но в одну из таких ночей Денису не спалось. Он пришел к Саше в номер с предлогом остаться на пару часов — бессонница мучила. Головин против и не был. А потом что-то изменилось, что-то внутри щелкнуло, и это что-то оказалось привыканием, началом той самой зависимости. Денис легко провел по щеке Саши. Тому было страшно посмотреть в глаза Черышева, пока тот не отводил от него взгляда. Наверно, тогда он влюбился в его робкость и дрожащие веки, которые выдавали его. — Саш, посмотри на меня, — в ответ все такой же опущенный взгляд. Головин знал, что если встретиться с его глазами, задохнется здесь на месте, не сможет оторваться и его затянет. — Саш-а-а-а, — Денис тянет его имя, еще нежней проводит по щеке, ведет к шее, оставляя дорожку из мурашек. У Головина грудь передавило, он сдался и поднял взгляд, Черышев улыбнулся ему. Тогда и затопило все к херам, накрыло. Саша потянул Дэна за футболку, сажая к себе на колени, сжимал его бедра, пока тот зацеловывал его. У Головина тогда вся система пошла к черту, весь здравый смысл, и он прикасался к Денису уже смело, не боясь встретиться взглядом с ним. — Череше-е-енка, — Денису сносило крышу от когда-то милого прозвища, он то приходил в себя, то вновь задыхался от запаха Саши. — Что ты со мной делаешь? — он был мягким и податливым в его руках, таким послушным. Когда они негласно менялись местами, и Саша был сверху, у Дениса перед глазами рассыпались звезды от потери контроля над собой. Он сам двигал бедра партнера навстречу, делая движения более ритмичными, и забывался в острых ощущениях, которые дарил ему Саша. Боже, его Сашка. Он кусал его кожу, дышал с хрипом, отрывисто и шумно, оставлял следы на груди, спине, потому что так хотелось друг друга, и Денис не мог не выстанывать его имя. — Будь тише, Черешенка, — он целует, забирая себе весь сладостный вкус голоса Дениса. — Сашка, какой же ты… — Я знаю, — специально усмехается, и Денис сквозь наслаждение ловит еще и улыбку Головина, мягкую и нежную, прижимает тело к себе, чтобы кожа к коже, чтобы еще крышесносней. И в ту ночь они перестали быть просто сокомандниками. Та ночь в Новогорске вызвала привыкание. *** — Твой самолет через два часа. — Ты меня уже прогоняешь? — Не хочу снова сорваться. В твоем присутствии меня начинает ломать, ты и так знаешь, — сидят на разных сторонах стола, пьют чай и притворяются, что все нормально. — Я могу кидать тебе свои фото. Из душа, например, или после тренировки, когда футболка липнет к телу, ну, ты знаешь, — Денис захлебывается чаем, проливая на себя, а Саша широко улыбается, следит, как Черышев вытирает намокшую ткань. — Только попробуй. Я найду любой способ, как тебя… — Наказать? — Ты можешь, блять, заткнуться, Головин, — Саше несказанно нравится такая реакция Дениса, а вот тот думает, когда его Санек так осмелел. *** Спортивная сумка уже собрана. До выхода десять минут, и Денис не выдерживает. Прижимает к себе Сашу, стоя у двери, и не в силах отпустить. Кажется, сейчас снова заскулит, зарычит от злости на самого себя, что не может продержаться. Ему просто нужен его Сашка, разве он много просит? Головин уткнулся в его плечо, крепко сжимает футболку на спине, собирая в кулак, отчего та морщится и задирается. — Ты мне так нужен, Саш. Так нужен, не представляешь. — Я знаю, Черри, знаю, — больше они ничего не говорят. Отговаривать не уезжать — слишком, Денис желает Саше лучшего и не хочет, чтобы его навыки пропадали зря. Ему хочется для него развития, чтобы известные клубы были готовы грызть друг другу глотки за такого игрока как Саша Головин, поэтому он отпускает. Уже в аэропорту, сидя в машине, они все не могут попрощаться. Тяжело. Душно. Саня решает открыть дверь, чтобы уже покончить с мучением, но Дэн хватает его за руку, переплетая с ним пальцы. — Подожди, — в последний раз вдыхает запах Саши, глубоко и шумно. Им теперь пахнет весь салон, и Денис не знает, как теперь будет ездить в машине. Саша смотрит на их руки, у Черешенки выступили вены от напряжения, пульсируют, и Головину кажется, что Денис забирает его себе, вводя внутривенно. Смотрит на его профиль, запоминает каждую деталь, чтобы на той стороне век отпечатался образ, хотя он уже давно знает его наизусть, и в этот момент Денис разрывает контакт. Саша выходит из машины и, не оборачиваясь, скрывается за дверьми аэропорта. Черышев заводит машину, выезжая с парковки. Теперь снова наступило молчание, полное затишье, от которого нужно избавляться, роясь в воспоминаниях дней, проведенных вместе. Ничего, Денис научится терпеть и ждать. Ждать, когда его Сашка вновь прикоснется к нему, обнимет и скажет, что вот он, здесь, с ним, и это реально. А пока он будет только учиться ждать.

Я не ищу повод, просто живу Там, где воздух пахнет только тобой.