сломанные и живые

Леша Свик — Малиновый свет.

Подъезжая к «Фишту», перед глазами мелькают яркие вспышки с неприятными воспоминания с чемпионата. Стадион внушительно раскидывается за окном автобуса, и Саша окидывает его взглядом. Он помнит каждую секунду, проведенную здесь, каждую передачу, голы и все, чем закончилось. Саша не верит в совпадения и то, что это место может принести неудачу и во второй раз, поэтому выходит из автобуса с легкой улыбкой, подставляет лицо на удивление теплому октябрьскому солнцу. Сегодня он запомнит только хорошее. Сегодня он подарит всем болельщикам радость. Сборная молча заполняет раздевалки. Все заняты только собой, каждому нужно сконцентрироваться на своей роли в этой игре, поэтому все понимают важность этих минут. Головин не спеша перебирает вещи, форму только осматривает, не трогает, и в сознание вновь врывается прошлое. Их красная форма. Их матчи. Их объятья и последующие, никому не известные поцелуи. На щеках будто вибрация приятно щекочет кожу. От этих воспоминаний Саше отказываться не хочется. Их хочется пополнить новыми, и уже ради этого он готов крушить всех соперников, отбирать мяч и идти напролом, доказывать не только стране — миру, что он лев, как говорит Дзюба, что без боя не уйдет. А потом под ликующие трибуны и слезы на дрожащих ресницах уткнуться в шею шестого номера — его теперь любимое число — и дать порыв эмоциям. Мазнуть губами по разгоряченной коже, что покрылась капельками пота, почувствовать своей грудью, как сердце Дениса ломится к его, требует освобождения, а потом услышать тихое «Мой герой», слетающее уже на исходе, растворяющееся на щеке, потому что дотянуться до уха и сказать так, чтобы это был их личным, уже нет сил. Только свалиться на газон разве что и зацеловать. Первый тайм проходит без волнений и поражений. Все должно идти так, как и должно, и даже с угловой подачи Сашки удается Нойштедтеру забить. Он радуется каждому удачному пасу, каждой удачной передаче и ведению мяча, потому что играть в России — непередаваемое ощущение. Головин чувствует единение со всей страной, когда бежит, прикусив язык, к воротам, чтобы проломить всю оборону Турции нахрен. Он здесь энергией подпитывается и становится самым настоящим Фениксом с опаляющими все крыльями. Во втором тайме, кажется, уже все понятно и предопределенно. 1:0 висит на табло, до конца осталось всего ничего — меньше пятнадцати минут, но эти минуты приносят сборной еще один гол. С такой же удачной подачи Саши забивает уже Денис, окончательно вынося всех противников. Он делает это так быстро и точно, что Сашка и не соображает-то сразу, как Черышев несется к нему, почти сбивая с ног. Обнимает за шею, утыкаясь в волосы, и Головин кладет руки на спину, гладит и сам прячет лицо в плече парня. Это было необходимо. Это было необходимо, черт подери, сейчас, потому что эмоции рубят по нервам, мышцы готовы разорваться без шанса на восстановление, и голова уже идет кругом, казалось бы, от прохладного вечернего воздуха. Черышев еле дышит от такой перебежки, заходится или выговаривает с таким стоном, что Сашке хочется рухнуть, — колени не держат.  — Ты мое чудо, Саш, слышишь? Он блаженно закрывает глаза, вдыхая глубоко запах его любимого, пусть и смешанный с усталостью и потом. Шмыгает носом и старается не подавать виду, что слабеет еще больше в такие моменты. Россия вся смотрит, нужно в руки себя взять, а не получается. Денис виснет на нем, продолжая обнимать одной рукой, и улыбается так широко-широко всему стадиону, не показывая усталости. Следующие минуты уже не запоминаются вовсе. Только то, как стадион еще долго кричал «Россия», как болельщики не могли разойтись, как встречали у самого отеля, пытаясь получить автограф и фото. И в голове опять вспышки, только не воспоминаний, а камер. Сашка вваливается в номер, кое-как заставляет себя принять душ. Голова гудит, в ушах звенит, а кожа еще помнит Дениса. Он даже через футболку отчетливо чувствует их связь, разряды, что носятся в крови и передаются тактильно. Рукой упирается в кафельную стену, позволяя каплям вымыть всю усталость. Малиновый свет заката напоминает эстетичную картинку с tumbler’а или instagram’а, что хочется сделать собственную, но Сашка лишь проверяет сообщения, находя единственное, которое считает важным. Дэни: Я к тебе зайду. Неизвестно, сколько оно висело, но через несколько секунд в дверь стучат, и Головин даже ошарашенно переводит взгляд. Дверь открывает тут же. Черышев, рассматривающий кроссовки, переводит взгляд и улыбается так, как не может никто другой: ямочки выступают у губ и морщинки складываются у края глаз. У Головина всегда внутри что-то екало от этого.  — Ты, конечно, говнюк, что отобрал у меня мяч, — Денис гладит по щеке, когда они уже лежат в номере, рассматривая темное сочинское небо. Малиновое небо сменилось космосом. Сашка недовольно хмурится и закатывает глаза, театрально обижается, и Денис смеется.  — Я не хотел, — тут же извиняется, на что и получает быстрый ответ.  — Я тебе все готов доверить, — Черышев опирается на локоть, нависая над Сашей, и касается его губ. Головин не дышит, но отвечает, окончательно теряясь в происходящем. Н е о б х о д и м о. Необходимо вновь почувствовать, сгореть и возродиться оттого, как они тянут имя друг друга в порывах возбуждения. Необходимо вновь покрыться мурашками от умелых движений Дениса. Он горячими ладонями проводит по прессу, задевая пальцами резинку спортивных штанов, и Сашке уже самому хочется направить, взять его руку в свою, заставить оттянуть ткань, но Черышев не позволяет, обхватывает запястья, разводя руки в стороны, и Сашка под ним уже лежит «крестом», изнывая и выгибаясь.  — Я готов каждый раз отбирать у тебя мяч ради такого, — Головин смотрит снизу-вверх, и Денис не может не рассмеяться. Забывает про хватку, и Сашка выворачивается, притягивая к себе и закидывая ноги на бедра. Они лежат в обнимку незнамо сколько, еле слышно сопят в унисон от нежности и теплоты, что разлетаются по коже. Такое ведь не вечно. Такое ведь может повториться еще не скоро, только думать об этом не хочется. Они насыщаются друг другом, догоняя упущенное время. У Саши глаза подрагивают то ли от усталости, то ли оттого, как Денис смотрит. Изучающе. Умоляющий время тянуться медленней.  — Саш? — он зовет его, когда у парня почти что не остается сил держать глаза открытыми, и он отвечает коротким «м», чуть вскидывая брови вверх.  — Помни, что ты мое чудо, — Денис трепетно целует того в щеку, и Головин улыбается сонливо. Наверное, не понимает, что это реально.  — Я помню. Никогда не забуду, — и, кажется, окончательно проваливается в сон. Только ноги с бедер не убирает. Они так и остаются спать под падающие космические звезды за окном.