сломанные и живые

Самолет приземляется в Москве за день до игры. В наушниках очередная русская песня, текст которой слишком врезается в сознание, заставляет провести параллель с реальной жизнью. А в чем-то есть доля правды. Артем с Игорем вечно ищут друг друга, проводят в небе почти столько же, сколько на поле, а совместное можно по минутам пересчитать. Игорь и так редко пишет, а сейчас и вовсе как будто не хочет разговаривать. К игре, наверное, готовится. А Артем готовится к тому, чтобы не задушить его в объятьях прямо на публике, чтобы не расцарапать губы слишком требовательными, нуждающимися покусываниями, в которых он расскажет, как долго этого хотел; как отсчитывал дни до встречи; как считал, сколько времени прошло с чемпионата. Как заключенный, только в своей собственной голове наедине с одиночеством. Каждый раз он надеялся, что вот, наконец этот день настал, и каждый раз все откладывалось. То травмы, то уход Игоря из сборной, и казалось, что так играть можно до бесконечности, только сжирающая пустота, которую оставил мундиаль (Игорь), ела все больше. И когда настал тот самый день, когда все на каждом углу кричали: «Битва года — ЦСКА-Зенит», «Два лучших игрока выйдут друг против друга», Артем все еще думал, что судьба даст еще один оборот и не наградит счастливым билетом, но заявка Игоря в матче была, и Артем, наплевав на свое больное колено и убеждения врача, полетел. Не прогадал. Он видит его впервые после чемпионата только на поле, на приветствии игроков. Еще издалека, смотря на него, сжимает челюсть как может, руки за спиной пытается успокоить, подавить гребанный нервный тик, но, когда оказывается рядом, не протягивает руку, а сразу обнимает. Земля уходит из-под ног, а гул стадиона становится незначительным писком в ушах. — После матча в моей раздевалке, — он успевает кинуть только это, а Игорь делает вид, что также рад его видеть, тянется вперед больше, чем надо, сдержанно улыбается, хотя на самом деле хочется повалить, прижать к газону, зарыться в волосы, перебирая лохмы, и дышать в шею, чтобы мурашки родные вызывать, а потом целовать. Игорь кое-как пытается сосредоточиться на игре, отбрасывает все ощущения прикосновений кожи Артема к плечам, спине. Вытирает губы грязной перчаткой, чтобы не чувствовать и там, иначе провала не избежать. Мяч близится к воротам, и Игорь все внимание переключает только на него, боится каждого движения к нему, потому что, кто так делает, Артем-гребанный-Дзюба, а? Первый мяч летит в ворота Зенита. Стадион ревет, Игорь еле заметно хлопает Феде, который уже стал кумиром многих. У Артема слабость видна в каждом движении, Игорь это видит, и подобно связи как у братьев близнецов, чувствует это по всему телу, а потом Артем падает. Держится за колено. У Акинфеева самого все трещит по швам, подбегает тут же, ненавязчиво кладет руку на плечо, чего Артем совсем не ожидает. Вскидывает голову к нему, а в глазах такая мольба, что больше не может терпеть. Обоим хочется больше, чем эти гляделки и поддерживающие прикосновения. Нужно больше, чем обычная забота на поле, которую Игорь не проявлял даже по отношению к своим игрокам. Стыдно? Нет. Он может поговорить, обнять, увидеться абсолютно с каждым армейцем, если захочет. К Артему нужно график выбивать. Артем как недосягаемое, а сейчас он вот, в его руках, считай. Как и договаривались, они должны встретиться в раздевалке «Зенита». Игорь нарочно долго тянет время, переодевается лениво-медленно, ждет, когда празднество в их раздевалке чуть утихнет, а потом, понимая, что парни еще будут тут отмечать, под шум сбегает, поздравив еще раз с общей победой. У «Зенита» наоборот тихо. Дверь даже чуть приоткрыта. То ли последний забыл захлопнуть, то ли специально так оставили, как будто знали, что сюда зайдут. Игорь входит осторожно, даже не постучав. Замечает, как Артем вытирает мокрую голову, стоит к нему спиной и даже не чувствует присутствие еще одного человека. Бесшумно подбирается, руками обнимает, смыкая на солнечном сплетении, и целует меж лопаток. Чувствует, как каждая мышца напрягается, как мужчина еще больше выпрямляется, вырастая на пару сантиметров. Игорь чувствует себя ничтожно маленьким с Артемом, мягким и ласковым, каким не бывает ни с кем другим. Дзюба резко разворачивается, не сдерживаясь, припадает к губам, целуя несколько агрессивно и жадно. Толкает в сторону стола, заставляя усесться, и сам удобно располагается между ног. От настойчивых, слишком сильных, обнажающих все эмоции прикосновений останутся ноющие синяки. Единственная боль, которую хочется восполнять. Артем кое-как заставляет себя оторваться, вдохнуть глубоко, и то получается не с первого раза. Держит лицо Игоря в своих ладонях, прижимается лбом к его, и готов плакать. Прямо сейчас, перед Акинфеевым, рядом с которым не позволял себе проявлять такую слабость. Дыхание делится на двоих. Игорь кое-как заставляет Артема прийти в чувство, потому что башню сносит адски, но снова целует, не сдерживаясь от идеальности момента. Когда снова будет так хорошо? Когда снова будет вот так — только вдвоем, без внимания камер, со смелостью в каждом действии? У них поцелуи вместо слов. Они говорят и описывают получше всех мыслей, что определенно выльются в нелепые предложения. «Я скучал», «люблю тебя» — это слишком мало, незначительно и некрасиво звучит для нынешнего состояния, слишком мало в этих фразах страданий и переживаний, что больше трех месяцев кромсали сердце каждого. — Снова улетишь, снова надолго, — слишком прискорбно произносит Игорь в снятом на одну ночь номере отеля. Вновь утыкается в сильную спину, щекочет колючей щетиной, а Артем прикидывается, что спит, что не слышит, хотя на самом деле на губах расцветает счастливая улыбка. Наконец-то. Счастливая, потому что после такой не захочется вновь долго выть в подушку, перебирая общие воспоминания. — Ага, — чмокает еще так специально, еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться. А потом, на следующий день, Игорь прочитает новость, что нападающий клуба «Зенит» вынужден остаться в Москве на лечение травмированного колена. — Ты специально провернул это? — Игорь тут же сорвется и позвонит по забитому в контактах «Львенок» номеру. — Что это? — а на том конце чувствует, как мужчина снова расплывается от удовольствия. — Ты уговорил врачей? — молчание — знак согласия. — Боже, ты… — Так, я заеду к тебе? — Дурак. Какой же ты дурак. Приезжай.