сломанные и живые

Начинался дождь. Капли ритмично падали на окно и красиво стекали, прячась в раме. Это напоминало симфонию, как будто небо играло и хотело донести до каждого свою музыку. Каждый стук был нотой, легким ударом, что ложился на ту мелодию, что слушали Федя и Костя. — Удивишь меня? — однажды спросил Костя, обращаясь к Феде, когда они возвращались из Рязани. Чалову там настолько понравилось, что он даже стихи сочинил. Не такие, как писали великие поэты, лучше. Так Косте казалось, потому что его задело. — Я никогда не писал раньше, — Федя потом чуть не вырвал листок, потому что стыдно было за свое недо-творчество. Мысль закралась, что вдруг Костя шутит. Он, кстати, думал, что именно этим парень и хотел удивить, пока Чалов не привел его сюда — на квартиру бабушки — где все напоминало музей. Стены были увешаны картинами художников разных эпох; мебель выглядела так дорого, и казалось, что ее привезли прямиком из дворца королевы; посуда была с золотым узором, хрусталь стоял в серванте, и Костя думал, что Федя посмеялся над ним и привел в музей какого-нибудь известного деятеля искусств, пока не увидел совместную фотографию бабушки и самого Чалова. Рассмотрел, потрогал даже, будто по пальцам хотел энергетику поймать, но ничего расспрашивать у парня не стал. Вдруг больная тема. — Я знаю, тебе такое нравится, — Костя уже даже не удивился, когда Федя достал пластинку и поставил ее в виниловый проигрыватель. Полилась музыка, смешивающаяся с нарастающим шумом дождя за окном. Тишина заполнилась звуками пианино, которые тут же находили приятные отголоски в сердце. Это была приятная мелодия, от нее веяло чем-то хорошим, живым, заполняющим тело. Парни разлеглись на диване, облокотившись на спинку и, устремив взгляд в потолок, о чем-то думали. Или не думали. Просто было хорошо. Как будто пианино разрушало эту реальность, и ты чувствовал себя другим. Под такую музыку хотелось раствориться. Когда послышался скрежет и еле уловимое шипение, говорящее, что музыка на пластинке закончилась, Костя с Федей очнулись, но никто из них так не решился встать и выключить проигрыватель. — Как думаешь, как давно это было создано? — вдруг спросил Костя и повернул голову к Феде. Тот поджал губы в ответ, и Кучаев слабо улыбнулся. — Хочешь, я тебе сыграю? — Федя посмотрел на Костю и поймал его заинтересованный взгляд. Улыбка, кажется, еще шире стала. — Ты умеешь? — Ты смеешься? — Федя сел в нормальное положение и в шутку ударил в живот. Костя знал, что Федя занимался в музыкальной школе, но, может, не настолько серьезно, чтобы сыграть приблизительно такое, что они только что слушали. Чалов подошел к пианино и с трепетом открыл крышку. Он уже давно не играл, но пальцы, кажется, помнят его любимую мелодию, которую он когда-то выучил сам. Для него она была сложная, но ее хотелось играть. Пусть фальшиво и невпопад, но зато в ней он видел себя, все, что хочет сказать. Она влюбила его, а теперь он хочет влюбить в себя. Костя на диване остается, лежит расслабленно, ожидая услышать какую-нибудь детскую песенку. Федя вспоминает ноты, сначала на одну клавишу нажмет и послушает, потом другую, создавая короткие, простые звуки, а потом привыкает, вспоминает и перебирает уже быстрее. На детскую мелодию это явно не похоже, и Костя даже привстает, когда начинает слышать серьезную музыку. Она с каждой секундой становится еще более красивой. По-другому нельзя описать. Она красивая. Красивая до одури. Кучаев в лице меняется, когда музыка до сердца добирается, и непонятно, что сейчас в нем: восторг или слезы. Он встает и подходит к Феде. Тот настолько погружен, что ни на секунду взгляд не отрывает. Его пальцы говорят сейчас очевиднее слов. Костя смотрит на него как очарованный. Удивительно, как музыка может сотворить такое, что тебе хочется плакать, когда в жизни все хорошо. Тебя просто задевает. Задевает и лезет дальше, трогая каждую твою мысль, все твое сознание. Федя сыграл самый пик, теперь ведет мелодию к ее завершению, успокаивая мягкими и медленными звуками. И ставит наконец точку, заканчивая говорить. После нее обоим трудно что-то сказать, как будто в тишине еще до сих пор витают слова, сыгранные прямо сейчас. Это было не просто предложение. Это была целая поэма, которую Федя посвятил Косте. И он готов каждую новую строчку в своей голове преображать в музыку и каждую новую поэму посвящать только Косте. — Вау, — это единственное, что может сказать Кучаев и наконец обратить на себя внимание. Федя взгляд из-под дрожащих ресниц поднимает, снизу-вверх, прямо на удивленное лицо Кости. — Как она называется? — Кто? — Мелодия. Чалов не ожидал вопроса. Слишком личное? Слишком страшно произнести? Он хотел, чтобы она за него и все сказала. — Я люблю тебя. — Ты мне в любви признался? — Может. Он догадался на самом деле еще с начальных нот. Знал, что играет для него и говорит только ему. Знал и теперь улыбается, застав Федю в смущении. А тот, нажав несколько раз на клавишу с низкой нотой, показывает, что зол, и сам смеется. — Может, я тоже люблю тебя.