Сказки Сестры-Луны

На улице царила Ночь. Любимая пора романтиков и искателей приключений. Хекарим, несмотря ни на что, не относил себя ни к тем, ни к другим, а потому он был совершенно равнодушен к этому времени суток. В такое время все порядочные эльфы должны уже видеть десятый сон, а их семейка, как обычно, искала приключений на свои не-эльфовы уши. Словно дразня, ему на плечо тут же уселась хищная лундра. В этих краях они были особенно дикими и обнаглевшими. Хекарим попытался сердито сдуть ее, но насекомое только насмешливо поводило своими длинными пушистыми усиками. Он читал про них в одной из книг Аманса. Ученые люди утверждали, что эти светящиеся огромные мотыльки с раздвоенными хвостами были дальними родственниками бабочек. Гномы смеялись над ними и говорили, что это переродившиеся осколки упавших звезд. Хекарим с сомнением относился и к тем, и к другим. Он считал, что лундр создал сам Иггрилаг специально для того, чтобы они измывались над уставшими путниками. Шутка ли — десятки летающих фонарей над головой как раз в тот момент, когда пытаешься заснуть? Да еще и весьма ощутимо кусающих обидчиков. Эти Хрустальные Горы кого угодно сведут с ума. Анима смеялась над тем, как он привычно ворчал себе под нос. Против лундр она ничего не имела: ее почему-то так ни разу и не укусили. Она говорила, что от них пахнет магией и старыми сказками. Хекарим очень смутно представлял себе, что это значит, но бурчать прекращал. Радовало одно — чем выше, тем меньше становилось этих надоедливых тварей. Теперь понятно, почему гномы так любят строить свои города высоко в горах. В этом вовсе нет никаких исторических тайн или наследия культур: им просто тоже не нравилось это жуткое соседство. Главное — не говорить об этом самим гномам. Хекарим украдкой посмотрел на их извозчика. Владелец телеги, на которой они сейчас ехали, благодушно предложил подвезти путников, узнав, что им по дороге. Они втроем, помнится, подпрыгнули от удивления, когда к ним впервые обратились на языке предков. Забавно, что именно гномы гораздо трепетнее отнеслись к эльфийскому наследию, чем сами эльфы, помня о том даре, который им преподнесли — их родные горы. Аманс находил это даже чуточку ироничным. Телегу тащил молочно-белый буйвол с той невозмутимой грацией громадной туши, которая была настолько уверена в своей неотразимости, что именно по этой причине не считала нужным демонстрировать эту очевидную для всех вещь. Его два изогнутых длинных рога украшали белые же нити, сплетенные в нечто, напоминающее паутину. По словам его хозяина нити были сделаны его женой и должны были оберегать их двоих от всего дурного, что может повстречаться в дороге. Лундры в этом списке почему-то не числились. Сам добрый гном был чисто выбрит по новой моде, имел шикарные смоляные бакенбарды, вечно сморкался в огромный льняной платок и ростом был чуть-чуть выше Анимы. Она находила это очень смешным и постоянно подкалывала братьев тем, что они в младенчестве украли ее у гномов. Братья обычно отвечали ей, что, в таком случае, они также украли и всех эльфят, подбросив к гномам. Иначе как объяснить, что гномы лишь немного, а то и вовсе не уступали им в росте? Сейчас же она сидела, свесив ноги над высотой, вдыхала ароматы горных трав и куталась в старый плащ Хекарима. Анима держала в руках старую лютню, что-то рефлекторно наигрывая на ней, рождая новую какую-то витиеватую и порой странную, но свою собственную, ни на что не похожую мелодию. У лютни вокруг резонаторного отверстия вились солнечные лучи из особой яркой краски.  — Сейчас что-то будет, — вздохнул Аманс. Он впервые за вечер подал голос, и Хекариму он совершенно не понравился. Хриплый, как у последнего старца, он совершенно не напоминал тот беззаботный голос его брата, что был при нем еще каких-то пару лет назад. Магия потихоньку начинала забирать себе страшную плату. Волосы Аманса уже давно напоминали шевелюру Валора: в них не было и намека на его русо-рыжий цвет. Хорошо хоть характер остался тем же. «Эй, молодежь, ты что творишь! — орал он на своего старшего брата, когда ему что-то не нравилось. — Совсем старших не уважают. Ишь, что вздумал! Эльфы добрые, посмотрите-ка на него…» В такие моменты Анима хохотала в стороне, сложившись пополам.  — Если это «что-то» будет хоть как-нибудь связано с лундрами, то я за себя не отвечаю, — ответил ему Хекарим. Они оба достаточно знали свою сестру, чтобы распознать очередной наплыв вдохновения. Эти моменты обычно посещали ее после нескольких видений. Тогда Анима становилась непривычно тихой и задумчивой. Долго смотрела своими невидящими глазами вдаль, словно действительно видела что-то эдакое, перебирала струны и молчала. Это состояние могло длиться у нее несколько дней, пока звуки не крепли и не обретали силу под ее пальцами, покрытыми мелкими шрамами. И тогда она начинала петь. Записей своих песен Анима никогда не вела. То, что она спела однажды, вбивалось ей в память навечно и неразрушимо. Даже если она сама порой этого не хотела. В этот раз песня была на языке предков. Здесь, в землях гномов, она могла петь на нем без опаски. Аниме нравилось покалывание на губах, которое оставляло после себя каждое слово. Этот язык был чем-то колючим и ослепительно ярким. По крайней мере, так казалось ей самой. Ее голос вплетался в звуки лютни на мотив печальной колыбельной. Пальцы дрожали, выдавая ее волнение, словно она пела о чем-то, свидетелем чего была сама. Вполне возможно, что так оно и было. Два ее самых благодарных зрителя — братья — замерли, вслушиваясь в слова песни. Даже гном, заметно клевавший носом, встрепенулся и начал заинтересованно коситься на них, будто внезапно признав в этой рыжей девушке со странными глазами знаменитую Лазурь. Хекарим шептал одними губами, переводя слова на родной язык. Анима не хотела заниматься этим: менять волшебные слова, обладающие силой, на самые обычные и простые было для нее сродни кощунству. С другой же стороны, ей нужен был новый материал, когда они снова вернутся в Империю, так что Анима позволяла это делать Хекариму, подолгу, бывало, споря с ним над тем или иным значением слов. Ей все казалось, что песня выходит из ее голосовых связок не так, как должна.  — Ну что? — спросила она с некоторой тревогой, когда последняя струна перестала дрожать. — Как вам?  — Красиво, — кивнул гном. — Только вот я ничего не понял. Ты бы пела о чем-нибудь попроще, а, Лазурька?  — Что вижу, то и пою, — буркнула Анима. — А простых вещей мне мои глаза еще не показывали. Аманс задумчиво уставился на небо, переваривая песню. Здесь, в Хрустальных Горах, почему-то оно казалось темнее, чем обычно. Что-то далекое заскребло у него в груди. Хекарим рядом отмахнулся от Анимы, подсчитывая слоги. Она сама была далека от всех этих премудростей поэзии, стихи просто приходили к ней сами, словно сама Ночь нашептывала их ей на ухо. Ее брат, как обычно, более приземленно смотрел на все эти вещи. Анима беспокойно поерзала.  — Слушай, хватит там шептать что-то. Из тебя и так поэт хуже даже, чем из Аманса. Давай, казни меня своей версией стихов, только быстро, чтоб я не мучилась. Хекарим еще раз отмахнулся от нее. И только через некоторое время откашлялся и с выражением продекламировал то, что у него получилось: «Мои глаза походят на созвездья, И, если хочешь быть одной из звезд, То будь, пожалуйста, любезен, Сиять, удачу ухватив за хвост. Твои глаза сияют среди Ночи, И ты идешь за мною, не боясь, Что Предков Лес, свой гнев пророча, Раскинет над тобой свою же пасть. По зимним звездам Рысь ступает мягко, Тени барханов стали вмиг резки. Бел снег, рожденный изо мрака, Укроет мирно жаркие пески. Кленовый лист уносит вслед за вьюгой, Нарцисса цвет не озарит весну. Мертва Луна: больны ее вы мукой. Аоды милой я давно не жду. Так стало вновь: идет все по спирали. Играют боги, ставя на судьбу. «Нет эльфов больше», — написали. Как думаешь?.. Ну что ж. Иди во тьму. Твои глаза — сплошные звездопады. Я упаду в них, если посмотрю. Твоим свершеньям будут рады. Сияй пока. Я скоро догоню». Пришло время Анимы молчать. Она долго перекатывала по языку строчки, словно пробуя их на вкус, и тарабанила по лютне пальцами, отмечая ритм песни. Хекарим с нескрываемым скептицизмом ждал приговора.  — Нельзя рифмовать действия, — наконец изрекла она. — Это дурной тон.  — Дурной тон, Ани, — вздохнул Хекарим, — это начать свою «Кровь в молоке» на ярмарке. Ты ж мне всех покупателей распугала! Анима поморщилась.  — Потому что мне надоело петь эти похабные частушки.  — Да ладно тебе, они смешные были, — улыбнулся Аманс.  — Вот из-за таких, как ты, Ами, великие гении и умирают голодные в нищете.  — Это все потому, что у них Хекарима не было. Да, Хек?  — Ну вас! — фыркнула Анима. Братья рассмеялись. Оба не воспринимали обиду Анимы всерьез. Подобные споры были не редкостью, и сама Анима признавалась, что не могла долго сердиться на них. Разве что пару минут точно лишними не будут.  — Чем дуться, лучше дай-ка мне свою лютню, — протянул руку Аманс. — Я хочу вспомнить молодость.  — Нет! — визг Анимы утонул в басе Хекарима.  — Да ладно вам, я просто хочу снова подержать ее в руках…  — Ага, «напоследок» еще скажи, вымогатель, — шмыгнула носом Анима, поглаживая лютню, словно та была живым существом. — Заведешь свою и делай с ней, что хочешь.  — Вообще-то она и так моя! — Аманс ухватился за гриф и потянул на себя.  — Ты мне ее подарил, теперь она моя! — Анима настойчиво не выпускала свое сокровище из рук.  — Я ее тебе подарил поиграться. Кто ж знал, что у тебя получаться начнет?  — У меня дети погодки вот точно также спорят, — заметил гном. — Старшему пять, а младшей четыре.  — Да, что-то в этом мире не меня… Эй, оба, а ну быстро уселись по местам, вы в пропасть свалиться хотите?! — рявкнул Хекарим. Анима вздрогнула от неожиданности и упустила лютню. Аманс не понял, что произошло, но хватки не ослабил и увидел только, как его собственная рука с зажатым в ней грифом летит ему навстречу. Бздынь!  — Мой ноз!  — Моя лютня!  — Мои нервы… Хекарим наблюдал за тем, как его «престарелый» брат ощупывает свой нос, а взрослая сестра лежит в обнимку с инструментом, так расширив глаза от ужаса, что стала сама походить на лундру.  — Как долго нам еще ехать? — устало спросил он у гнома.  — Дык сущие пустяки остались, — высморкался тот. — Пару часов и на месте будем.  — Это хорошо. Это просто прекрасно. Больше никаких споров. Больше никаких хищных бабочек. О предки! Я наконец-то высплюсь! Аманс из мести не стал говорить брату, что лундра, которая долгое время сидела у него на плече, никуда не улетела и переползла ему на спину. Она, по всей видимости, прекрасно там устроилась, и даже собиралась спать — это он понял по тому, как она характерно обвернула хвосты вокруг своего тельца. Анима, видно услышав какое-то непонятное шевеление, уже набрала воздух, чтобы сказать, но Аманс молниеносно приложил указательный палец к ее губам. Та все поняла моментально и утвердительно моргнула. Так они и ехали дальше: трое эльфов, гном и хищная бабочка. Анима могла поклясться, что лундра попискивала во сне и даже начала сочинять про это веселую песенку, но уснула сама, нежно прижимая к себе лютню. Хекарим укрыл ее своим плащом. Аманс продолжал смотреть на бледнеющие звезды. Буйвол медленно шагал в утро.