I see you in my sleep

      По крыше речитативом барабанил упрямый дождь. Город был затянут седым туманом, неприветливо улыбающимся в каждые окна. Не будь это Питер, картина была бы совсем невыносимой, но тут была привычной. Город крайностей. На фоне блеклых луж, свинцового неба и нескончаемых дождей люди с таким яркими красками внутри, с такими глубинами и такими трагедиями. Город внутреннего, не внешнего. Это больше всего любил в нем Женя. И поднимаясь этим утром, он, как бы хреново себя ни чувствовал, был рад, что Питер вернулся в привычную колею — мрачную, тоскливую, но скрывавшую в себе невероятные тайны. Солнце — чудесно, но дождь был честнее и чище в глазах парня.       Калинкин ненавидел похмелья (если вообще существует тот, кто их любит). Голова не столько болит, сколько тяжелеет до того, что поднять ее с подушки — подвиг сродни тем, что совершал Геракл. Отвратительный привкус во рту, с трудом поднимающиеся веки и ощущение разбитости. Честная ли плата за то, чем одаривает (читай: карает) алкоголь? Со стоном Женя сел в постели и разлепил глаза. На прикроватном столике стоял стакан с водой, рядом — таблетка. Парень мысленно поблагодарил Васю, которого, почему-то, снова не было рядом. В этот раз это уже не пугало. Воспоминания о предыдущем утре были еще свежи, хотя тишина, царившая в квартире, несколько настораживала. Женя выпил таблетку и привалился к стене, ожидая, когда она начнет действовать. А затем потянулся к телефону. Неплохо было бы вспомнить, чем все же закончился вечер. После третьей рюмки водки все в целом слилось в хаотичное импрессионистское полотно масляными красками. Посреди картины — яркое желтое кричащее пятно. Что за пятно, Женя вспомнить не мог. Может, помнит Вася? — Ваааась! — позвал Калинкин и поморщился от собственного голоса. Неприятный и визгливый. Претенциозный, как и его носитель.       Квартира отозвалась лишь стуком дождя по железному карнизу и завывающим снаружи ветром. Женя нахмурился. Из постели вылезать не хотелось. Мало ли, где мог быть Шакулин. Может, ушел в магазин. Или в ванной, а потому не слышит Женю. Или на прогулке. В конце концов, они не привязаны друг к другу, не обязаны отчитываться о каждом перемещении и каждый день быть вместе. Никаких обязательств. И привязанностей. Взрослые люди. Только эта мысль, вопреки всему разумному, удручала Женю.       Позвав Шакулина еще пару раз и окончательно убедившись, что дома его нет, Женя снова опустился на подушки. Головокружение и слабость, как напоминания о вчерашнем вечере, все еще крепко держали его в своих объятиях, и парень незаметно для себя самого провалился обратно в сон, позволивший хоть ненадолго забыть о том, что Васи в это утро почему-то не оказалось рядом.       Когда Женя проснулся снова, дождь уже закончился, хотя тучи все еще грозно нависали над культурной столицей, а часы на его мобильном показывали два часа дня. Из-под одеяла категорически не хотелось вылезать в промозглое марево дня. Калинкин присел, укутался плотнее и снова прислушался. Тишина. Значит, Васи еще нет. Или он просто боится его беспокоить?       Надежда приятно греет, и Женя едва не вскакивает с постели. Но осмотрев все комнаты, он чувствует, как на сердце становится тяжело. Тяжелее, чем после пробуждения одному. И тяжелее, чем обычно бывает в бесшумном одиночестве двухкомнатной квартиры. Васи нет. Как и каких-либо записок, сообщений или напоминаний от него. Пытаясь справиться с гложущими его переживаниями и сомнениями, Калинкин умывается, приводит себя в человеческий вид и заваривает кофе. А в это время из головы у него не идет светловолосое… чудовище. Так и есть. Вася — чудовище, проедающее нервные клетки, отравляющее мысли, но по-прежнему притягательное и нежно…       Женя осекся на слове «любимое». Они лучшие друзья — с этим спорить глупо. Они, в каком-то смысле, родственные души. Ведь не могут люди так подходить друг другу, ловить мысли с полувздоха, переживать боль или радость другого как свою собственную. Так просто это не бывает. Они с Васей, бесспорно, не зря были сведены судьбой. Женя каждый день благодарил высшие силы, за то, что где-то на пути ему повстречался Шакулин. Теплый, родной и близкий. Но любовь — гораздо более сложная материя, которую Калинкин не мог облачить ни в слова, ни в визуальный образ. Любовь была ему не ясна. Потому ли, что он ее еще не познал, или потому, что просто не сумел распознать, или потому, что в его семье с детства отношения у всех были крайне холодными, но она была лишь размытым понятием, собранным из обрывков кино, которые они смотрели с Васей, книг, музыки и картин. Но это любовь чужая, а его собственная так и не приходила. Женя не страдал. Но не знал, когда и кому сказать «люблю». И смирился с мыслью, что, быть может, никогда никому и не скажет. Даже Васе.       Кружки кофе и сигареты сменяли друг друга, время клонилось к трем, а вестей от Васи так и не появлялось. Женя еще раз залез в телефон, в поисках хоть каких-нибудь зацепок на тему окончания вчерашнего веселья, но так ничего и не нашел. Наконец на экране высветилось сообщение от Димы. Павлов: Ты где? Калинкин: Дома, где мне еще быть. Павлов: Странные вы. Калинкин: Ты о чем? Павлов: Вы с Васей ведь все еще живете вместе?       Женя удивленно смотрит в экран и выкидывает в форточку едва зажженную сигарету. Диалог становился несколько странным, а потому где-то в груди зрела тревога. Калинкин: Ну да, а что? Павлов: Пришел ко мне с утра и пытается убедить, что понятия не имеет, где ты. Павлов: Еблан, в общем. Павлов: Ничего нового. Павлов: Ты приедешь? Опохмеляться будем. Павлов: Вася хочет остаться тут ночевать. Отпустишь суженого?       Женя чувствует, как странная обида, сродни тянущей боли, захватывает его. Сначала он весь холодеет, но его тут же бросает в жар. Сначала даже зачатки мыслей покидают его сознание, но тут же в голове начинает шуметь какофония из сотни голосов, шепчущих разное, тревожное, но одинаковое в своей сути: Вася сбежал. Слово «ушел» не подходит, ведь тогда он бы предупредил. Тогда бы не притворялся, что не оставил Женю с утра одного посреди мрачного утра в слишком большой квартире для одного, все еще маленького в душе, Калинкина. Тогда бы не оставил воду на столе, а подал бы ее сам, вместе с так хорошо у него выходившими тостами.       Женя мог бы заплакать от отчаяния, ему даже хотелось, но не выходило. Вместо этого он стиснул зубы и прикрыл глаза, пытаясь унять ревущую обиду и жалобное непонимание. Обвинять Васю было рано… Трус… Ведь он мог не подразумевать ничего такого, мог думать, что Жени к этому времени уже не будет дома или… Предатель…       Калинкин злится. Он мечется по квартире, как раненый зверь. Мечется, пока еще надеется найти хоть какой-то знак от Васи, объясняющий, почему тот ушел так странно. Но все вокруг по-старому: развешанные на стуле вещи, расправленная кровать, еще ночью баюкающая их обоих, немытая посуда в раковине и куча окурков в пепельнице. Когда Женя понимает, что Вася не хотел оставить никакого знака, он сдается. Скидывает все книги с полок, потому что знает, что Шакулину нравится его маленькая домашняя библиотека. Выкидывает Васину кружку из окна, потому что ненавидит мысль о том, что у того вообще откуда-то взялась именно его кружка среди всех, принадлежавших Жене. Разбивает пару тарелок. Уже просто так, в попытке унять то, что раздирает изнутри. Что прожигает грудную клетку тысячей тлеющих сигарет. Он срывает постельное белье, швыряет его на пол. А следом и сам обессилено падает туда же, заворачиваясь в простыню и проливая на нее горячие слезы. Потому что она все еще пахнет Васей.        Он лежит почти в полном бессознании до позднего вечера. Мысли в его голове проплывают независимо от него, не вызывая ни эмоций, ни отклика. К этому моменту он уже точно знал, почему Вася ушел. Ведь он вспомнил, что значило яркое желтое пятно. Вспомнил, что такого важного и теплого он забыл. Теперь краски с картины вчерашнего дня поблекли, местами облупились и посыпались, и поцелуй казался невероятно далеким, словно сигнал с другой планеты. Словно что-то, что было не с ним, не с Женей, а с одним из его прошлых воплощений.        Калинкин все еще лежал на полу, наблюдая, как день сменился вечером, как менялся шум городской суеты за окном, и как неизбежно рушилась его надежда на то, что он когда-нибудь снова сможет коснуться Васи как раньше. Пару раз он проваливается в сон, но просыпается то от громких голосов под окном, то от упавшей у соседа сверху на пол гантели. Время превращается в черную безвкусную лакрицу и заполняет все пространство комнаты. Женя остается вне прошлого, настоящего и будущего и не хочет даже думать о них. Он просто ждет, когда наконец появятся силы для того, чтобы подняться и пойти дальше так, словно в груди у него не разливалась горячая черная смола.        Вася не появился ни утром, ни днем. Только после полудня Женя смог наконец встать на ноги. Ночью он едва ли проспал час, а потому теперь старался избегать смотреть в зеркало. Видеть себя настолько разбитым пусть было не в новинку, но все еще неприятно. Просидев минут 20 под душем, стараясь хоть немного вернуть себе ясность ума, он решился включить телефон, который предусмотрительно выключил, чтобы никто не мог потревожить его. Калинкин одновременно боялся и желал увидеть на дисплее имя Васи. Но увидел только кучу пропущенных от Димы и пару от Гришечкиной. Они были отличными друзьями и наверняка искренне волновались. Женя надеялся лишь, что никто из них не решит наведаться к нему домой, а потому постарался как можно скорее отписаться, что с ним все в порядке. Но не успел он дописать сообщение, как в дверь постучались.        Сердце Калинкина пропустило удар. Женя ужасно устал от постоянного жгучего чувства надежды в груди, которое появлялось при мысли о том, что вот-вот Вася снова появится на пороге, позвонит или хотя бы напишет, что хоть что-то заставит его поверить, что все может стать так, как раньше. Но еще больше он устал от холодной стали разочарования, режущего его грудную клетку. Поэтому он долго не хотел открывать входную дверь, боясь снова остаться в своих глазах глупым и наивным мальчиком, который верит, что во взрослой жизни бывает просто. Что проблемы исчезают сами собой. В конце концов Женя открывает дверь, но лишь для того, чтобы в очередной раз убедиться в том, что произошло что-то непоправимое, ведь там не было Васи. Вместо него был Дима, на лице которого читалось беспокойство вперемешку со злостью. — Ты ебанулся? — И тебе привет, — сухо ответил Женя, не приглашая Павлова войти. Последнее, чего ему сейчас хотелось, это объяснять кому-то, куда он пропал и почему выглядел так, словно не спал неделю. — Мы все с ума сходим. Ты не берешь трубки, не отвечаешь на сообщения. Никто не знает, где ты. Пришлось переться к тебе через весь город, — в голосе Димы был упрек, и Калинкина кольнуло чувство вины. Павлов не был виноват в их с Васей драме и искренне переживал за каждого из них. Он был настоящим другом, и Женя знал, что не был достоин подобного беспокойства. Поэтому порой оно раздражало, ведь лишний раз заставляло чувствовать себя сволочью. — Что со мной может случиться? Сижу дома. Не хочу ни с кем разговаривать. Будто это в новинку.        Дима пристально всматривается в лицо Жени и хмурится, между его бровей пролегает глубокая складка. Калинкин старается не смотреть ему в глаза, с нарочитой беспечностью рассматривая подъезд за его плечом. — Не в новинку. Но последний раз такое было, когда вы расстались с… — поймав на себе болезненный взгляд парня, Павлов осекся. — Жень, что случилось?        Калинкин долго молчал, рассматривая носки Диминых ботинок и не зная, что сказать. Хотел бы он сам знать, что случилось. Что вообще происходило в последние два дня. — Дим, ты ведь понимаешь, что ты мой ближайший друг, — «Не считая Шакулина», — проносится в голове у Жени, но эта мысль так и остается невысказанной, — и если бы я действительно хотел поговорить о своих проблемах, я бы все рассказал. Но не хочу, — резко отзывается Калинкин, приваливаясь к косяку. — Я не знаю, что происходит между вами с Васей, но не могу на это больше смотреть. Вы же, блять, не разлей вода, вам нужно поговорить обо всем, а не бегать друг от друга, будто тринадцатилетние девочки. Калинкин в очередной раз поразился проницательности Димы и скользнул невидящим взглядом по его лицу. Жене было нечего говорить, поэтому он спросил, сам не зная зачем: — Где он сейчас? — Вчера набухался, остался у меня, но разбудил посреди ночи, сказал, что уходит и просил не искать. Я не знаю. Телефон отключен, — Павлов вздыхает и устало трет глаза. Женя думает, что ему тоже досталось от всей этой глупой ситуации, и искренне жалеет друга. Но сил на то, чтобы выразить это чувство, у него нет. — Он большой мальчик, не потеряется. Но я все же переживаю. Позвони, если он объявится. — Ты тоже, — кивает Калинкин.        Дима хороший друг. Дима понимает, что что-то происходит, понимает, что Женя хочет побыть один, понимает, что сделал все, что мог. Поэтому он хлопает Калинкина по плечу, слабо улыбается и уходит. Женя несколько секунд смотрит ему вслед, затем закрывает дверь и прислоняется к ней лбом. Блять.        Без Васи дома было невыносимо пусто. Здесь все еще были его вещи, и казалось, что он просто вышел в магазин. Что он вот-вот ворвется в эту дверь, смеясь, швырнет Жене пачку сигарет, сказав, что Калинкин курит какое-то дорогущее дерьмо, кинет куртку на обувную полку и залезет на диван с ногами, отпихивая Женю. Эти воспоминания были настолько реальны, что Калинкину пришлось несколько раз зажмуриться, чтобы прогнать их.        Женя берет трубку в руки и не знает, что предпринять. Беспокойство гложет, и он, собравшись с силами, набирает знакомый номер. Телефон выключен. Женя открывает контакт. Пытается что-то написать. «Я все помню и не считаю это ошибкой»… Стерто. «Позвони мне срочно»… Стерто. «Я хочу поцеловать тебя еще раз»… Стерто тем более. Калинкин закрывает лицо руками и стоит так несколько минут. В мыслях ничего, кроме Васи, и это отравляет его.        Парень еще раз проигрывает в голове диалог с Павловым. Дима прав, им нужно поговорить, но Женя не знает, с чего начать этот диалог, и тем более не знает, захочет ли Вася говорить. Его уход нельзя трактовать иначе, нежели как стыд или отвращение, и Калинкин, с одной стороны, понимает, что невозможно оставить между ними эту недоговоренность, которая будет размывать прочную основу их взаимоотношений, но с другой стороны, не может найти в себе силы, чтобы предложить какое-нибудь решение.        Наконец он ужасно устает от всего этого и понимает, что не может больше находиться среди душащей пустоты квартиры. Накинув куртку, он выходит из дома, все еще лелея надежду, что когда он вернется, его встретит Шакулин.        Женя заходит в пару-тройку баров, затем в магазин с алкоголем, а потому домой он возвращается поздно и в подпитии. Так было проще заглушить боль. До тех пор, пока его мысли уносили прочь громкая музыка и гомон человеческих голосов. Но дома вся тяжесть прожитых суток навалилась с новой силой. Васи, конечно не было. Ни в зале, ни в спальне, ни на кухне. Калинкин забыл, как ему не нравился запах сигарет в квартире, а потому курил прямо в коридоре, слишком пьяный и усталый, чтобы снять с себя вещи. Потушив окурок об обувную полку (завтра он об этом пожалеет, но это завтра), Женя наконец разувается и достает из пакета бутылку виски и колу.        В квартире совсем темно, но он включает лишь лампочку над вытяжкой, не желая видеть очертания комнат, которые еще хранили воспоминания о Васе. Поставив тошнотворно унылую музыку, Женя открывает бутылку, смешивает напитки в одном стакане и выпивает его зараз. Хочется позвонить Васе. Вообще-то он пробовал сделать это трижды за вечер, но телефон того был все так же выключен. Калинкин боялся, но знал, что слова Павлова были верны — Вася взрослый, с ним ничего не случится. Пить одному было тяжело, потому что одолевали дурацкие мысли. В основном они были связаны с тем, насколько мягкие у Шакулина губы, как приятно засыпать в его объятиях и какой невероятно вкусный кофе он делает. Женя берет телефон, и перед глазами все плывет. Он чувствует, что слегка пошатывается, и набирает сообщение очень медленно, поскольку по несколько раз стирает слова, потому что нажимает не на те буквы. Женя: Я жду тебя. Возврщайся домой.        Отправив сообщение Васе, Калинкин осушает еще один стакан, хотя и понимает, что ему уже достаточно. Вообще-то ему хочется спать, но он упрямо верит, что Шакулин придет, а поэтому не собирается ложиться без него. Конечно, Вася придет, ведь Женя попросил. Ведь Вася вчера пообещал, что не уйдет. Пообещал, и тут же исчез.        От досады Калинкин приложился к бутылке, уже не заботясь ни о том, чтобы запить, ни о стекавшем на ворот кофты алкоголе. Ужасно хотелось ударить Шакулина, высказать ему все, что пришлось пережить Жене в эти два дня без него, хотелось кричать и тесно прижаться к такому близкому человеку.        Время переваливает далеко за полночь, и Калинкин уже не может стоять на ногах. Втыкаясь в стены, спотыкаясь о предметы в темном коридоре, падая и поднимаясь лишь через пару минут, он добирается до спальни. В ней витает запах Васиного одеколона, и Женя улыбается. Так хорошо. Так можно притвориться, что Шакулин еще рядом, и даже попытаться спокойно поспать. Не раздеваясь, Женя падает на кровать, крепко обнимая Васину подушку, и закрывает глаза, вспоминая его сильные руки, пальцы, которые ночами скользили по спине Калинкина, и проваливается в забытье.