I see you in my sleep

      Ночь тихой поступью крадется через Женину спальню, воруя часы его жизни. Часы, которые могли бы быть наполнены счастьем или же горечью, которые он мог провести в тусклом одиночестве или рядом с кем-то близким. Время утекало, и Калинкину казалось, что в своем сне он мог физически ощущать, как секунды, тончайшими нитями пронизывающие всю его жизнь, с тихим звуком рвались одна за другой, отмеряя дни, в которые он еще мог остро ощущать каждое мимолетное мгновение неуловимого настоящего. За этим умиротворенным метрономом звуков Калинкин едва не упустил единственный, режущий слух. Спросонья Женя не сразу понял, что это был поворот ключа в замочной скважине. Казалось, что он не проспал и десяти минут, поскольку не чувствовал себя ни на йоту протрезвевшим. Мир вокруг по-прежнему кружился с невероятной скоростью, а мысли расплывались в неясной дымке. Но одна, самая главная, ярким маяком горела среди этой пустоши. Ведь Калинкин точно знал, что вторая пара ключей от его питерской квартиры была лишь у одного человека на всем свете.        Женино сердце бьется с невероятной скоростью, и его стук гулом отдается в ушах. Все вокруг, по-прежнему смазанное и неясное, вдруг ощущается с удвоенной силой. Ему становится жарко, несмотря на холодный воздух с улицы, заполняющий тесное пространство комнаты. Калинкин не знает, что предпринять. Он ощущает, что он ждал этого момента так долго, что теперь это перестает походить на реальность, и кажется, что когда дверь откроется, за ней снова окажется Павлов или кто-то, кого Калинкин не ждет. Но еще больше он боится, что Вася придет лишь для того, чтобы теперь уже уйти навсегда. И когда наконец раздается лязг железной двери, Женя оказывается прикован к собственной постели, на которой сидит, свесив ноги, ловя ртом свежий воздух и стараясь приручить все свои страхи. Он становится наблюдателем в собственной жизни и ждет, как судьба повернется для него в этот раз.        В коридоре что-то падает с гулким грохотом. Женя мог бы подумать на какой-то предмет мебели, но судя по звуку, упал сам Шакулин. Значит, пьян не меньше Калинкина. Это могло бы показаться парню смешным, но ему очень и очень страшно. Ему страшно до леденеющих пальцев ног, до легкой дрожи в руках, до чертиков. Ему страшно от того, что момент истины настал. Все так запуталось между ними с Васей всего за одну ночь, за один пьяный поцелуй, что теперь им, по-видимому, придется заново с осторожностью строить взаимоотношения, по которым прошлись ураганом их глубинные желания. Женя не знал, что делать. Притворяться ли, что все это была лишь пьяная выходка, не имеющая цены и свойственная многим безрассудным, или же признать, что он хочет повторить все снова. Повторять раз за разом. Он вообще не знал, что говорить, и отчаянно надеялся, что момент их встречи удастся оттянуть на лишние пару минут, за которые он обязательно придумает, как все исправить.        Наконец, неизбежное наступает, и дверь спальни отворяется с тихим скрипом. В дверном проеме Женя видит силуэт Васи, застывшего в дверях в, казалось, даже большей неуверенности, чем та, что одолевала Калинкина. Несколько долгих секунд они смотрят друг на друга, они чувствуют взгляды, хотя лиц в темноте не различить. Наконец Вася делает несколько шагов вперед, а затем падает на колени, утыкаясь лицом в Женины ладони, найденные им наугад, интуитивно, в отчаянных поисках человеческого тепла. — Прости меня, — шепчет он, и в его голосе столько горечи, столько отчаянной мольбы, что Женя, забыв всю собственную боль, опускается рядом на пол и прижимает Васю к себе. Он чувствует чужие горячие слезы где-то в районе шеи, и все внутри оттаивает. Шакулин скучал по нему так же. Калинкин чувствует это в каждом его вздохе. — Я очень-очень глупый. Трусливый. Но, блять, Женя, мне так страшно. Не оставляй меня, пожалуйста. Прости. Прости, Жень…        Пьяное бормотание Шакулина едва различимо, и Женя скорее догадывается, что тот говорит. Он гладит Васю по волосам, но все еще не может ничего сказать. Даже успокоить. Слова комом застревают в горле, все еще сдерживаемые страхом неизвестности, в которую он может упасть после любой неосторожной фразы.        Короткие всхлипы разрезали ночную тишину, прочным барьером защищавшую их двоих от всего остального мира. Женя ждал, потому что оторваться от Васи и что-нибудь предпринять было выше его сил. Он был готов вечность сидеть в темной холодной спальне, баюкая плачущего Шакулина, лишь бы тот снова был рядом, лишь бы прошедшие два дня казались далеким сном, нереальным, когда под пальцами снова колосились светлые волосы. — Мне очень страшно. И было страшно, поэтому я ушел, — произносит Вася, урывая мгновение между собственными обессиленными всхлипами. — Я очень боялся последствий.        Женя кивает и проводит рукой по спине Васи. Он тоже боялся, он знает, о чем говорит Шакулин. Знает, как никто другой, этот звенящий в каждом нервном окончании ужас. И именно это помогает ему наконец открыть рот: — Всем нам бывает страшно, Вась. Все мы совершаем что-то, что затем требует от нас каких-то мер. Всю жизнь на самотек не пустишь. — А жаль, — сдавленно бормочет Вася, плотнее кутаясь в Женины объятия. — Ты жалеешь о том, что было? — спрашивает он и поднимает голову. Калинкин все еще не видит его лица, но чувствует пристальный взгляд и качает головой, задерживая дыхание перед отчаянным прыжком в неизвестность. — Конечно нет, чудовище, — произносит он и понимает, что пути назад уже не будет. Если сейчас Вася оттолкнет его, то ни о каких прежних отношениях никогда не будет речи. Если же примет, то между ними все станет запутаннее, чем когда-либо, ведь они окажутся на совсем неизведанной территории, полной осуждения, стыда и потерянности. Но Женя не жалеет о своих словах. Он был честен с Васей всегда и будет честен теперь, несмотря ни на что. Потому что другого этот светлый, этот потерянный и так слепо доверяющий ему человек не заслуживает.        Между ними повисает пауза, заполняемая лишь шелестом ветра за окном и изредка проезжающими машинами. Вася замолкает, ощущая, будто все его слезы разом высохли, не оставив и следа былого отчаяния. — Я тоже, — бормочет он, скользя рукой по Жениным волосам. — Но я так боялся, что вернусь сюда, к нам домой, и встречу твое осуждение, твое сожаление. Так боялся, что решил не возвращаться. — И все-таки вернулся, — улыбается Женя, чувствуя, как все внутри заходится в припадке невыразимого ликования. — Я ведь обещал. — Но ушел. — Я мудак. — Не поспоришь.        Тихий смех гармоничной мелодией вписывается в просинь подкрадывающегося утра. Сомнения и страхи тонут в этом до мурашек знакомом звуке, и Женя, беспечный и искренний Женя, снова целует Васю. Завтра они могут списать все на пьяный угар, на глупость, на случайность, но сегодня, сейчас, ему не хотелось ничего иного, кроме как целовать Шакулина. Он целует его мягкие, податливые губы, сцеловывает мокрые соленые дорожки с его щек, целует его шею, языком обводя кадык, и прижимает его к себе так крепко, будто хочет точно знать, что Вася больше никогда никуда не уйдет. А Шакулину и не хочется уходить. В этот момент ему хорошо, как никогда, и он готов поклясться, что вся его жизнь вела именно к этому дню, к теплым Жениным рукам и его чудной неприбранной питерской квартире.        Жене отчаянно хочется зайти дальше. Он ненавидит Васино пальто за то, что оно надежно укрывает тело парня от раскаленных касаний Калинкина. И ненавидит его футболку, ведь сквозь нее с трудом пробивается торопливое сердцебиение Шакулина, выстукивающее его болезненное желание. Женя Калинкин взрослый мальчик, и у Жени Калинкина есть взрослые потребности. А вот тормозов у него нет. Поэтому он целует до боли в скулах, до алых засосов, до медного привкуса, сжимает чужое тело до побелевших костяшек, до фиолетовых синяков, распускающихся цветами на следующий день, и обожает до безрассудной потребности в человеке. Порой он боится себя и своих желаний, своего умения дойти до крайности даже тогда, когда ясна необходимость свернуть с пути чуть раньше, чтобы снова не оказаться в одиночестве посреди выжженного поля на месте его внутреннего мира. Он боится, но любит свой омут. Вася — его омут, и как же много в нем чертей, господи боже.       Вася Шакулин — тоже взрослый мальчик, но главное — мальчик. У Васи Шакулина на плечах груз из огромного количества страхов. Он боится тесных пространств, привидений, ос, взрослой жизни и своих ночных кошмаров. Но больше всего он боится потерять Женю Калинкина. Потому что Женя Калинкин никогда не потащит его в эти дурацкие фотобудки, скорее походящие на шкаф, потому что подсознательно ощущает, как Васе там некомфортно. Потому что Женя Калинкин всегда придумывает им какие-нибудь дела вдвоем, когда парни зовут их на очередную часть «Паранормального явления» или «Астрала», и всегда переключает фильмы ужасов на телевизоре. Потому что Женя Калинкин всегда отгоняет от Васи ос так, что тот даже не замечает этого, а потому не успевает запаниковать. Потому что Женя Калинкин помогает ему разобраться с налогами, кредитами, квартплатой и чаще не просто помогает, а вовсе делает все это за Шакулина, зная, какую головную боль для него составляют все эти взрослые заморочки. Потому что Женя Калинкин наконец избавил Васю от его ночных кошмаров. Потому что Женя Калинкин, черт возьми, был самым волшебным человеком на свете.       Васе было тяжело с таким импульсивным и безрассудным Женей. Калинкин вечно бежал куда-то, словно старался успеть слишком много за раз в страхе, что времени больше не будет. Шакулин же любил обдумывать. Ему хотелось точно знать, что каждое его действие — верное, выверенное, ведущее к цели, а не в противоположную сторону. Он учился вписывать спонтанные выходки Жени в свои схемы, но от этого они только рушились. И Васе приходилось учиться быть чуточку безумнее, чуточку нелепее и, в конце концов, чуточку Калинкиным. И от этого жизнь его наполнялась доселе незнакомым ощущением полноты и гармонии. Но все же полностью привыкнуть к напору Жени, к его ритму он не мог, и поэтому теперь, ощущая, как длинные пальцы стаскивают с него свитер, Вася пугается. Он не умеет так быстро, так ярко, так полно, как Женя, бросаться в свои страсти. Поэтому отстраняется, переводя дыхание. — Жень, давай не так быстро. Все это… Мне надо привыкнуть.       Калинкин оставляет попытки раздеть Шакулина, стараясь заглушить острое, почти болезненное желание зайти дальше, забрать свое, отыграться за тяжелые сутки и сделать Васю своим до последнего рубежа. — Хорошо, — наконец шепчет Женя, целуя Васю в висок. — Но в кровать в таком виде я тебя все равно не пущу.       Зубная паста на раковине, вода, разлитая по полу ванной, шумящая стиральная машина, почти душащий запах одеколона в тесной комнате, смазанные поцелуи, громкие разговоры, теплые ладони по голому торсу и самые уютные объятия в мире. С поразительной легкостью в их жизнь встроилось все: чувства больше, чем просто дружеские, алеющие засосы на шее, шлепки по заднице, пошлые шутки и дурашливый флирт.       Утро встретило их вовсе не сожалением, а солнечными зайчиками, плавно скользящими по стенам спальни. Объятиями, крепкими, как сталь, поцелуями, сладкими, как мед, словами, чистыми и честными, как они сами. Между ними, наконец, все прояснилось. Между ними, наконец, не километры дождливого города и недоговоренности, а только лишь кухонный стол с двумя кружками кофе, над которыми поднимался пар, и расстояние, достаточно маленькое, чтобы можно было порой наклоняться и выхватывать поцелуй.       Едва проснувшись утром, Вася уже думал о том, что нет ничего лучше того, чтобы снова оказаться дома. Он долго наблюдал за сопящим Женей, забавно морщившимся во сне, перекатывающимся с бока на бок, взъерошенным, открытым и нежным. Шакулин знал, что совершил огромную ошибку, позволив себе оставить Женю одного посреди неопределенности в эти два дня. Знал, что всегда будет корить себя за это. Но сейчас он просто ловил момент, в который лицо Калинкина светлело, когда он слабо улыбался своему сну. Женя же, проснувшись и поймав на себе пристальный взгляд Васи, сладко зевнул, потянулся и чмокнул Шакулина в нос. Почему-то в нежном тепле этого утра это казалось самым уместным. — Как же ты громко прихлебываешь, просто пиздец, Вася, — недовольно щурился Калинкин, зажав в ладонях кружку. — Мне кажется, тебя даже соседи слышат. — Скажи еще, что ты не скучал по этому, — ухмыльнулся парень, оставив свой кофе и опершись головой на руку. — Не обольщайся, — закатил глаза Женя. — Может, расскажешь уже, где ты шлялся эти дни? И не думай, что ты прощен, я все еще считаю тебя последней сучкой. — Сначала был у Павлова, но снова не мог толком спать из-за кошмаров, так что почти сутки слонялся по городу. Пару раз заходил перекусить, пару раз выпить… — взглянув на слегка приподнятую бровь Жени, Вася рассмеялся, — ладно, ладно, пару десятков — выпить. А потом со всех ног бежал к тебе, чтобы успеть, пока не развели мосты. — Как романтично. — Твой сарказм неуместен, — Вася показывает Калинкину язык, за что тут же получает укус в ногу и чуть шипит от боли, потирая конечность. — Признаю, заслужил. А ты что делал в эти два дня? — осторожно интересуется парень. — Лучше тебе не знать, — отрезает Калинкин. — Прости еще раз, — тихо отзывается Вася.        Между ними повисает тишина. Не тяжелая, но необходимая им обоим, чтобы стряхнуть остатки прожитых неприятностей. Шакулин гладит Женину ладонь, задумчиво глядя в свою кружку, Калинкин пытается подкурить себе одной рукой, не желая разрывать физического контакта. В молчании они проводят несколько минут, кофе успевает остыть, Женя — докурить, а Вася — понять, что не хочет, чтобы все это когда-нибудь заканчивалось. — Может, все же обсудим все то, что между нами происходит? — наконец говорит Женя. — А надо? — Я не знаю, просто… Странно все. И спонтанно. — Послушай, — Вася чуть крепче сжимает Женину ладонь и тепло улыбается ему. — Ты мой самый близкий и дорогой человек среди всех. И все это происходит не по какому-то глупому желанию, а потому, что я хочу тебя ближе, так близко, как вообще только могут быть два человека. Я хочу, чтобы ты был для меня всем. Моим коллегой, моим другом, моим… — Вася запинается. — Парнем, ты хочешь сказать? — помогает ему Женя и расплывается в довольной улыбке. — Да, это я хочу сказать.        Женя ничего не говорит, вместо этого он тянется к Васе через стол, едва не роняя по пути кружку, и, зарываясь пальцами ему в волосы, целует парня. Жизнь продолжает его удивлять, но еще больше удивляет Вася. Кажущийся убежденным натуралом, он целует его слаще и развратнее любой девушки, он не стесняется своих чувств и отдает Калинкину всего себя без остатка, словно бросаясь вниз, веря, что Женя обязательно поймает внизу. И Женя ловит. Женя не знает, что такое любовь, но знает, что Вася Шакулин — это что-то большее.