I see you in my sleep

      Он забирается ему под кожу. Расцветает в его легких, растворяясь в каждом вдохе и выдохе. Становится неотделимым от него, тем, в чем он заключил себя и свое существо. Женя не знает, это ли называют любовью. Но из этого состояли его чувства к Васе. Из абсолютной зависимости, симбиоза и головокружительной нежности. Из ломки, когда Шакулина не было рядом. Из ощущения, что сердцу слишком тесно в клетке ребер. Из самых ярких и прочных чувств в его жизни. Из страха, что это все лишь временно. И из таких моментов, что хочется задержать дыхание, чтобы не спугнуть.       Но все равно ведь спугнет. Неуклюжий и навязчивый.       Они учились жить по-новому. Совершенно иначе. Учились скрывать, держась за руки под столом, прячась за углом офиса, зажимаясь в коридорах, пока никого не было, отправляя друг другу пошлые сообщения, когда находились в комнате с кем-либо еще, постоянно переглядываясь, будто желая убедиться, что все это не сон, что они по-прежнему рядом, любящие и светящиеся изнутри. Вася привыкал мыть полы, потому что Калинкин только размазывал грязь, нисколько не помогая ситуации, покупать Жене имбирные печеньки, которые тот обожал до детского восторга, и таскать их пакеты из магазина, потому что «не для того Калинкина мама рожала». Женя привыкал убирать Васины вещи, которые тот раскидывал по всем стульям, диванам, полкам, словом, там, где их быть не должно, разговаривать с мамой Шакулина по скайпу, потому что она просто обожала Калинкина, и каждый день перестилать постельное белье, потому что Вася умудрялся за ночь комкать его.       И эта новая жизнь им безумно нравилась. Домашняя. Она пряталась в безумных тапках Жени с единорогами, которые Вася буквально умолял выкинуть, потому что это была розовая катастрофа. В шелковом халате Шакулина, который каждый раз вызывал смех его возлюбленного, потому что был тому коротким. В их субботних творческих вечерах, когда они ставили посреди комнаты мольберт, включали музыку и рисовали какую-то абсурдщину, но даже самые неудачные эксперименты бережно складировали на балконе. В бутылке вина по вечерам, когда они разваливались на диване перед телевизором, залипая в очередное глупое кино. В их постельном белье с комиксами, которое Вася уговорил купить Женю, а теперь отказывался спать на другом.       Прошел почти месяц с той ночи, когда все между ними прояснилось. А им казалось, не больше суток. Потому что это жгучее чувство необходимости в другом человеке не гасло, оно разгоралось, и странно было, что другие не замечали, как градус между парнями повысился. Ведь это была не искра. Это был неконтролируемый пожар. Способный, казалось, опалить и непричастных. А они не замечали. И Васе с Женей нравилось это. Их тайна. Их огонь. Их страсть.       Женя все еще избегал слова «любовь». Вася замечал и не настаивал. Некоторые вещи лучше вовсе не называть, позволяя им оставаться такими, какие они есть, не облачая в слова. Слова порой все портят.       Они целовались до искусанных губ, смеялись до боли в скулах, кусались до фиолетовых синяков, обнимались до хруста в ребрах, гуляли до первых лучей, катались на каруселях до тошноты и обожали до полной зависимости. Во всем доходя до крайности, они умудрялись не перейти границу, за которой начиналось выгорание. Безупречные и счастливые. Какими и положено быть влюбленным поначалу.       Питер наконец-то стал таким солнечным, любвеобильным и ласковым, что ребята решили, что было бы просто-напросто противозаконно не воспользоваться этим. Поэтому они закидывают в рюкзаки пледы, купальники, пляжные мячи и матрасы, солнцезащитные очки, спреи от комаров, собираются возле дома Жени, едут в супермаркет, закупаясь алкоголем и едой, весело хохочут, и им кажется, что ничего чудеснее этого дня с ними не было очень и очень давно. Места в машине Димы как раз хватает на них пятерых, и Вася обиженно дует губы, когда Женя занимает переднее сидение раньше него, и он оказывается прижатым к двери Вашем, который всю дорогу до озера доводил своими шутками Гришечкину до искреннего звонкого смеха. Но злиться на Калинкина долго Шакулин не мог. Потому что тому достаточно тепло улыбнуться, слегка прикусив губу, и Вася готов простить ему что угодно. Просто потому что Женя его. Самый прекрасный и солнечный Женя. — Жень, ты скоро перепишешь на Васю квартиру? — шутит Дима, через плечо оглядываясь на Васю, который показывает ему язык. — А то я смотрю, он никак не съедет. — Да я сам волнуюсь за свою жилплощадь. Мне кажется, однажды он подсыплет отраву мне в завтрак и окончательно оккупирует квартиру, — отвечает Женя. Он ловит в зеркале заднего вида осуждающий взгляд Шакулина и расплывается в улыбке, подмигивая. — Когда свадьба? — интересуется Ваш, замечая Женино довольное лицо. — Тебя все равно не позовем, не обольщайся. — Но я так хотел быть подружкой невесты! Я даже платье выбрал. Сука ты, Женя.       По машине разлетается дружный хохот. Васе не верится, что жизнь может быть настолько прекрасной. Не верится, что у него такие замечательные, такие верные и необыкновенные друзья. Не верится, что у него Женя Калинкин, искренний, любящий, великолепный в своей детскости. И в этот момент Шакулин ясно осознает, что он все сделал правильно. Что это — его путь. Его место в жизни. И он довольно фыркает, глядя в окно.       Они проводят возле озера целый день. Купаются, обрызгивая друг друга, скидывая с матрасов, играя в мяч. Жарят на костре сосиски, кидаются друг в друга чипсами, пьют водку с соком, закусывая всем, что только есть. Разговаривают обо всем на свете, смеются дружно и порой слишком громко, подкалывают друг друга и рассказывают увлекательные истории. Единые и счастливые.       И Вася весь вечер не сводит глаз с Жени. С улыбающегося, довольно жмурящегося на солнце, глупо шутящего, невероятного Жени. И его счастье для Шакулина важнее и ближе своего собственного. Потому что его счастье заключено в этом человеке, который, каждый раз встречаясь с ним взглядом, смотрит так нежно и преданно, что хочется прямо сейчас заключить его в объятия и не отпускать никогда.       И он обещает себе не отпустить.       К вечеру они усаживаются у костра. Ваш накидывает на плечи Гришечкиной свою куртку, и та кладет голову ему на плечо. Вася мог бы заметить, что между ними что-то разгорается, но слишком занят Женей. Они садятся рядом на бревно, и Шакулин незаметно берет его за руку. Их пальцы переплетаются, и Калинкин крепко сжимает его ладонь на несколько секунд, давая понять, как ему важно, что здесь и сейчас они вместе. Павлов устраивается с гитарой напротив них, и с первых аккордов все узнают «Батарейку», которую дружно запевают. И в этот вечер им всем тепло до дрожи.       Обратно они едут уже в ночи. И в этот раз Калинкин уступает Васе переднее сидение, успев шепнуть ему на ухо «Потом отработаешь». И по спине Шакулина бегут мурашки. Он хочет взглянуть на Женю, выразив свое возмущение, но тот уже непринужденно болтает с Павловым, будто ничего не произошло. И Вася ухмыляется. Еще как отработает.       Когда твоя работа заключается в делании веселых и абсурдных вещей, она ощущается не каторгой, а бесконечным приключением в глубины неадекватности и ярких впечатлений. Именно этим была для Жени работа на канале. Веселье вперемешку с болью, страхом, радостью, отвращением, счастьем, смехом и обожанием. Канал дал ему так много, дал прекрасных друзей и, в конце концов, дал ему Васю, и Калинкин отдавался ему без остатка, невыразимо обожая то, что они создавали все вместе.       И теперь они ехали в какой-то караоке-бар, который купил у них рекламу, собираясь снимать очередной выпуск Парни пробуют. И хотя, везя в руках шокер, Женя недовольно бормотал, что в рот он ебал это шоу, он все же был безмерно рад, что жизнь привела его именно в этот проект, а не в душный давящий офис. Выпуск «Парни пробуют ШОК-КАРАОКЕ» они снимали чисто мужской компанией. — В общем, ребят, концепция в том, что сейчас каждый из нас будет петь песню, а когда другим будет казаться, что он налажал или спел недостаточно хорошо, они будут бить его током. И тот, кто даже после этого наберет большее количество баллов, споет что-нибудь напоследок, — объясняет Женя парням, параллельно помогая приготовить все к съемкам.       Ваш хнычет, причитая, что вынужден опять неоправданно страдать, а Большов уже подбирает песню, с которой хочет выступить. Вася же сидит на диване, нервно качая ногой и думая, что предпочел бы сейчас лежать дома в Жениных объятиях, страстно его целуя, а не смотреть, как тот носится по площадке, не бросая на него ни взгляда. В груди тянущее ощущение того, что ему всегда будет слишком мало Калинкина. — Жень, давай я помогу, — слышится голос Саши, который замечает, что Жене никак не удается подключить микрофон в розетку, находящуюся под столом. — Ой, моя зая, давай, — радостно лепечет Калинкин, и Вася чувствует, словно что-то неприятно кольнуло в груди. Ведь Женя называл так его. Не раз. Пытаясь подавить глупое нервирующее ощущение ревности, Шакулин тоже вызывается: — Давайте я. — Сиди уже, чудовище, — усмехается Женя, передавая Вашу штекер. — А я думал, активно заниматься чем-то под столом — привычное дело для тебя, Жень, — шутит Саша, и Калинкин сперва смотрит на него недовольно, но затем заливается смехом. Ваш широко улыбается ему и подключает аппаратуру. — Что бы я без тебя делал, — усмехается Женя, возвращаясь к приготовлениям, даже не замечая, каким испепеляющим взглядом смотрит на него Вася, так и не севший обратно на диван.       Шакулин убеждает себя, что ревновать к Саше — самое глупое, что вообще может быть, что у Ваша было огромное количество девушек, и он уж точно не может ничего чувствовать к Жене. А затем ловит себя на мысли, что он сам до этого никогда и не думал ни об одном парне так, как теперь о Калинкине. Что не помешало зародиться их отношениям. Он снова и снова прокручивает в голове этот вывод, чувствуя, как нарастает подозрение, но его отвлекает голос Жени: — Чудовище, лицо попроще и помоги мне.        И Вася предпочитает убрать свои опасения на дальнюю полку. Ему не шестнадцать, чтобы ревновать своего человека к каждому, кому тот улыбается. Он перерос это. Или нет.       Съемки проходят невероятно бодро и безудержно смешно. Начинает представление Большов, душевно завывающий «Владимирский централ», но даже полная отдача не спасает его от нескольких ударов тока, от которых у мужчины вырываются крепкие ругательства. В итоге экран показывает 60 баллов, и парни за кадром улюлюкают. Ему на смену приходит Ваш с песней «Районы, кварталы». У него выходит лучше как петь, так и сдерживать эмоции при ударах током. Но фальшь дает о себе знать, и он набирает всего на несколько баллов больше. Женя, ожидаемо, выступает с Лободой «Твои глаза», и никому особо не хочется бить его, потому что петь у Калинкина выходит безупречно, поэтому Вася бьет его только два раза с формулировкой «бесит, что ты такой идеальный». Набрав максимальный балл, Женя швыряет микрофон в Шакулина и отбирает у него пульт. — Моя мстя будет пиздец как страшна. И он, конечно, обманывает и Васю, и себя. Потому что мучить Шакулина он не смог бы при всем желании (разве что только если он сам попросит, и в постели, а уж точно не в шоу), и когда он пропускает несколько откровенно отвратительно спетых моментов, Саша отбирает у него пульт. — Ты уснул что ли?       Васе достается больше всех, несмотря на то, как старательно он пел «Между нами любовь». Когда на телевизоре появляется цифра 70, он показывает Вашу средний палец, за что получает еще удар током под дружный хохот. Сняв с себя шокер, парень швыряет его в Сашу и усаживается рядом с Женей. — Ты поешь почти так же охуенно, как целуешься, — шепчет он на ухо Калинкину, опаляя его горячим дыханием и едва ощутимо касаясь кончиком языка чувствительной кожи на шее.       И эти слова отзываются в Жене тянущим чувством внизу живота. И он точно знает, что хочет спеть напоследок.       Вася узнает песню с первых нот. Если бы не Калинкин, он никогда бы не услышал ее, но теперь, распознавая каждое ее слово, понимая, что поет Женя ему, не сводя с него взгляда, Шакулин растворяется. Ему кажется, что голос парня проникает под кожу, чтобы раз и навсегда основаться в его памяти, стать той соломинкой, за которую всегда можно ухватиться, как бы тяжело ни было. Давай перестанем бежать от любви, — пропевает Женя.       И Вася знает, что никогда не сможет. Не сможет уже смыть с себя это чувство к этому человеку. Оно всегда будет пронизывать всю его жизнь, отражаться в каждом его действии и слове, крепко держать его в своих цепких объятиях и греть, греть, греть. Я умираю каждую ночь с тобой.       Их отношения начались с погибели. Женя тонул в бессоннице, Вася тонул в кошмарах, но взявшись за руки, они смогли подняться на поверхность, вдохнуть полной грудью и продолжали учащенно дышать, ощущая жизнь остро и ярко, еще отчетливее ощущая друг друга от касаний до мыслей. Мой язык между твоими зубами.       Он помнит все их поцелуи. Они давно уже неисчисляемы, но, как ему кажется, он помнит каждый до мельчайших подробностей, потому что проживал каждый из них так явственно, так глубоко, что они вечно горели на его губах, вечный несмываемый отпечаток его счастливых дней.       Женя заканчивает, и со всех сторон начинают сыпаться то восторженные отклики, то шутка про то, что песня слишком гейская, под стать самому Калинкину, но Вася все еще не может прийти в себя, и почему-то касается пальцами своих губ. Песня кажется ему не просто словами, наложенными на музыку, но самым теплым Жениным поцелуем, единственным, который он смог ему подарить в присутствии всех остальных. И пока другие что-то говорят Калинкину, тот не сводит глаз Шакулина. И в них читается такая неисчерпаемая нежность, что Васе с трудом верится, что кто-то может чувствовать что-то настолько неземное к такому обыкновенному нему.       После съемок они вдвоем гуляют по ночному Питеру, стараясь ходить дворами, где нет людей, потому что не в силах расцепить руки и потерять ощущение человека рядом. Едва они прощаются с ребятами, Вася целует Женю, так крепко, так сладко, как только может. Он не может думать ни о чем, кроме теплых рук Калинкина, скользящих по его спине, очерчивающих позвонки под кофтой. Разве что-то, кроме этого человека, вообще имеет значение для него? — Мне нереально нравится, как ты выглядишь в этой дурацкой шапке, — улыбаясь уголками губ бормочет Женя.       Вася в своей любимой красной шапке, и он не может не улыбнуться. — Это что-то из Земфиры, да? — они оба тихо смеются. — Мне не верится, что это все на самом деле происходит со мной, — так же тихо говорит Женя, останавливаясь и заглядывая Васе в глаза.       Шакулин осматривается, убеждаясь, что никого нет рядом, и, положив руки Калинкину на талию, целует его, чувствуя, как тот крепко обнимает его за шею и явно не торопится отстраняться. Они целуются долго, аккуратно, до боли знакомо, и им кажется, что они бы простояли так вечность и еще две сверху, но им мешает звук чьих-то шагов. Женя отстраняется с настолько недовольным лицом, что Вася не сдерживает смешок и торопливо чмокает парня в щеку. — А так верится? — Уже лучше, спасибо, — улыбается Женя.       Они останавливаются на набережной, усаживаясь у самой глади воды, подтянув к груди колени, но не расцепляя рук. И им кажется, что ничего не может встать между ними. Ничего никогда не разрушит это сладостное ощущение единения с родственной душой. Их окутывает спокойная вечерняя тишина, прерываемая лишь шумом изредка проезжающих машин, и им кажется, что Питер поет им свою колыбель, заставляя прикрыть глаза и раствориться в моменте. — Жень, — вдруг произносит Вася, и Калинкин вздрагивает. — Я давно хотел кое-что спросить. — Да?       Шакулин мнется, ведь им предстоит тягостный и серьезный разговор, и Вася проводит рукой по лицу, собираясь с мыслями и стараясь не смотреть на Женю, чтобы не выдать волнения. Он не спускает взгляда со спокойной непоколебимой глади воды. — Почему ты не пьешь снотворные? Что с ними связано?       Он буквально чувствует, как Калинкин весь напрягается и выпускает его руку. Женя никогда никому не рассказывал об этом. На этот вопрос он отшучивался или огрызался, но никогда, даже самым близким друзьям, он не решался рассказать, почему этот вопрос каждый раз вызывал в нем внутреннюю истерику. Потому что он сам до конца не мог принять произошедшее, усиленно избегал мыслей об этом, и уж тем более не мог произнести это вслух. Слишком тяжело. Слишком давит груз вины. — Эй, не молчи, — просит Вася, опуская руку ему на плечо. — Я просто больше не могу мучить себя этим вопросом. — И решил помучить меня? — горько усмехается Женя. — Я не знал, что это что-то серьезное. — Я никогда никому этого не рассказывал, Вась, — качает головой Калинкин. — Вообще никому. Это сложно. — Так, может, пришло время открыться? Выпустить это? Тебе станет легче, — Шакулин крепче сжимает плечо парня. — Не позволяй прошлому тебя тяготить.       Женя еще раз усмехается и качает головой. Прошлое не тяготило, оно сразу роняло на самое дно пропасти, подниматься с которого каждый раз было невыносимо тяжело и долго. — Ты не понимаешь, — шепчет, прикрыв глаза, Женя. — Эй, — отзывается Шакулин, обхватывая ладонями лицо парня и поворачивая к себе. — Посмотри на меня, — просит он, и Калинкин, помедлив несколько секунд, поднимает взгляд. — Дай мне помочь тебе.       Между ними снова повисает молчание. Женя обхватывает запястья Васи и убирает его ладони от своего лица, обнимая руками колени и устремляя взгляд на противоположный берег. Шакулин сдается. Ему гложуще обидно, что Калинкин не может довериться. Он просит об этом только сейчас, единственный раз, и получает отказ. На Женю он не злится. Злится на себя за то, что пытается поднять со дна то, что, очевидно, мучает Калинкина изо дня в день. За то, что служит причиной этого душащего молчания, подобного бетонной стене, между ними.       Жене тяжело. Господи, как же ему, блять, тяжело. Он никогда не открывался никому и чувствовал, как вина сжирает его изнутри, кислотой растворяя последние остатки элементарного уважения к себе. Калинкин таскает с собой этот груз уже больше 7 лет, и, кажется, еще немного, и он точно сломается. Переложить часть на другого? Он не думал об этом раньше. Боялся осуждения. Своего собственного, прежде всего. Но ведь Вася… Вася — другое дело. Другой человек и другая степень доверия к человеку. Вот он, рядом. Верит в него. И ему. Теплый и родной. Открытый для Жени. Разве не заслуживает он подобной открытости в ответ? — Мне 16 было, — начинает Калинкин после судорожно вдоха. Он заламывает пальцы и смотрит куда-то в сторону, и Вася, вздрагивая от неожиданности, боится даже дышать, чтобы не помешать, не спугнуть. — У меня вообще с детства эта хрень со сном, и мама догадалась меня потащить к врачу только к 15, когда это начало сказываться на учебе. Он прописал довольно сильное снотворное. С ним стало легче спать, конечно. Я был почти счастлив. Пока мать не решила, что пора мне приучаться обходиться без таблеток, — Женя издает тоскливый смешок и трет переносицу, жмурясь, словно отгоняя неприятные воспоминания. — Знаешь, что такое зависимость от снотворных? Я не мог спать. Вообще. Она смотрела и ничего не предпринимала. Но бессонница — просто ерунда. Худшее потом. У меня тряслись руки так, что я не мог писать на уроках. Меня рвало каждые несколько часов. Ломило тело, и я рыдал. Я испытывал постоянную тревогу, мир вокруг меня рушился в моих глазах. Я с трудом понимал, что вообще происходит. А моя мать… Она не верила. И только, подумай, только когда я упал при ней в обморок, когда на коленях умолял ее дать мне снотворное, она позволила снова его принимать.       Слова льются из него неудержимым потоком, а картины прошлого так явственно встают перед глазами, что Женя вздрагивает и сутулится. Он пытается улыбнуться, но выражение его лица даже отдаленно не походит на радостное. Калинкин вжимает голову в плечи и утыкается лицом в ладони. Он надолго замолкает, и Вася собирается что-то сказать, пожалеть, притянуть, отогреть, но Женя снова подает голос: — Но самое страшное не это. Моя сестра… Ульяна… Как-то все у нас обоих наложилось. Ей было всего 14, и на нее навалилось так много: развод родителей, гибель ее лучшей подруги, проблемы с учебой, парень ее мудаком каким-то оказался. Да еще и чертов переходный возраст. Словом, ей было пиздец как сложно. Я должен был заметить… — голос Жени обрывается, и он с трудом сдерживает слезы. Он чувствует нежное прикосновение Васи к своей щеке, но все еще продолжает смотреть в землю. Боится, что если сейчас позволит себе подумать о другом, то духу рассказывать дальше просто не хватит. — Но у меня самого проблемы с этим гребаным сном, и я упустил все. И… — Калинкин все же сбивается на короткий всхлип. — Мне просто повезло, что в тот день отменили последний урок, и я пришел раньше. Я нашел ее на полу в ее комнате. В луже рвоты. Я как сейчас помню все до единой детали, Вась, — шепчет Женя, поднимая на Шакулина абсолютно стеклянный взгляд, сверкающий от напрашивающихся слез. — Этот запах, ее растрепанные косички, это сраное школьное платье и упаковку моих снотворных, зажатых в ее руках. Лак этот, блять, розовый на ногтях. Зачем я это помню? — спрашивает он настолько тоскливо и жалостливо, что Вася невольно вздрагивает, и по телу неприятным покалыванием пробегают мурашки. — Боже, Женя, — шепчет он. Шакулин не мог даже подумать. Даже частично предположить, какую трагедию носит в себе его солнечный мальчик. Он крепко прижимает Калинкина к себе и в очередной раз клянется про себя, что никогда не сделает тому больно. Просто не сможет, зная, через что прошел Женя. — Я вызвал скорую. Она была в коме. Долго поправлялась. Мать винила во всем меня, — Калинкин переходит на короткие отрывистые предложения, которые бормочет Васе в плечо, понимая, что скоро не сможет сдерживаться. Что дорасскажет, а затем долго не сможет сказать ни слова. Потому что после такого либо прыгают с крыш, либо перерождаются. — Уля нет, но матери перечить не смела. Я ее не виню. Мать ненавидела меня, каждый день напоминала о произошедшем. И я сбежал. В свои 16 я сбежал, потому что не мог больше. Потому что эта женщина даже не подозревала, что ненависть ее ко мне не составляла и десятой доли той, что я сам к себе чувствовал. Потому что я тоже себя винил. Потому что разрушил оставшееся от моей семьи.       Женя замолкает, и крепко хватается за Васин свитер, отдаваясь в его цепкие успокаивающие объятия. Слезы льются на удивление легко, и тишина между парнями изредка нарушается всхлипами. Не истеричными. Спокойными. Теми, в которых слышится принятие. Теми, с которыми отпускают ситуацию, так давно мучившую.       Они сидят около получаса в молчании. Шакулин продолжает гладить парня по спине даже тогда, когда тот успокаивается, но все еще сидит, спрятав лицо в выемке между Васиными плечом и шеей. Пальцы Жени скользят по кистям рук Шакулина. До безумия тихо и спокойно. — Спасибо, — шепчет Калинкин едва слышно. Слово походит скорее на шелест ветра, чем на благодарность, и парень повторяет уже громче. — Спасибо, что позволил это выпустить. И что остался.       Вася задумчиво улыбается и, вкладывая всю нежность, целует Калинкина в макушку. — Спасибо, что доверился. И… В произошедшем нет твоей вины, Жень. Мои слова тебя не переубедят, знаю, но надеюсь, что однажды ты поймешь, что ты тут не при чем. И не был, — Вася чувствует легкий кивок Калинкина, а затем мимолетное касание губами чувствительной кожи на шее. — А сейчас нам лучше пойти домой. Я сварю тебе сногсшибательный кофе, а потом будем держаться за руки.       Нежно-розовый закат исполосовал небо, погружая город в состояние томления, отражаясь в витринах и окнах домов. Солнце еще не наложило свой отпечаток на облик Санкт-Петербурга, который сейчас казался застывшим в трепетном ожидании первой встречи с его лучами. И двум парням, вглядывавшимся в меняющееся небо, казалось, что лишь они вдвоем в целом мире застали этот магический момент. И они боялись пошевелиться, издать хоть звук, а потому оцепенели в своих крепких объятиях на балконе уютной питерской квартиры, похожей на десятки других, и все же по-своему особенной для них двоих.       Когда небо окончательно просветлело, и с него исчезли даже намеки на розоватый оттенок, парни наконец отмерли и закурили. Этой ночью им не спалось. Они провели ее в дурманящих волнующих поцелуях и жадных сладостных объятиях. И выбрались из постели лишь для того, чтобы, как когда-то, полюбоваться тем, как оживет их любимый город. В котором они обрели друг друга.       Они сидели на полу просторного балкона, и крепко держались за руки. Васина голова покоилась на плече Жени, и Шакулин то и дело лениво и задумчиво касался губами шеи возлюбленного. В эти моменты Калинкин терся щекой о макушку парня, и его губы трогала легкая улыбка. Атмосфера вокруг них была невесомой, и им не хотелось разрушать ее. Каждый думал о своем, но даже в этом состоянии им жизненно необходимо было ощущать друг друга рядом. — Жень, — наконец проговаривает Вася, зная, что, возможно, пожалеет о том, что сейчас скажет. — Да? — бормочет в ответ Калинкин, утыкаясь носом в Васину макушку. — Что такое, чудовище? — Вечно ты меня так называешь, — наигранно морщится Шакулин, и Женя издает тихий смешок, едва ощутимо касаясь губами виска парня. — Так что ты хотел?       Шакулин выдерживает небольшую паузу и заглядывает Жене в глаза. — Я люблю тебя.       Калинкин резко втягивает воздух, и Вася видит панику в его глазах, а потому спешит успокоить: — Тебе вовсе необязательно говорить то же самое в ответ. Я просто хотел, чтобы ты знал.       Вася винит себя. Знал, что все выйдет именно так, что он обязательно создаст между ними эту дурацкую неловкость, заставит Женю чувствовать себя виноватым за то, что он не может сказать эти, в целом и ненужные, три слова, и все равно полез со своими признаниями. Он сжимает Женину руку и обхватывает пальцами его подбородок, заставляя поднять голову и взглянуть на себя. — Жень, все хорошо. Я чувствую, как ты ко мне относишься. Не нужно никак это называть. Я просто счастлив. Я счастлив, — повторяет он и улыбается, целуя Калинкина в краешек губ. Тот, наконец, приходит в чувство и прислоняется лбом к Васиному плечу. — Не стоило мне вообще этого говорить. — Нет, конечно, стоило. Просто… — Женя вздыхает. — Ты мое все, Вась. Если тебе мало этого… — Не мало, нет, это в самый раз, — перебивает его Шакулин. Осознав, как глупо прозвучали его слова, он добавляет шепотом: — Это лучше, чем что-либо. Он обхватывает Женину шею, вовлекая его в поцелуй. В Васиной голове вертится, что никто никогда не целовал его так. Так горячо, так страстно, вкладывая все, что чувствуется. Так, что не поверить, что он и правда был для Жени всем было невозможно. Они целуются томительно медленно, но с полной отдачей, словно веря, что впереди у них целая жизнь вдвоем, и вовсе необязательно пытаться получить все и сразу. Словно желая распробовать момент. Раскрыть друг друга сполна, дойти до самой сути и стать чем-то неделимым, единым сплавом. И когда они отрываются друг от друга, Вася видит в Жениных глазах нечто, от чего по телу будто проходит заряд тока. — Я никогда толком не знал, что такое любовь. Не мог представить ее хоть в каком-нибудь обличии. Теперь могу. Любовь — это ты, Вася Шакулин.