I see you in my sleep

      Самое парадоксальное во взаимоотношениях между людьми — это то, что ты не способен влезть другому в голову. Ты можешь до звенящей ясности понимать, что чувствуешь к человеку, но никогда наверняка не узнаешь, что творится у него в душе. Не узнаешь, лжет он тебе прямо сейчас или говорит чистейшую правду, ничего не скрыв. Не узнаешь, что таится в его «я тебя люблю». Не сможешь уличить его в неискренности или вытянуть самые сокровенные тайны, о которых он молчит. Помыслы другого человека всегда будут скрыты, а потому будут пугать, подсознательно, доверяй ты ему хоть до последнего отзвука голоса. Страх постоянно будет где-то внутри, мерзко хихикать, дожидаясь своего момента, чтобы колючей проволокой сковать тебя. Даже если ты совсем не трус.       Вася трусом никогда не был, но с Женей он чувствовал себя до одури уязвимым. Ночами, крепко держа парня в своих объятиях, вслушиваясь в его размеренное сопение, он не мог справиться с пожиравшим его страхом. Страхом, что однажды это может закончиться, что когда-нибудь ловушка внешнего мира захлопнется, заставив их встретиться лицом к лицу с обстоятельствами и принять чужие правила игры. Он не боялся за их чувства, знал, что они крепко и всецело привязаны друг к другу. Но боялся того, что жизнь способна разрушить даже самые стойкие сплавы. Потому что никто не станет считаться с настоящей любовью. Не так все устроено.       Женя не боится. Женя до ослепительного яркий, до спирающей дыхание скорости стремительный. Он живет моментом, он готов годами расплачиваться за те минуты, когда Вася мягко целует его в шею, когда он стоит у плиты. Женя предпочитает не думать о том, что когда-то им придется расцепить руки и пойти разными дорогами. Он не хочет в этих мыслях потерять свое сегодняшнее счастье, свою несгораемую страсть.       Шакулину сложно принять его правила игры, сложно вдруг выбросить все из головы и упасть в этот омут. Он пытается, искренне пытается ради Жени, но, господи боже, это так трудно. Вася никогда не чувствовал такой нужды в человеке, и ему казалось, оторви сейчас от него Женю, и он не сумеет сделать больше ни вдоха, сразу потеряется, погибнет. И он цепко держит Калинкина, так цепко, чтобы стихийные волны обстоятельств не смогли их развести.       Парадоксально и то, что ты не можешь влезть в голову не только того, кого любишь, но и окружающих его. И это пиздец как пугает. До внутренней истерики. Ты ловишь чужие взгляды, ты ловишь его взгляды, и с внутренним стоном пытаешься убедить себя, что ничего нет. Не может быть. Но ты же есть. Вы выросли из простых взглядов. Почему не могут вырасти другие отношения?       Вася заламывает руки, когда видит, как Ваш смотрит на Женю. Как Женя смеется над его шутками. Убеждает себя перестать, но снова и снова из незначительных взаимодействий создает мысли, отравляющие его существо. Паранойю, шепчущую, что, как ни доверял он Жене, он просто не мог знать, что Калинкину все равно на Сашу. Может ли быть все равно тому, кто так звонко смеется над сущими глупостями, сказанными другим? Перестань. Тому, кто, хохоча, прислоняется к чужой груди, хватает другого за руки, упирается в плечо? Просто перестань. Тому, кто смотрит чуть дольше положенного другому в глаза, на чужие губы? Перестань, перестань, перестань!       ХВАТИТ.       Шакулин останавливает себя вовремя, чтобы поймать обеспокоенный взгляд Жени. Он пытается улыбнуться, но выходит наверняка хреново. Особенно судя по тому, что Калинкин мрачнеет еще сильнее. Нельзя влезть другому в голову, но некоторые вещи просто не скрыть. Васе не удается скрыть свой страх. — Вась, что происходит? — взволнованным тихим голосом спрашивает Женя, когда после съемок они вдвоем курят у входа в здание.       Шакулин вздыхает и прислоняется к плечу парня, прикрывая глаза. — Я ужасно устал. Давай возьмем пару дней передыха от съемок и поедем куда-нибудь вдвоем? — просит Вася, не поднимая взгляда.       Конечно, Калинкин ему не верит. Шакулин не устает от работы, он ее обожает. И снимают они лишь третий день подряд, не так много, чтобы выгореть. Но знает, что давить дальше смысла нет. Вася расскажет, когда захочет. Главное, чтобы он вовремя это сделал, прежде, чем волнения доведут его до отчаяния и повлекут с собой взрыв, ударная волна которая погубит их обоих. — Хорошо, я позвоню Жене с Димой и отменю завтрашние съемки, — бормочет Женя, целуя Васю в макушку. Этот парень его с ума сведет.       Уже свел.              Они стараются провести эти два дня так, чтобы хватило надолго вперед. Берут свои туристические рюкзаки, садятся на велосипеды и уезжают из города. Потому что им действительно нужно отвлечься. Нужно притвориться, что кроме них нет ничего в этом мире. Поверить в эту сказку хотя бы ненадолго.       И они верят. Валяются на земле, рассматривая звезды. Могли бы романтично рассказывать друг другу о созвездиях, но, честно говоря, ничерта в них не разбирались, а потому просто тонули в звездном небе.       А еще жарили на костре сосиски, играли в догонялки, собирали цветы (Женя даже научил Васю плести венки), мочили босые ноги в роднике, фотографировались на телефоны и Женин старый пленочный фотоаппарат, ставили палатку, разговаривали почти без умолку, прерываясь лишь на поцелуи (очень часто прерываясь), и старались не переставать при этом держаться за руки. Потому что жутко было от мысли, что этот до болезненного идеальный момент пройдет. Что однажды они не смогут сплести пальцы. — Пока смерть не разлучит вас, — шепчет Женя, не сразу осознавая, что произносит это вслух.       Вася приподнимается на локте, вглядываясь в лицо лежащего рядом Калинкина. — Что? — хмурится он. — Как думаешь, это про нас? «Пока смерть не разлучит». Почти всех разлучает что-то задолго до того, как это успевает сделать смерть. А нас? — Я не знаю, — честно признается Вася. — Я могу умереть прямо сейчас, поперхнувшись водой. Тогда да. Тогда нас разлучит моя нелепая смерть.       Женя пихает его в плечо.       — Придурок, не говори такие вещи.       Они на несколько минут замолкают, продолжая разглядывать небосвод, на котором, словно веснушками на чьем-то теле, рассыпались звезды. Шакулин крепко сжимает руку своего парня, зная, что ни с кем иным он ни за что бы не захотел делить эти секунды.       Все мои чувства только для тебя. Все мои секунды только для тебя. Забирай меня всего, без остатка.       Твой. — Но если не «тогда»? — Снова нарушает тишину Женя. — Если нам суждено жить до глубокой старости?       Калинкин перекатывается набок и нависает над Васей. Он не знает, зачем завел этот разговор. Ему вообще не хочется знать ответ. Не хочется думать о будущем, но теперь он зачем-то уже во второй раз задает этот глупый вопрос. — Не знаю, Женя. Ничерта не знаю, — тихо произносит парень. — Я не могу ничего тебе обещать с уверенностью. Уже попытался однажды. Не сдержал. Не хочу больше делать тебе больно. — Сделаешь, — шепчет Женя и слабо улыбается. — И я тебе сделаю. Без боли не получится. Но я просто хочу… Хочу знать, что терпеть ее буду не напрасно, понимаешь?       Вася кивает. Конечно, понимает. Он бы тоже хотел это знать. Шакулин проводит кончиками пальцев от скулы парня к подбородку и притягивает его к себе для поцелуя. Обещать большее он просто не может. Дай я пообещаю хотя бы это.       Эти два дня, определенно, пошли им на пользу. Но после них гораздо больнее было оказаться выброшенными в реальность. Необходимость вечно скрываться, отскакивать друг от друга, едва заслышав шаги, больно била по ребрам изнутри. Нещадно хотелось кричать о своей любви на каждом углу, но приходилось молчать о ней всюду.        Вася ненавидел это. Ему не хотелось делать вид, что с ним ничего не происходило. Потому что прямо сейчас он весь, от макушки до пят, был пронизан Женей, нежностью, которую к нему испытывал. Хотел целовать его каждую минуту своей жизни, но, поджимая губы, терпеливо ждал, когда им удастся выхватить минуту наедине. И начинал ненавидеть эту тайну. Рискнуть же не мог. Слишком много на кону. Слишком страшно, даже если Вася никогда не был трусом.       Женя терпел. Женя умел довольствоваться малым. И он мерил их отношения не вырванными в перерывах между съемками поцелуями, а их бытом, их ночами в объятиях, их любимыми занятиями, делимыми на двоих. И Калинкина все устраивало. Он не хотел огласки, не хотел бы ее, даже если его возлюбленным не был парень. Женя хотел сохранить их в секрете. Запереть в себе, и никому не давать ключей, чтобы не нарушали их тихое счастье.       Но и в их любовном штиле изредка появлялись волны. Глупые, бытовые. Исчезающие почти сразу, как только появлялись. Но горизонт мрачнел. И где-то вдалеке уже возвышалась огромная необузданная волна, разрушения от которой трудно было представить. Отчего-то игнорируемая ими обоими.       Вася изо дня в день твердил себе, что он не собственник. Что ненормально, едва завидев Сашу, с которым они всегда были хорошими друзьями, мечтать о том, как ты будешь один за другим ломать его тонкие длинные пальцы. Ненормально, просто, блять, безумно, сгорать от ненависти к коллеге, улыбаясь в кадре. Ненормально задыхаться от ревности.       Ты ведь не собственник, Вась. — Слушай, у тебя настолько сейчас недовольное лицо, что мне аж жутко, — озабоченно произносит Женя во время перерыва, когда Ваш с Гришечкиной сбегают куда-то, и они остаются вдвоем. — Может, расскажешь уже, наконец, что с тобой? — Все в порядке, — бормочет Вася, целуя Женю в уголок губ и приобнимая за талию. — Шакулин, перестань. Ты нас обоих изводишь. Опять ночами не спишь, думаешь, я, блять, не замечаю?       Волнение и злость смешиваются в тошнотворное чувство недоговоренности, душащее Женю, не дающую ему думать ни о чем ином, кроме как о потерянном и отстраненном Васе. — Я просто…       Шакулин не знает, что сказать. От правды, от своей нелепой ревности становится вдруг до одури стыдно и мерзко. Ведь невозможно допустить и мысли, что Женя, его голубоглазое чудо, стало бы ему лгать. Стало бы так крепко держать его рядом, любя другого. Господи, конечно, нет. Как он посмел на секунду, на долю секунды утерять их безоговорочное доверие друг к другу? — Я просто дурак, — улыбается Вася и тянется за поцелуем, но Женя отстраняется, продолжая внимательно всматриваться ему в глаза. — Я ревновал к Саше, — вздыхая, признается Шакулин. — Сейчас я понимаю, что это была глупость.       Вася снова пытается поцеловать Калинкина, но тот выскальзывает из его объятий и отходит на пару шагов. Сперва ему кажется, что ему просто послышалось. Даже из уст Шакулина не могла вылететь такая нелепость. Затем его вдруг охватывает стойкая неприязнь, и он не может понять, чем она обусловлена. Но чувствует ее под кожей, хочет вытащить оттуда, но она пробирается глубже. И оседает. — То есть ты допускал, что я, будучи с тобой в отношениях, что я, — голос Жени вздрагивает, и он откашливается, пытаясь скрыть дрожь, — признаваясь тебе в любви, могу думать о ком-то другом?       Неприязнь хихикает и щекочет его в районе солнечного сплетения. Женя старается не заводиться. Но набатом в голове бьет мысль о том, что Вася так о нем думает. Так низко оценивает его слова о любви. Так низко оценивает то, что между ними, в конце концов. — Нет, Жень, ты неправильно все понял.       Шакулин тянется к парню, желая обнять, но Калинкин дерганным движением отступает, сверля Васю неверящим взглядом. — Давно ты молчишь об этих мыслях? — Жень… — Давно, блять?! — Женя не сдерживается и повышает голос. — Две недели, может, больше, я не знаю, не помню! — Вася тоже почти переходит на крик. — Да иди ты, наконец, сюда, не беси!       Он снова приближается к Жене, но Калинкин выставляет вперед руки, не позволяя подойти ближе. Он облизывает пересохшие губы и прикрывает глаза. — Да, Вась. Я живу с тобой. Я засыпаю и просыпаюсь с тобой. Я думаю только о тебе. Я не вижу ничего, кроме тебя, в этом блядском мире только потому, что люблю другого. Прости, что раньше не сказал, — Женя саркастично улыбается и, легко отодвинув Васю, выходит из комнаты. Не хлопая дверьми, не крича. Так тихо, что от этого еще страшнее. Потому что такая тишина оставляет за собой пустоту.       Вася замирает на минуту. Ему не сразу удается осознать произошедшее. Он ведь и в мыслях не мог допустить, что Женю может такое обидеть. Что Жене, в конце концов, тоже бывает больно. Что не только на его, Васиных, чувствах, сошелся клином мир.       Шакулин винит себя и скорее бросается к двери, чтобы догнать и объяснить. Чтобы пообещать, что никогда больше не допустит таких мыслей, пусть и говорил, что не будет давать обещаний. Сейчас это было необходимо им обоим.       Вылетев в коридор, Вася чувствует, как его прошибает током. Пальцы подрагивают, и он не может сделать ни шага дальше. Женя стоит в объятиях Саши, уткнувшись ему в плечо, пока тот водит рукой по его спине. — Что он тебе наговорил? — негромко произносит Ваш, крепче сжимая Калинкина в своих объятиях.       Женя качает головой. Он не хочет говорить об этом, и Саша понимает. Саша чувствует, что Калинкин с Шакулиным — самые крепко связанные между собой люди из всех, кого он знал. Поэтому любое неосторожно сказанное другим слово впечатывалось во второго раскаленным железом, оставаясь клеймом. Несмываемой болью.       Ваш замечает Васю и кидает на него осуждающий взгляд, не переставая успокаивать Женю. Шакулин чувствует, как тошнота подступает к горлу. Он отступает назад и скрывается в комнате, больше не в силах смотреть на парней. Боясь, что эта картинка отпечатается в его сознании навсегда. Какой же ты глупый, Вася.       Шакулин ведет себя крайне рассеянно, снимаясь в отрывке с Гришечкиной. Он слишком тих, и мысли его, очевидно, заняты другим. Большая часть материала, наверняка, не войдет в видео. Жени в комнате нет, но зато на диване развалился Ваш, подогревая в Васе невыносимое чувство собственной отвратительности. Наконец, кто-то озвучивает предложение продолжить съемки завтра. Вася сдержанно кивает и буквально метеором покидает студию.       Жени нет ни у входа, где они всегда курят, ни в других кабинетах. В конце концов, Вася натыкается на Брагину и едва ли не сшибает ее с ног, а затем крепко сжимает ее плечи. — Ты не видела Калинкина? — Он уехал полчаса назад домой, — испуганно лепечет девушка, осматривая растрепанного и испуганного Шакулина. — Все хорошо?       Вася не удосуживается ответить. Он вызывает такси и нервно вертит мобильный в руках, мысленно проклиная питерское дорожное движение. Ему не хочется даже думать о том, каково сейчас Жене наедине с его мыслями. Хочется скорее домой, извиниться, обнять, прижать и вплавиться в другого человека, чтобы никогда больше не расставаться. Никогда больше не смотреть в спину уходящего Калинкина.       Вася добирается до дома лишь через полчаса, и от волнения ему едва удается открыть дверь подъезда. Дрожащими руками он не с первого раза попадает ключами в замочную скважину, и все время торопит себя, не зная, почему так боится не успеть. — Жень! — Вася буквально вваливается в квартиру, которая встречает его давящей тишиной. Не разуваясь, Шакулин осматривает все комнаты, убеждаясь, что дома Калинкина нет.       Рыкнув, Вася бьет кулаком в стену, надеясь, что саднящая боль в костяшках позволит ослабить тревогу и вину хоть ненамного. Не помогает. Как же глупо.       Промахиваясь по кнопкам, Вася находит телефон Жени и набирает. Недоступен. Он пробует снова и снова, понимая, что это просто нелепо, что Калинкин не хочет его слышать. Но ему нужна хотя бы небольшая надежда. Нужно верить, что это все дурной сон, что Женя не оставил его один на один с гнусным чувством ненависти к себе.       Вася курит одну за другой, а телефон Калинкина продолжает молчать. Шакулин понимает, что ненавидит эту квартиру. Она удушающе тесная и неказистая, когда в ней нет Жени, украшающего собой любое помещение. Вася влезает в шкаф, доставая оттуда свитер Калинкина, забираясь в него и вдыхая знакомый запах, который сейчас болезненно саднил легкие. Но это разбавляло его тягостное одиночество.       Время переваливает за одиннадцать. Шакулин успел докурить пачку, обзвонить всех, кого знал, в поисках Жени. Он резко и грубо отвечал на волнение Димы и Гришечкиной. Позвонить Вашу смелости ему просто не хватило. Он не знал, боялся ли того, что Калинкина там нет, или же того, что он там, с ним.       Вася обхватывает голову руками, пытаясь прогнать из головы картинку Жени и Саши. Вспоминает слова Калинкина, и снова рассыпается на куски. Верь ему, придурок. Он ненавидит себя за то, что может так подло видеть что-то неискреннее в чистейшей любви Калинкина. Но не видеть не может. На этом он и сгорит однажды. На своем собственничестве. Наконец-то ты признал это. Звук сообщения выдергивает его из пучины мыслей, заставляя вздрогнуть. Димка: У Саши его тоже нет. Мне стоит обзванивать ментовки? Вася: Нет, все ок, спасибо.       Шакулин не может сдержать вздоха облегчения, и ему кажется, что он себе этого никогда не простит. Потому что нельзя радоваться, когда Жени нет. Когда Женя где-то там, вдали от него. Даже если при этом он вдали и от Ваша.       Проходит не больше получаса, и Вася уже одевается, чтобы идти искать Калинкина, когда слышит поворот ключа в замке. Шакулин отбрасывает куртку и несется к двери, и Женя не успевает переступить порог, как оказывается в крепких до хруста ребер объятиях парня. — Прости, пожалуйста, — шепчет Вася, крепко стискивая Калинкина.       Женя несколько секунд стоит, опешив и не решаясь ответить, но затем его руки обвивают Васину шею, и он утыкается носом ему в макушку. — Все в порядке, — бормочет он, вдыхая родной запах. — Я только твой. — Мой, — шепчет Вася, судорожно вздыхая.       Но знает, что не сможет выбросить из головы руки Саши, скользящие по спине Жени.