I see you in my sleep

      Васе с детства твердили, что он — хороший мальчик. Еще чаще ему твердили, что Бог все видит. И что если Шакулин перестанет быть хорошим, Он его всенепременно покарает.       И Вася был хорошим. Идеальным до зубовного скрежета. Собственного скрежета.       Религиозность его семьи пронизывала всю его жизнь назойливым напоминанием. Но вера его матери не была маяком, спасающим в тяжелые времена. Она была тем, что заставляло Васю бояться. По-настоящему. Шакулин был пропитан ужасом перед адом. А потому ужасом перед самим собой и собственными желаниями.       Полина ворвалась в его жизнь отчаянным грехом. Искусанными губами, беспокойными ночами, жаркой фантазией и лучшим, что было на тот момент в его жизни. Пониманием.       Влюбленность приходит не сразу. Но когда приходит — бьет без промаха. И без жалости. И Вася предпочел бы умереть, чем полюбить. Но жизнь выбора не оставила.       Полина тоже не выбирала, Вася это понимал. Хотел любить ее лишь как сестру, но не мог. Затем захотел ненавидеть (так ведь всегда проще?), но все еще не мог. Против себя не попрешь. Против правды и против любви — не попрешь. Будь ты трижды упертым. Будь ты трижды напуган адом.       После все, как по накатанной. Полина была смелее. Всегда первая и бесстрашная. Всегда надежная опора вечно сомневающегося Васи. Им 16, но уже — первый поцелуй. В одной постели, в темноте, под одеялом. Они оставались друг у друга ночевать с самого детства, но только теперь смогли.       И Шакулин понял, что пути назад больше нет. Знал, что это ему вернется. Думал, после смерти. Но вернулось раньше.       Вернулось кошмарами. Картинами ада. Картинами пыток. Картинами бесконечной боли.       Спасибо, мам, за неизгладимый след.       Он знал, что Бог накажет. Не знал, что накажет сам себя.       Полина никуда не исчезла. Полина отравляла каждую мысль, Полина была необходимостью и желанием, контролировать которое не был способен ни сам Вася, ни вера, ни мораль.       Девушка стала ближе. Девушка стала его. Тогда он думал — навсегда.       И кошмары стали невыносимыми. Дьявол рисовался в них не чертом с рогами. Дьявол рисовался ею. Рисовался страстью. И в своих снах Вася бесконечно горел. И готов был гореть.       Остановились они у самого обрыва. Полина была готова рассказать всем, а Шакулин не хотел терять семью. Терять себя. Не был готов отдать последнее, даже ради нее.       Сбежал позорно. Но лучше так, чем гореть не только в кошмарах, но наяву. Гореть стыдом и потерями.       Но ничего не проходит бесследно. Кошмары остались.       И Вася возненавидел Бога.       Но еще больше он возненавидел себя.       А потом появился Женя.       Луч в этом темном царстве. Солнечный мальчик.       Но все возвращается. Приходит время платить.              Он знал, что возвращаться домой прекрасно, но никогда не думал, что настолько.       Женя буквально душил его объятиями и топил в поцелуях. И Вася отзывался с полной отдачей. Ему казалось: если суждено умереть прямо сейчас, то он будет только счастлив. Потому что знал, что лучше, чем сейчас, ему уже никогда не будет.       Объятия Жени были пиком его жизни. Самым светлым моментом.       Калинкин же просто не мог оторваться от Васи. Ему никогда не будет достаточно. Им едва удается разнять поцелуй, и Шакулин поднимает на него глаза. И Женя чувствует, что гибнет. Его взгляд замирает на лице Васи, и ему мучительно тяжело оторваться, хочется впитывать и впитывать каждым миллиметром сетчатки любимый образ, каждую его эмоцию, чтобы навсегда запомнить все. Чтобы если когда-то снова, ни за что, им придется расстаться, его облик представал перед ним так ярко, словно он и впрямь стоял тут, рядом. Иначе, казалось, можно задохнуться, не имея возможности взглянуть в родные глаза.       Вася улыбается и переплетает их пальцы.       Смотри на меня так всегда.       Так, словно ничего прекраснее не видел.       Потому что я уж точно не видел.       Шакулин снова припадает к Жениным губам, и ему кажется, что прямо сейчас он пьянеет от их близости. Ему так нужно утопить все свое раскаяние в этом человеке, так нужно знать, что он поступает правильно.       Потому что без Жени он упадет на самое дно.       Калинкин перемещает руки на его бедра, и Вася рвано выдыхает в поцелуй.       — Ты представить не можешь, как я скучал, — шепчет Калинкин, и парень усмехается в ответ. Может. Еще как может.       Женя тянет его за руку, увлекая в сторону спальни, но не разрывая поцелуя. Потому что кажется, что если на секунду они потеряют контакт друг с другом, то снова окажутся в одиночестве. Снова посреди вечно догоняющих их призраков прошлого. Они нашли друг в друге спасение, и слишком страшно снова начать тонуть. Поэтому делят сбивчивое дыхание на двоих.       Они замирают посреди спальни, и Калинкин, тяжело дыша, всматривается в потемневшие глаза Васи. Представить себе не мог, что судьба столкнет их лбами. И так благодарен ей теперь, господи. Он спускается поцелуями на шею парня, и с губ того срывается тихий стон. И Калинкин слетает. Резкими движениями тянет наверх Васину футболку, следом тут же стягивая вещи с себя. Ему надо, надо чувствовать ярче и ближе. Он снова находит губы Васи, и в этот раз они целуются куда отчаяннее, резче, горячее. Шакулин больше не хочет контролировать себя, пошло стонет в родные губы и чувствует, как нарастает возбуждение. Женя нужен до одури. Женя — зависимость.       Калинкин осторожно надавливает на грудь парня, заставляя его опуститься на кровать, а следом наваливается сверху, продолжая оставлять мокрую дорожку поцелуев на шее, ключицах, груди. Он знает, что Вася ужасно боится близости, но не может больше сдерживать себя. Не под эти сладкие стоны, не вдыхая болезненно знакомый запах. Он чувствует жар Васиной кожи и уверен: он сейчас горит точно так же. Снаружи и внутри.       Не дай мне погаснуть.       Женя отчаянно обожает парня. Скользит руками по его телу, очерчивая бока, желая оставить свой отпечаток на его коже. Чтобы не только знать, но и видеть — его. Только его. Он слегка прикусывает чувствительную кожу на ключице, и Шакулин стонет, выгибаясь. Красивый до сведенных скул.       — Жень, — рвано бормочет он, зарываясь ладонью в волосы парня. — Я хочу тебя. Прямо сейчас.       Калинкин шумно выдыхает. Так хотел Васю, боже, так давно и так сильно. И не мог перейти границу, пока тот сам не попросит. Потому что никогда не позволит себе ранить парня. И при этом всегда будет оставаться его самым уязвимым местом. Его любимой болью.       Сознание молчит, чувства перешибают. Женя снова находит Васины губы, скользит по ним влажным поцелуем, очерчивает языком верхнюю губу и чувствует, как тело под ним дрожит от возбуждения. Васе страшно, но Васе так хочется. И Васю — хочется. Калинкин — это вечное с головой да в омут, и он оставляет несколько алых засосов       — Чудовище, я пиздец как хочу тебя.       В ответ на эту фразу Васины руки скользят вниз, оглаживая пах, и Женя не может сдержать приглушенного стона. Он осторожно перехватывает руки парня, заглядывая в глаза. Почему с тобой так невыносимо тяжело себя сдерживать?       — Но в твой первый раз лучше не переходить некоторые границы.       Шакулину очень хочется уцепиться за слово твой, но весь воздух из легких, как и мысли из головы, вышибает, стоит Жене спуститься поцелуями вниз, к груди, скользнуть языком по животу, останавливаясь у полоски волос, теряющейся в ткани джинсов. Касания Калинкина горячие, касания — топливо, заставляют Васю таять в его руках, позволять ему все, что только вздумается. Учащенное дыхание жадно впитывается в стены спальни. Шакулин выгибается навстречу ласкам, прося, требуя большего.       Посмотри, как ты нужен мне.       До последнего своего рубежа.       Калинкин рваными движениями расстегивает ширинку Васиных джинсов, стягивая их, параллельно целуя внутреннюю сторону бедер парня. Шакулин стонет сипло, громко, пальцами зарываясь в непослушные волосы Калинкина, слегка стискивая. Женя усмехается, неторопливо разматывая веревки на своих домашних штанах. Проси.       — Блять, быстрее, прошу, — буквально выстанывает Вася, — я не могу больше.       Калинкин стягивает с себя белье и снова тянется к губам парня, коротко простонав, когда его член соприкасается с тканью Васиных боксеров. Поцелуй выходит чересчур напористым, буквально обжигающим, и Женя ощущает себя абсолютно по-хозяйски в этой ситуации. Ему нравится вырывать стоны из груди Шакулина, который сейчас сходил с ума от нетерпения. Я хочу видеть тебя, когда слетят последние тормоза.       Тонкие пальцы проскальзывают под резинку боксеров, аккуратно обхватывая возбужденный член. Жене не хочется торопиться, но одно это касание замирает на Васиных губах самым пошлым звуком, который он когда-либо издавал. Калинкин действовал хлеще любого наркотика. Его запах, его руки и дыхание заполняли все пространство вокруг, и Шакулин инстинктивно подался бедрами вперед, в невольной просьбе большего. Мало маломало, как же, блять, тебя всегда мало.       Женя перехватывает его стон при новом движении легким поцелуем, одновременно трепещущим и душащим. Калинкин постепенно наращивает темп, позволяя Васиным несдержанным стонам кружить ему голову. Шакулин настолько податлив, настолько отчаян в своих проявлениях любви, что невозможно тянет заставить его изгибаться, умолять и кричать. Но Женя осторожен. Женя любит.       Движения все лихорадочнее, и Вася утыкается лбом в плечо парня, закусывая губу и стараясь сдерживать рвущиеся наружу пошлые стоны. Выходит из рук вон плохо. И при очередном размашистом движении, когда Женя ладонью проходится от основания до головки, с губ Шакулина скрывается даже не стон, скорее, скулеж, и он впивается поцелуем в шею парня, оставляя на тонкой чувствительной коже алые цветы засосов. Пиздец.       — Сука, какой же ты горячий, — шепчет Калинкин, нависая сверху и находя любимые губы.       Васю действительно хотелось пиздецки. Вася неумелый, но в своей страсти желающий дойти до самой сути, не просто переступая границы, но вовсе их стирая. Двигаясь наугад, хаотично, рваными вздохами.       Ярче и острее.       Я хочу тебя ярче и острее.       Шакулин тянется к возбужденному органу Жени, но тот перехватывает его руку с легким смешком.       — Сегодня балом правлю я.       Вася возмущенно выдыхает, но когда чувствует, как Женя обхватывает рукой оба члена, не может думать больше ни о чем. Калинкина хочется впитывать каждой частичкой своего тела. Он ловит его полувздозхи полустоны, и чувствует, как они горящим клеймом выжигаются в сознании, чтобы никогда больше не исчезнуть из его памяти. Ты всегда на периферии моего сознания. Маяк.       Страсть, желание пробирают до костей. Дрожью, отчаянием, заставляя осколками лечь к чужим ногам. Собери меня и разбей снова. Снова и снова.       Женя ни на секунду не прекращает движения, они перерастают в один сплошной хаос, в эмоцию, в вечность. Тянущую, сжигающую, разрушающую и рождающую по новой. Яркими вспышками. Какофонией пошлых всхлипываний, мольбы, рваного дыхания и стонов.       Вася чувствует, что дыхания уже не хватает. Легкие не наполняются воздухом, они заходятся в порыве вобрать в себя больше, чем могут. И сам Шакулин в этот момент чувствует больше, чем способен человек. Господи, как хорошо. Как же я тебя люблю.       Сердце — одно большое еще, сознание тонет в звездах, и сам Вася — тонет, тонет, тонет. Женя наугад находит его губы, искусанные, пухлые, требующие. Впивается поцелуем, потому что знает, еще немного, и держать себя он уже не сможет. Губы напротив раскрываются в ответ, жадно отзываясь.       — Вась, ты просто пиздец.       Шакулин глотает последние слова, а затем чувствует, как в нем в секунду рождается и умирает целая Вселенная. Блять. Нечто. Сладкая нега разливается в теле, и он почти не замечает того, как следом кончает Женя, пачкая его живот, простыни. Зато отчетливо чувствует последний его поцелуй. Потому что он — несмываемый отпечаток жара, желания и погибели на его губах.       Калинкин отстраняется, падая на постель. Ему не хочется приходить в себя. Ему надо всегда чувствовать это люблю и всегда буду. Это почему с тобой так, как ни с кем другим. Отчаянное я ничего без тебя рядом.       — Я так тебя… — Вася задыхается, все еще пытаясь собрать в кучу собственные мысли. — Блять, невыносимо. До краев.       Женя перекатывается на бок, с трудом заставляя расслабленное тело двигаться, и осторожно скользит губами по чужой шее, оставляя на них острый вкус пота и дома.       И я тебя.                     Теплое утро встречает его Жениными объятиями. Жениными дрожащими ресницами и его улыбкой чему-то во сне. Вася улыбается следом и оставляет невесомый поцелуй на кончике носа парня. Ему хотелось бы просыпаться так всегда. Страх, что однажды Калинкин исчезнет из его жизни, не отпускает. Потому что Вася точно знает, что никогда и ни с кем ему не будет так. Так болезненно чудесно. Так невозможно по-домашнему. Женя щурится, но не просыпается, и Шакулин осторожно выпутывается из его объятий, направляясь в ванную.       События прошлой ночи вкрадчиво впутываются в сознание, пока Вася стоит под теплыми струями душа. Улыбка невольно трогает его губы. Женя весь — мимолетный, страстный, не подчиняющийся никаким правилам и не вписывающийся ни в какие рамки. Васе это нравится. Нравится не думать и просто тонуть, пока в легких еще остается кислород. И ждет, когда воздуха не останется. Потому что однажды, очень скоро, он утонет. И тогда ничего не поможет. И он добровольно идет на дно.       Едва он оказывается за порогом ванной, тут же натыкается на парня. Сонного, потрепанного, домашнего до дрожащих коленей. Теплые руки обвивают его талию, и Вася позволяет своим губам соприкоснуться с розовыми, хранящими следы вчерашней ночи. Женя выдыхает ему в шею.       — Ненавижу просыпаться без тебя, — шепчет он, носом проводя от ложбинки над ключицами до подбородка.       — Я не виноват, что ты жуткая соня, — Вася тихо смеется, освобождая Калинкину путь в ванную.       Женя недовольно фыркает, скрываясь за дверью, и Шакулин качает головой. Невозможно. Невозможно привыкнуть к суматохе его будней. Привыкнуть к вечно теплому ощущению в груди. Отчаянно хочется касаться парня каждую секунду, потому что не отпускает ощущение, что время, отмеренное им друг для друга, незримо утекает. Потому Вася проскальзывает в комнату вслед за парнем, наблюдая, как тот умывается, и прислонившись спиной к холодному дереву двери.       Калинкин замечает его в отражении и улыбается. Вася делает пару шагов вперед, обхватывая парня руками. Ладони скользят по оголенному торсу, вверх, к груди, и Шакулин оставляет несколько невесомых поцелуев на загривке, куда дотянуться удобнее всего.       — Ты невероятно милый, когда сонный, — бормочет он, не отрывая губ от Жениной шеи.       Парень ежится в его руках, а затем разворачивается, находя своими губами чужие.       — Кто бы говорил.       Пару минут они не могут оторваться друг от друга. Вася растворяется и растворяется в другом человеке, и почти страшно от того, как в ком-то стороннем можно похоронить самого себя, спрятаться и укрыться.       — А теперь было бы неплохо пустить меня в душ и заварить мне чашку чая, — едва разборчиво шепчет Женя, разрывая поцелуй.       — Тепло, — шепчет Шакулин, прежде чем позволить себе отстраниться. — Как же с тобой тепло.                     Вася задумчиво крутит в пальцах пакет с чаем. Ягодный, Женин любимый. Ему кажется, что он до сих пор явственно ощущает ласки парня, явственно чувствует негу, разливающуюся во всех конечностях. И все же, горький привкус оседает на губах. Тяжёлые вопросы.       И когда Калинкин выходит на кухню, протирая полотенцем мокрые волосы, он застает Шакулина в странном оцепенении.       — Чудовище, ты разучился заваривать кофе?       Его смешок электрическим током проходит сквозь парня, заставляя очнуться и позволить безбрежной нежности расплескаться в глазах. Женя обхватывает его ладонь своей, помогая насыпать в кружку несколько ложек растворимого кофе. Чужие пальцы греют, чужие движения гармонируют с собственными, и Вася невольно задумывается, что они — почти единое целое. Такие разные, совершенно непохожие, но в симбиозе друг с другом — безошибочно сыгранная мелодия.       Калинкин оставляет поцелуй на виске парня и усаживается на табурет, поджимая ноги. Перед ним на стол тут же опускается кружка чая, над которым незаметными завитками вздымается пар. Он на секунду перехватывает руку Васи, переплетая их пальцы, и только получив в ответ успокаивающую улыбку, отпускает парня.       Вася усаживается рядом, в задумчивости закусывая губу. Очередные ненужные, но опаляющие сознание вопросы вертятся на языке, и он жалеет, что не умеет отпускать свои сомнения. Что до сих пор не научился молчать, когда это так нужно им обоим. Слишком много важного в его жизни сжирало молчание, и теперь ему хочется говорить о своей тревоге.       — Жень, хочу задать дурацкий, но очень важный вопрос.       Калинкин поднимает взгляд, натыкаясь на беспокойство зелёных глаз. Его любимых глаз. Чужое волнение, ещё невыраженное и неясное ему, волной окатывает и его.       — Что такое?       — Вчера… — Вася запинается, не зная, как следует говорить о том важном и неназвываемом. — В общем, ты обмолвился, что для тебя это не впервые. То есть… У тебя был парень, так?       Вася выпаливает последнюю фразу и утыкается взглядом в черноту утреннего кофе. Боится ответа, хотя страх здесь совершенно неуместен, но это чувство, судя по всему, несмываемой белизной въедается во все его мысли.       — Был.       Короткий простой ответ. Шакулин поднимает голову, но не встречает ответного жеста, не находит голубые глаза. Женя смотрит в сторону, поджимая губы. Вася невольно зеркально повторяет этот жест.       — Не хочешь об этом говорить.       Женя вздыхает, а затем переводит взгляд на парня, накрывая своей ладонью его, лежащую на столе.       — Это было довольно тяжёлое расставание. Я не хочу говорить об этом сейчас, но однажды, возможно, придет время, и я все тебе расскажу. Но сейчас я не хочу вмешивать своё прошлое в наше настоящее. Хорошо?       Пальцем Калинкин поглаживает тыльную сторону Васиной ладони, и этот жест приносит такое необходимое сейчас успокоение. Парень коротко кивает.       Женя прав.       Прошлое и так нагло врывалось в их жизни.       Образом девушки, застывшем в Васиных кошмарах.                     Их квартира снова наполняется шумом. Они так долго были закрыты от всех в своей тесной крепости чувств друг к другу, что решили, что время от времени стоит впускать в свою уютную обитель и других людей, чтобы не уйти с головой в то, что между ними, потеряв связь с реальностью.       И теперь кухня с трудом вмещала в себя всех, кто с удовольствием отозвался на предложение выпить в уютной обстановке. Вообще, не особо-то она и вмещала, так что Васе пришлось устроиться на кухонной тумбе, что, впрочем, его устраивало, ведь так удобнее было курить в вытяжку. Ногами он то и дело пихал Павлова, когда тот вставлял неуместные шутки, на что тот в ответ бормотал проклятия и упорно старался стащить Шакулина на пол. Саша с Гришечкиной уютно расположились у окна, на подоконнике которого мостился Женя, Большов недовольном бормотал, что его посадили на самый край, и он чувствует себя оторванным от общего веселья. И в тесной компании, родной, не впускающей лишних, было чертовски хорошо. Вася то и дело ловил взгляды Жени, в которых читался отчётливый восторг, и его самого переполняло счастье. Они так долго выстраивали свой круг, свои отношения, свои жизни, что теперь, лицезрея результат, кутались в ощущение комфорта и правильности.       — Я вообще протестую против пыток на нашем канале, — ворчит Ваш. — Ну ребят, ну так хорошо шли, на вопросы отвечаем, картинки всякие рассматриваем, ну можем же без боли, не будьте суками!       Женя смеется, и Вася вторит ему. Их смешки переплетаются в тонкий струящийся шелест.       — У нас все на добровольной основе, тебя никто не заставляет, — напоминает Калинкин.       — Ага, — недовольно хмурится Саша. — Сидите тут со своим Васей, придумываете хуй пойми что, и нас тащите.       Своим. Женя улыбается и ищет зеленые глаза напротив. Находя, позволяет себе слегка подмигнуть, искренне надеясь, что жест ускользнет от внимания других. Не хочется, очень не хочется, чтобы кто-то знал, кто-то осуждал, обсуждал, лез и шутил.       Вечер постепенно переставал быть томным, вторая бутылка коньяка, стоявшая в центре заставленного стола, подходила к концу, обсуждение перетекало в совсем неожиданные русла. В ход шло все — от политики до рассуждений о русском ютубе, ссоры зарождались и тут же гасли в самом зачатке. Большов почти выбыл из игры, а потому Женя поспешил вызвать ему такси, чтобы быть уверенным, что тот вообще сумеет добраться до дома в целости и сохранности. Попасть по кнопкам удается далеко не с первого раза, а его пьяный голос вызывает явное недовольство у диспетчера.       — Жень, — Павлов застает его в коридоре, как только Калинкин закрывает дверь за Большовым. Дима нетрезв едва ли не больше всех остальных, и он слегка покачивается, с трудом фокусируя взгляд на Калинкине. — Можно я у вас сегодня переночую?       — Да, конечно, для тебя у нас всегда есть место, — Калинкин хлопает его по плечу и дружески улыбается.       Никто из них почему-то ни на секунду не задумывается, что квартиру Жени они называют теперь уже их квартирой. Как Дима почему-то спрашивал разрешение не у него, а у них, как сам Калинкин соглашался от лица их обоих. Незаметно для всех ребята стали чем-то единым. Связанным не только общим бытом, но и большим, незаметной связью, вплетавшейся в их жизни.       Они возвращаются на кухню, Женя залезает на тумбу рядом с Васей, включая вытяжку и ловко выуживая из пачки сигарету. Он едва ощутимо проводит кончиками пальцев по Васиной ладони, оставляя за собой горящие следы своего присутствия, едва касание разрывается. Шакулин хочет коснуться ближе, дольше, но Калинкин взглядом указывает на друзей, сидящих за столом, и Вася недовольно хмурится, вызывая смешок парня.       Время переваливает далеко за полночь, беседа становится медленнее и тяжелее, слова льются лениво. Дима прислоняется спиной к Васе, Гришечкина носом утыкается в плечо Саши, а Женя находит лбом холод оконного стекла. Сон тихо витает над компанией, пока не решаясь атаковать.       Хмель тихо дурманит сознание, и Васе не удается остановить взгляд на чем-то одном, маленькая кухня кружится и отчего-то невыносимо тянется прислонить к чему-нибудь тяжелеющую голову. Он с трудом улавливает нить рассказа Гришечкиной о чем-то совсем незначимом. Вдруг телефон в кармане вибрирует, и Шакулин, с трудом отлипая от стены, достает мобильный. На экране высвечивается сообщение, и имя адресата буквально обжигает.       Полина: Я на Московском вокзале. Сюрприз.       Вася бессмысленно пялится в слова на экране, надеясь, что алкоголь подсовывает в сознании несуществующие вещи. Он открывается и закрывает рот, хватая воздух, чувствуя, как тело обдает жаром.       Ты не могла так поступить.       Не могла снова вторгнуться в мою жизнь, когда все наконец наладилось.       Мысли больно жалят. Воспоминания — еще больнее. Страх выжигает все остальные эмоции. Вася не может найти ответ, но ему и не приходится, потому что телефон загорается новым оповещением.       Полина: Забери меня. Гостиницу я уже забронировала.       Полина: Ты же не хочешь, чтобы я наведалась к вам в студию и рассказала все твоему возлюбленному? Так что лучше поторопись.       Вася сжимает зубы, злость хлещет в голову, и он рад, что все кругом слишком пьяны, чтобы заметить, как его потряхивает. Дьявольский образ Полины в его снах перестает быть таким уж безосновательным, и ему не верится, что девушка, которую он любил больше, чем могло себе позволить его детское, нетронутое болью сердце, была способна на такие действия.       Он с трудом попадает пальцами по кнопкам, ненавидя расплывающийся перед глазами экран, лихорадочно соображая, что он скажет Жене.       Вася: Жди, приеду.       Шакулин поднимает глаза на своего солнечного мальчика. Тот смеется над какой-то упущенной Васей шуткой, подрагивая плечами и забавно щурясь. Сердце щемит, и Вася думает, что готов идти на любые провокации девушки, лишь бы не навредить Жене. Слишком уязвимый при всей своей стремительности. Его внутренняя крепость падет зараз, если Шакулина не будет рядом.       Вася не успевает выпутаться из тесного комка мыслей, когда Калинкин переводит на него взгляд глаз, которые теперь приобрели оттенок морского штиля. Даже затянутые поволокой опьянения, они оставались такими же пронзительными.       — Жень, — произносит Вася, слыша собственный голос словно из-под толщи воды. — Полина решила сделать нам сюрприз, — он делает ударение на слове нам, ведь Гришечкина знакома с девушкой, и это может смягчить двойственность ситуации, хотя тревога и без того трогает взгляд Калинкина. — Приехала, просит встретить ее. Ничего, если я отлучусь?       Гришечкина заинтересованно поднимает голову, впиваясь внимательным взглядом в лицо Васи.       — Полина? Наливалкина?       Шакулин кивает, не сводя глаз с Жени. Оба не в силах разорвать зрительный контакт, выискивая друг в друге что-то, что позволит подавить зреющую панику.       — Тысячу лет ее не видела! Круто, надо обязательно будет встретиться всем вместе, — пьяно лепечет она, всплескивая руками. — Полина — наша подруга со школы, таааааакая классная, — бормочет девушка, почему-то исключительно Саше, упираясь руками ему в грудь.       — Так я поеду? — осторожно интересуется Шакулин. Он пытается дотянуться до Жениной ладони, чтобы касанием успокоить, дать понять, что все в порядке, но Калинкин одергивает руку, словно боясь обжечься.       — Не задерживайся только, — бормочет Женя, удивляясь, как хрипло звучит собственный голос. — Мы постараемся тебя дождаться.       Вася тяжело сглатывает, кидая последний взгляд на Калинкина, но тот уже смотрит в сторону, заводя разговор с Сашей. Руки Шакулина невольно сжимаются в кулаки, но он знает, что время теперь не на его стороне, и он не может позволить себе лишние эмоции. Потому кивает, вылетая с кухни, на ходу набирая номер такси.       Страх отрезвляет, и он летит по ступеням вниз, а в голове набатом лишь одно:       Питайся моей болью, но его жизнь испортить я тебе не позволю.