I see you in my sleep

      Женя остается один. В компании друзей, но все же один. Потому что без Васи он весь — выжженное поле. Шакулин — крайняя необходимость, единственное, что подпитывает неблагодатную почву. Но он ускользает. И не остается ничего.       Саша извиняется и нетвердой походкой направляется в ванную. Калинкин не замечает. Через несколько минут Гришечкина, уставившись на что-то в телефоне и ойкнув, также покидает кухню. Калинкин молчит.       Почему ты снова уходишь, ничего толком не объяснив?       Вася — сплошной побег. После поцелуя, после ссоры, после сцен ревности. Вечно утекающее между пальцев, и Женя не может больше собирать себя по частям, когда в очередной раз, без объяснений, без повода, без слов Шакулин исчезает. Заставляет содрать с себя кожу, стать оголенным проводом, коснись — тебе пиздец, а затем возвращается, усыпляя. Приручая.       Женя приходит в себя только после касания к собственному плечу. Поднимает взгляд и натыкается на хмурящегося Диму.       — Он скоро приедет, не стоит так переживать, — Павлов улыбается как-то устало, и Женя только сейчас замечает круги под его глазами.       Калинкин знает этот взгляд. Знает плещущееся отчаяние в глубине глаз, знает, как выглядит изнеможение и потерянность. И видит их на лице Димы так отчетливо, что у самого зубы сводит от невыраженной боли.       — Что у тебя случилось?       — Давай сначала о вас.       Нас.       Давай.       Мы то и дело рушимся, едва успев появиться.       — Нас с кем? — Женя кисло улыбается, в общем-то и не надеясь, что Диму удастся сбить с темы. Павлов всегда отличался настойчивостью.       — Жень, блять, я не глупый. Не маленький. Странно, что другие не видят, что между вами с Васей давно уже не дружба.       Калинкин прикрывает глаза. Верить, что никто не заметит, было глупо. Он с самого начала ждал, что однажды появится кто-то, кто, словно котенка, ткнет его в то, что вечно одолевающая нежность слишком видна чужому глазу. Но это, почему-то, раздражало. Это моя тайна. Моя любовь. Не лезьте в нее.       Она и без того запачкана.       — Что ты хочешь от меня услышать? — он поджимает губы, поднимая на Павлова глаза, отражающие грозовое небо. — Что я пиздец как его люблю? Что охуеть какой срок мы живем, спим и просыпаемся вместе? Что никого никогда так… Блять, что?! — Женя буквально выкрикивает последние слова, пряча лицо в ладонях.       Гдетыгдетыгдеты?       Я не доверяю этой суке.       Даже когда доверяю тебе.       Рука Павлова осторожно скользит по спине, а затем он притягивает к себе Калинкина, заключая в объятия. Женя утыкается лбом в его плечо, чувствуя, как он осыпается. На части. Собери меня. Вечный пластилин в Васиных руках.       — Я знаю, знаю. Все в порядке.       — Господи, почему он снова уходит?        Женя знает, что нужно держать эти слова в себе, нельзя вываливать это на других. Но остановить себя не может. Потому что он снова — оголенный нерв, он снова — ребенок, один на один со своей болью, с непониманием, с ненавистью к вечным тайнам. Словно ему снова пять, словно снова «дай взрослым самим разобраться».       — Я уже не могу, Дим, каждый раз глушить себя. Каждый раз бояться и теряться. Он мне нужен. Я не смогу. Не смогу без него. Я не знаю, блять, даже, кто эта девушка, к которой он срывается посреди ночи, — судорожный вздох, тонущий в объятиях Димы.       — Жень, послушай, — Павлов переходит на шепот, выдыхая в волосы Жени, баюкая его в своих руках. Калинкин отчаянно цепляется пальцами за ткань его футболки, словно это может удержать его от падения в пучину собственных сомнений. — Он придет и очень скоро. Я знаю, как выглядит загруженный Вася. Позволь ему разгрести свое дерьмо. Он старается для вас обоих.       «Дай взрослым самим разобраться». Только ему уже не пять.       — Его дерьмо — это и мое дерьмо. Я хочу делить с ним все.       — Дай ему время.       Калинкин рвано выдыхает, постепенно успокаиваясь в объятиях мужчины. Времявремявремя. Оно не наступает. Оно только уходит.       — Жень, а я с женой развожусь, — бормочет Дима и издает короткий смешок.       Холодной водой с головы до ног. Калинкин резко отстраняется. Павлов — блять, самый идеальный отец и муж на свете. Жене не верится.       — Что?       — Не хочу говорить «не сошлись характерами». Скорее ее заебало, что я слишком часто пью, а в оставшееся время работаю. А я не смог доказать, что это все ради них, — он качает головой. Едва ворочает языком, но рассказать кому-то нужно, потому что это давно выжигает изнутри. — Да я сам к концу ее монолога не был уверен, что это так. Мы скандалим последние два месяца. Никита бесконечно плачет. Я устал. Алена устала. Я не знаю, выход ли это. Но она предложила. Я попросил подумать. Моя семья распадается прямо на глазах, Жень.       Дима болезненно улыбается, глядя куда-то перед собой. Его взгляд отзывается в теле Калинкина судорожным вздрагиванием. Как ты носишь в себе эту сжирающую и безбрежную?       — Я теряю все, что имеет значение в моей жизни, но не могу это остановить. Не могу наступить на горло самому себе.       Женя вдруг понимает, почему Павлов не хочет сегодня ночевать дома. Почему боль так искажает его лицо. Он не может представить, каково это — смотреть, как рушится то, что ты годами строил и берег, и понимать, что виной — ты. Смотреть и ничего не делать. Смотреть и умирать без права на возрождение.       — Мне жаль, — это все, что может выговорить Калинкин, и ему хочется ударить самого себя.       Дима усмехается.       — Мне тоже.       — Вопрос неуместный, но почему ты не пытаешься ничего сделать, чтобы это остановить? Ты ведь любишь сына. И Алену тоже любишь, я знаю.       Дима проводит ладонью по глазам, а затем снова прикладывается к кружке. Женя все отчетливее понимает, что вопрос действительно был лишним. Но ответ на него почему-то жутко хотелось услышать. Еще сильнее он боялся его узнать. Он смотрел, как прямо на его глазах себя закапывал его лучший друг. Димка Павлов. Димка, который всегда умел поддержать, который всегда приходил на помощь и который понимал непозволительно больше всех остальных. Но самому себе помочь не мог. И никто не мог.       — Знаешь, — голос хриплый, пропитанный горечью и осознанной безнадегой, — мне кажется, своим присутствием в их жизнях я забираю у них счастье, которое они заслужили. Мне кажется, отбираю время, в которое Алена могла бы найти достойного человека, который бы ставил семью выше остального.       — Никите нужен отец.       — Именно. Отец, а не алкоголик, появляющийся и исчезающий, отдающий себя работе. От нелепых видео на ютуб до офисной. Весь в делах, не в семье.       — Дим… — Женя опускает руку на плечо мужчины, слегка сжимая. Слова застревают комом в горле. Слова обжигают внутренности похуже алкоголя, потому что Калинкин вдруг понимает.       Конечно, понимает, что значит мучиться мыслями о том, что любимому человеку кого-нибудь бы получше да поискреннее. Сам проходил. Сам уходил. Знает, почему Павлов все бросает. Потому что любит, вовсе не по противоположной причине.       — Думаю, мне уже хватит, — бормочет Дима, опуская стакан на стол. Поднимаясь со стула, он едва не падает, но Женя успевает подхватить его, позволяя опереться на себя.       Он доводит Павлова до зала, помогая опуститься на диван. Дима проваливается в сон почти сразу, и Калинкин с уже спящего мужчины стягивает вещи, плотно укрывая одеялом. Ненавидит свою беспомощность, когда чужая жизнь рушится. Но свою-то толком собрать не умеет, помочь Диме — тем более. Надеется, что все решится.       И знает, что ничего само собой не проходит. Ничего не становится вдруг в порядке.       Самое страшное — это когда твой мир и твоя жизнь оказываются не каменной крепостью, в которой можно скрыться, а шатким карточным домиком, который вдруг в одночасье сносит порывом ветра.       И строй не строй — это не кирпич. Бумага. Снесет снова и снова.       Чужая боль почти перешибает собственную, и несколько минут Женя сидит на постели возле Димы, пытаясь собрать себя по частям. Ему становится жутко от мысли, что когда-нибудь на этом месте может оказаться он. На месте того, кто потерял самое важное в жизни. Того, кто слишком много раз сделал неверный ход, осознав собственные ошибки слишком поздно. Калинкин вертит в руках телефон, надеясь, что с минуты на минуту он озарится оповещением от Васи. Но мобильный молчит, и Женя утыкается лицом в ладони.       Отпускать так просто. Мучиться после — невыносимо. Да и мог ли он позволить себе заставить Шакулина остаться? Ему ведь надо. У него ведь там Полина. Имя девушки — колюще-режущее в сознании. Он ничерта не знает о ней, а ненавидит уже до трясущихся рук. Знает — она семья. Он же Васе… Парень? Нелепость. Не в их мире, не в их время. Сколько это еще продлится? Год? 5 лет? Пока кто-то не наиграется? Пока Васю не доведут вопросами о жене и детях?       Семья будет семьей всегда. Кем будет Васе Женя через пару лет — неизвестно.       Поэтому он отпускает его этой ночью. Потому что у него нет никаких прав, не будет никогда.       Не хочет быть сварливой женушкой, не хочет досаждать. Потому отправляет короткое «Добрался? В порядке?» и убирает телефон дальше. Чтобы не мозолил глаза. В груди — тянущее чувство отчаяния. Хочется кричать Васе в лицо, что секретами и недомолвками он топит их, что заставляет Женю заходиться в припадке глупой детской ревности. Но вместо этого отправляет короткое «Скоро будешь?». И снова убирает телефон. Чтобы не ждать ответа. И его — не ждать.       Хочет наконец оказаться в собственной постели. Тихо открывает дверь спальни, щелкая выключателем, и застывает. Он ухватывает лишь секунду поцелуя, а затем Саша с Гришечкиной отскакивают друг от друга, впираясь в него шокированным взглядом.       Калинкина мутит. Слишком много для одного вечера. Он переводит взгляд с девушки на парня и ненавидит эту тишину. Ненавидит их тяжелое дыхание, смазанную помаду Гришечкиной, мятые простыни на их кровати. Но больше всего ненавидит Сашу.       — Вот как, — наконец выговаривает он, потому что не может, блять, больше молча принимать это.       Потому что ему нужны объяснения. Нужно, чтобы у Ваша нашлось хоть малейшее оправдание. Нужно, чтобы Гришечкина не смотрела виновато в пол. Он не может тащить на себе боль и тайны каждого. Ему бы свои унести.       — Говорить, что ты все не так понял, совсем будет тупо? — бормочет Саша, переводя на Калинкина буквально умоляющий взгляд. Женя знает, что он значит. Молчи.       Хорошие мальчики всегда молчат, не открывают рта, если не просят. Женя — хороший.       — Да, совсем. Могу поздравить наш канал с новым союзом? — Калинкин усмехается, все еще сверля взглядом Ваша, будто девушки в комнате не было вовсе.       От тебя — не ожидал.       — Васе только не говори, — шепчет Гришечкина, и Женя нервно дергает плечом при упоминании парня. Еще чего ему не хватало — вываливать на Шакулина такую информацию, когда парень и так ломится под весом разочарований, страхов и непонимания.       — Не скажу. Рад, конечно, что наш канал объединяет сердца, но, думаю, вам лучше переместиться в свои покои. Я спать собирался, — не хочет звучать настолько ядовито, но горькое «предатель» само оседает на языке при взгляде на Ваша.       Ухмылка, куда более разочарованная, чем ироничная, не сходит с его губ, пока он наблюдает, как смущенная Гришечкина поправляет одежду, зачем-то распрямляет постельное белье на кровати, а затем спешит к выходу. Саша подается следом за ней, но у самого выхода Женя хватает его за локоть, притягивая, но не отступая от стены. Шепчет ему на ухо:       — Случайно про Ульяну не забыл?       Но в ответ получает лишь молчание. Ваш выдергивает руку и выходит быстрее, чем Калинкин успевает сказать что-то еще. И понимает, что это к лучшему. Мама говорила: не лезь в чужие дела, себе дороже. Мама, конечно, не образец человеческой мудрости, но с этим советом не прогадала.       Через несколько минут хлопает входная дверь. У Жени нет сил сетовать на то, что ребята не нашли сил попрощаться. Алкоголь оседает сонливостью, беспокойство оседает бессонницей. Между этих двух огней Калинкин чувствует себя вполне знакомо. Знает, что сейчас ему нужно либо звонить Васе, либо допиться до беспамятства.       Разум говорит, что было бы неплохо поинтересоваться делами Шакулина. Сердце ничего не говорит, сердце — рваная рана, зашивать которую он устал, заливать — надоело. Но все же плетется на кухню за очередным бокалом виски. Потому что хочет стереть из головы образ парня, который на другом конце Питера встречает на вокзале девушку, а затем… А что затем, Женя, блять, понятия не имел.       Но эта ночь ледяными пальцами хватает за горло, не давая ему продохнуть.                     Вася мчит в такси, наблюдая, как за окном автомобиля проплывают огни города. В голове набатом — Женя. Его руки, его глаза, его голос. В который раз Шакулин оставляет его, в который раз страхи и прошлое заставляют пойти на самый низкий поступок, в очередной раз Вася идет у них на поводу, продолжая что-то скрывать, умалчивать, продолжая выжигать раскаленным в собственной памяти боль в голубых глазах.       Полина молчит, не отвечая на его сообщения о местонахождении. Вася впервые так боится другого человека. Не знает, чего ждать от девушки. Не знает, зачем она приехала. Точно уверен в одном: все ему вернется. Вернется вся та боль, которую он ей доставил. И его боль оправданием больше не будет.       Он ее замечает сразу: толпа у входа не так велика, а ее красное пальто в нем полыхающим пятном. Таким же, как вся она — в его жизни. Замечая его, выходящего из машины, девушка расплывается в улыбке. Не приветливой. Хищной.       Я так сильно тебя любила, что теперь ненавижу.       — Долго ты, — сладко проговаривает Полина, подлетая к нему и обнимая.       Вася в ответ не двигается, боится пошевелиться, ожидая следующего ее хода. Но отстраняется Полина с самым невинным видом, будто другой человек полчаса назад слал ему угрозы.       — У вас тут промозгло, жуть. Питер — тот еще капризный кавалер. Поможешь с чемоданами? — слова льются плавно, бойко, словно песня, которая должна ввести жертву в заблуждение.       Змея-искусительница.       — Где ты остановишься?       — У тебя конечно, — смеется Полина, глядя на Васю так, словно он сморозил глупость.       Шакулину тошно. Блевать тянет от этого тона, от собственной беспомощности перед этой девушкой, от того, как можно бояться той, которая некогда умела все твои страхи заглушить. Еще сызмала он позволил ей научиться им управлять, позволил влезть в подкорку, теперь горько расплачивался, но был бессилен.       — Ты сказала, что забронировала гостиницу, — пролепетал парень, подхватывая ручку чемодана и наблюдая, как Полина набирает номер такси.       — Твой дом — мой дом, не чужие ведь люди, Вась, — девушка улыбается и отходит в сторону, разговаривая с диспетчером.       Хочется домой. Остро хочется в Женины объятия, рыдая, словно на исповеди, выдать ему все. Рассказать, как ночами к нему приходит она, облаченная в срам и расплату, как он честно пытался скрыться, как Калинкин врос в него корнями, как Полина, подобно коррозии, железную хватку Жени, которой он держал Васю от падения, разъедала.       — Зачем ты приехала? — собственный голос чужой, слишком тихий. Смелее же. Не поддавайся.       — Фу, ты ужасно грубый, — Полина морщит нос, и на секунду во взгляде ее сквозят бесенята, но тут же пропадают, уступая место едва ли не детской наивности. — Во-первых, я скучала по этому городу. Есть в нем что-то, сам мне вечно твердил, когда собирался переезжать. Кроме того, и по тебе я скучала, и по Жене Гришечкиной.       — Ты думаешь, я поверю в это?       Полина фыркает, высматривая в телефоне нахождение машины. Васю скребет раздражение от этого шоу, от ее непонятных игр. С детства обожала все — от пряток до казаков-разбойников, теперь снова играла. Он — вечный участник ее забав.       — Верь, не верь — дело твое. Мне это, в целом, равнодушно, — она поднимает взгляд, внимательно всматриваясь в Васю. — Я бы и на съемки к вам заскочила, интересно все-таки.       — Ноги твоей там не будет, — буквально рычит он в лицо девушке, оказываясь к ней непозволительно близко.       Он не готов впустить эту бестию в свой мир. Сделает все, но не даст разрушить свой дом. До Жени ей не добраться, он костьми ляжет, но не допустит. Одну его семью она едва не разрушила, вторую — не позволит.       Девушка смеется, и этот звук проходит сквозь Васю электрическим разрядом, замирая в области живота, стягиваясь узлом. Потому что сейчас Полина пиздецки его пугает. Он понимает — не имеет над ней власти. Она над ним — да.       — Ты в этом проекте не один, думаю, Женя будет рада видеть меня на площадке. Старые знакомые, как никак.       — Да, даже почти подруги, пока она не увела меня, верно? — Вася щурится, зная, как эти слова повлияют на Полину.       Но видит не боль. Усмешку.       Ну же, сделай мне больно. И я стану злее. Как тебе такая игра?       — Бывает. Мы все взрослые люди, сходимся, расходимся. Машина подъехала. Пора домой, — она треплет Васю за щеку, тут же разворачиваясь и стремительно, буквально порхая, удаляясь на поиски автомобиля.       Щека горит. Срочно хочется в душ, смыть к черту с себя все ее касания и взгляды. Но он идет следом.       — Я дома не живу, так что ночуешь одна, — предупреждает он, залезая в машину.       — Оно и к лучшему. Ты так беспокойно спишь со своими кошмарами, мне бы только мешал.       Какая же ты, блять, милая и невинная, посмотрите.       Она застревает поперек горла. Он ненавидит ее, теперь точно знает. И все же еще больше боится. Вспоминает их последнюю встречу, где она — наивная, глупая, заглядывающая ему в глаза. Теперь же он почему-то гнется под ее взглядом. Не понимает, что изменилось. Но видит: в глазах — черти, сталь и пламя. Почти как во снах.       — Проведешь мне экскурсию на выходных?       — Найми гида.       — Я не люблю сторонних людей.       — Твои проблемы.       Полина закатывает глаза и утыкается в телефон. Остаток дороги они едут молча, и Васе дышать все труднее с каждой секундой. Женя — где-то там, наверняка, разбит, потерян и разочарован. Шакулин прикрывает глаза, ощущая, как свинцом на плечи опускается усталость. В темноте — Калинкин, звонко смеющийся, обнимающий так, что странно от того, что эти худощавые руки могут так стискивать, ласкающий так, что касания оставляют за собой горящие полосы.       — Тебе сообщение, — бормочет Полина, косясь на него.       — Что?       — Телефон светится. Написали.       Вася хватает телефон, утыкаясь в экран.       Женя: Добрался? В порядке?       Женя: Скоро будешь?       Женя: Ну и молчи блять. Мы же никто друг другу.       Женя: Сука.       Женя: Перестань молчать. Я с ума сойду.       Женя: Вернись. Пожалуйста. Ты мне нужен.       Женя: А Дима разводится. А мы не разводимся?       Женя: Ах да мы блять даже не женаты. Мы же вообще никто да?       Женя: Сука, будь здесь.       Шакулину хочется взвыть. Его солнечный мальчик там, один, гаснет и ждет, а он в очередной раз оставляет, вынуждая просить, бояться. И даже не удосуживается прочесть его сообщения. Вечное разочарование, Иуда, целующий и оставляющий.       Вася: Скоро буду. Прости, пожалуйста, я все объясню, как приеду.       Сообщение не доходит. Руки невольно сжимаются в кулаки, и парень просит водителя ехать быстрее, потому что звонить Жене при Полине — не хочется. Но волнение комом сворачивается внутри. Конечно, Калинкин наверняка сорвался, отключил телефон и завалился спать. Но Васе хотелось убедиться.       Ему хотелось верить самому себе. Хотелось верить, что он и в самом деле все объяснит. Слов не подобрать, но он жестами, слезами, судорожными всхлипами — объяснит. Лишь бы не рушилось снова. Лишь бы не оседал на губах привкус потери.       — Приехали.       Он буквально вылетает из машины, подхватывая вещи девушки. Ключи от собственной квартиры всегда в куртке, хотя и кажутся давно уже ненужными. Подъездную дверь — рывком, по ступеням — перепрыгивая через одну, в замочную скважину — трясущимися руками и не с первого раза.       — Дубликат ключей в спальне на тумбочке.       Вася оставляет вещи в коридоре, включая свет и пропуская девушку вперед. Как только Полина оказывается внутри, Шакулин выскакивает за дверь.       — Даже не поцелуешь на прощание? — вкрадчивый голос за спиной.       Прежде, чем захлопнуть дверь, он слышит жуткий смех, остающийся на коже мурашками.       По ступеням — перепрыгивая через одну, подъездную дверь — рывком, сигарету — трясущимися пальцами и не с первого раза. Знает, что вся эта блядская задуманная девушкой игра только начинается.       Номер он набирает не с первого раза, но на том конце провода слышит вполне ожидаемое «Абонент временно недоступен». Ругается сквозь зубы, зарываясь рукой в волосы и с силой сжимая.       Ты снова предан, оставлен и обманут мной.       Но я весь перед тобой распят.       Несколько капель, упавших на козырек подъезда, постепенно переросли в ливень, от которого Васе укрываться не хотелось. Он стоял посреди улицы — намокая, уже не сдерживая внутренней дрожи, порожденной страхом и отчаянием.       — «Помнишь, ты говорил, что не будет дождей?       А они все идут и идут».       Женин голос, как и воспоминание, врываются в мысли непрошено, отзываясь тупой болью в груди. Вася понимает, что обречен. Он не знает, как укрыть Калинкина от Полины, но, прежде всего, от самого себя. Решения нет, есть — острая головная боль, трясущиеся руки, зачем-то вводящие в поисковик строчки стихотворения, и тошнота, приправленная ощущением безысходности и не дающей вдохнуть ненависти к себе.       «А назавтра опять мне играть свою роль,       И смеяться опять невпопад.       Помнишь, ты говорил, что любовь — это боль?       Ты ошибся, любовь — это ад».