I see you in my sleep

      Боль растекается в конечностях. Плещется в груди, сжимает легкие, не давая продохнуть, оседает в дрожащих пальцах. Боль вплавляется в сознание. И отпускать не собирается.       Во второй раз за ночь Вася вскакивает в собственной постели, всматриваясь в непролазную тьму, стараясь отыскать в ней признаки чужого присутствия. И вновь обнаруживает себя в полном одиночестве, с трудом переводящим дыхание после кошмара.       Рука нашаривает мобильный, затерявшийся в полах одеяла, и он в очередной раз набирает знакомый номер, только чтобы снова услышать, что абонент все так же недоступен.       Теперь всегда недосягаем.       Устало трет ладонями лицо, но знает, что этой ночью больше не уснет. Сны — единственная возможность сбежать от давящей реальности, но и в них спокойствия он не находит. Заперт в клети собственных ошибок, предательств и обманов.       Совершенно, блять, один.       Ему кажется, что за прошедшую неделю он давно уже должен был сойти с ума, но отчего-то обнаруживает себя день за днем в светлом уме и памяти. Продолжает жить, даже когда кажется, что вот-вот захлебнется собственным отчаянием.       Неделю он безуспешно осаждает дверь теперь уже Жениной квартиры, неделю дверь, от которой у него когда-то был ключ, остается глухо запертой перед всеми его мольбами и извинениями. Неделю номер, который он набирает не глядя, почти не сознавая, молчит. Неделю Жени нет в его жизни, и этот срок кажется бесконечностью.       Бесконечностью, наполненной лишь ненавистью к себе и осознанием гнуснейшей ошибки своей жизни.       Полина — девочка умная. Девочка хитрая. Она собирает вещи и уезжает быстрее, чем он возвращается домой после долгой ночи безуспешных попыток отыскать Женю. Вася — мальчик глупый. Мальчик наивный. Он верит, что все решится. Что сможет искупить свой грех перед любимым человеком.       Но человека этого теперь нет.       Калинкин бесследно исчезает из его жизни, напоминая о себе лишь свитером, который Вася любил таскать до того, что в тот вечер в паб поехал в нем, да частые, но со временем редеющие, вопросы друзей о том, не выяснил ли он что-то о местонахождении парня.       Женю не может найти никто. Последним с ним говорила Полина, но ни один звонок ей так и не доходит. Она вдруг становится туманом: накрыла пеленой всю его жизнь, но коснуться, схватить — невозможно.       Стой и смотри, как оседает твоя ложь.       Вася больше не разговаривает. Первые двое суток сбивается с ног, пытаясь достучаться, поднимает на уши всех друзей и знакомых, а затем вдруг перестает существовать. Тоже умирает для всех: вечно запертая дверь, которую осаждает Павлов, неотвеченные сообщения в социальных сетях и пропущенные звонки, счет которым перешел за сотню.       Жизнь Шакулина теперь состоит из его постели и мобильного телефона, назойливо повторяющего одну и ту же фразу. Прерывается лишь на естественные потребности, да и при этом еда усваивается с трудом. Ест, потому что надо. Но то и дело тошнит, и он уже не справляется.       Просто нихуя не справляется без Жени рядом.       По прошествии недели боль сменилась пустотой. Пальцы, которые, казалось, давно уже должны были стереться, перестали набирать его номер. Вася почти перестал подниматься в постели. Свет в его квартире почти не загорался. Свет внутри потух еще раньше.       Потеря ныла под ребрами и концентрировалась комом в горле. Бессонница мигренью стискивала виски, и Вася потерял границы суток. Плотные шторы почти не пропускали света, и он с трудом представлял, что творилось за пределами квартиры.       Но его это и не интересовало. Во внешнем мире волновало одно: Женя ходит где-то там.       Волнение за Калинкина поднималось вверх тошнотой. Потому что никто, никто, блять, представления не имел даже жив ли он. Женя умело стер себя со всех карт, не стерев только из чужих воспоминаний, из чужих сердец.       Если ты хотел забрать всего себя, то почему не забрал эту боль?       Вася понимал, что жизнь свою он неконтролируемыми темпами проебывал. Но мотивации найти не мог. Потому что без Жени жизнь была лишь жалким подобием. Смехотворной пародией, тратить на которую сил не хотелось.       Потому что до Жени его не было. И после Жени его нет.       Действительная его жизнь, в полном смысле этого слова, заключалась лишь в тот короткий период, когда Калинкин был рядом. Полная, яркая, счастливая и такая… такая, блять, в конечном итоге мимолетная — жизнь.       Шакулин криво усмехается, думая, какая же все-таки судьба — изощренная сука. Дает так много, чтобы в итоге отнять еще больше. Показывает, как хорошо бывает с кем-то, а затем роняет с обрыва на острые скалы, показывая, как хуево без.       Но сложнее всего было осознавать, что виной всему был он сам.       Васе хотелось смыть с себя это чувство. Оно зудило под кожей, и Шакулин расчесывал ее, оставляя красные следы, оставляя неглубокие царапины. Но чувство это проникало все глубже, и щипцами теперь не вытащишь.       Потому что он даже права не имеет на спокойное существование. Потому что стирает, безбожно разрушает сразу несколько жизней.       В какой-то момент Шакулин осознал, что дальше ему — некуда. Жени нет. И он не представлял, как сможет сделать хоть шаг на своем пути без него. Потому что Калинкин был конечной, был высшим моментом его жизни. Был тем, что должно было остаться навсегда и освещать весь дальнейший путь.       Но теперь Вася в непроглядной тьме. И идти Васе — некуда.       Пустота и отчаяние наполняли пространство, и парень ими буквально захлебывался. Ни одного вздоха не мог сделать, не вдохнув при этом бессилие. Давился одиночеством.       А в голове — нестихающие яркие картинки воспоминаний.       Под их колыбель он снова проваливается сон. От их обжигающей боли он снова проснется через несколько часов.              Дима Павлов — идеальный друг. Дима Павлов — идеальный семьянин. Дима Павлов — счастлив. Когда-то.       Теперь Дима Павлов — изломанная марионетка, за нити которой все продолжают дергать разрушительные привычки, уничижающие качества. В марионетках нет жизни. И силы воли в них тоже нет. И в этом плане мужчина, пожалуй, на эту роль годился безоговорочно.       Не смог уберечь семью. Не смог уберечь брак. Не смог уберечь двух лучший друзей. Теперь ему казалось, что он не мог совершенно ничего. Казалось, вселенная откровенно насмехается над его попытками что-то исправить, потому что с каждым выстраданным шагом вперед его тут же отбрасывает назад на два.       — Доброе утро, — тихий голос вырывает его из раздумий, и на пороге кухни появляется Женя. Растрепанная, в растянутой футболке, все еще потирающая глаза в попытке стереть с них последние остатки сна.       Она Диму приютила без вопросов. Женя Алену знает, Женя Никитку нянчила. Ей объяснения мужчины не нужны были, она уже была в этой истории по уши. И потому пустила. И потому дала остаться и отказывалась так просто отпустить. Потому что Димку надо латать. Потому что Димка иначе сам себя изгложет.       А она мужчину любит. Искренне, как старшего брата. Потому что Павлов всегда умел залечивать чужие раны. Потому что если бы не он, то Калинкин бы давно уже был мертв. Если бы не он, то Брагина лежала бы в земле рядом с ним. Дима вытащил их из жуткого дерьма. А теперь тонул в нем, и Женя смотреть не могла.       — Ты опять не спал ничерта? — она недовольно хмурится, и ставит греться чайник, открывая дверь холодильника, удивляясь, что в это утро Павлов не пытается отвоевать у нее право приготовить завтрак.       Дима трет глаза, упираясь нечитаемым взглядом в стену напротив. А когда последний раз хоть кто-то из них спал нормально?       — Опять обзванивал больницы, — мужчина вздыхает. — Глухо.       Девушка пододвигает к нему нож, доску и овощи, и сердце ее болезненно сжимается, когда она встречается взглядом с мужчиной. Потому что в них плещется такая усталость, что прямо сейчас разрыдаться у Димы в объятиях хочется. Дать понять, что знает, каково ему. Но Жене надо быть сильной. Жене надо сильной быть за всех, потому что остальные уже давно разбились на мелкие осколки, которые Брагина собирала бережно.       — Это же хорошо, Дим, — она опускает руку на плечо мужчины, слегка сжимая. — Значит, живой. Ты ведь знаешь Женю, пока найтись не захочет, можешь расшибиться, но не достанешь.       — В том и дело, что я его знаю, — у мужчины голос хриплый, надрывный. Он вскидывает голову, поднимая глаза и встречаясь ими с девушкой. И у него в них — такое горькое отчаяние, боже, что зубы сводит. — Я помню, как все едва не закончилось в тот раз, Жень. Я еле успел. В следующий раз могу не успеть.       Дима качает головой, пряча лицо в ладони и прогоняя назойливые образы. Брагина едва может продохнуть, вспоминая события тех дней. Тот Женя до сих пор жутью оседает на ее коже. Тот изломанный, отчаянный Дима в больничном коридоре… перед ней.       И это пиздец как пугает.       — Послушай, это все в прошлом. Женя не такой глупый, чтобы повторять старые ошибки, — девушка отворачивается к плите, чтобы Дима не прочел на ее лице, что она сама-то своим словам не верит. Что она тоже вот-вот от беспокойства раскрошится изнутри.       Но особенно не хочет показывать, как до сих пор гложет вина. Потому что вся эта история, вся эта хуйня, чуть не сгубившая Калинкина, началась с нее.       И закончилась благодаря ей.       Потому что это ее дрожащие пальцы смогли отыскать в списке контактов номер Димы, несмотря на то что экран плыл перед глазами, и она сама хреново разбиралась, что происходит.       Это она вопила в трубку, срывая голос, умоляя скорее приехать.       И это ее почему-то никто никогда не винил. Это ее все еще сбивчиво благодарили каждый раз, когда по-пьяни вспоминали эту историю. Это ее все еще звали ангелом.       И Женя продолжала светить. Потому что однажды накрыла их такой ебаной тьмой, что теперь за всю жизнь не расхлебает. Поэтому с головой уходит в готовку, чтобы не сорваться снова, чтобы не броситься вновь в извинениях рассыпаться.       Дима этого не любит. Она этого не умеет.       На какое-то время в кухне повисает тишина, разбавляемая лишь мерным шипением сковороды, на которой Женя помешивает куриную грудку, и постукиванием ножа по деревянной доске. Наконец, они сваливают все это в одну тарелку, и девушка берется за соус.       — Ты ведь знаешь, что было между ним и Васей? — долетают ей в спину слова мужчины.       Женя нервно дергает плечом. Такое нельзя не заметить. Такие чувства в стену впечатывают, до того ярко люди светятся под их влиянием.       — Я ведь не слепая, — тихо произносит она, не оборачиваясь.       Дима кивает. Слепыми в этой ситуации казались лишь Ваш с Гришечкиной, которые даже теперь, даже когда пришла пора сходить с ума от волнения, едва ли интересовались тем, как продвигаются поиски Калинкина. Павлов не осуждал. Павлов и их видел насквозь.       И молчал. Потому что знал, какую тайну носит в себе Саша. Оставлял ее на его совести, мешать не хотел. Устал ворошить чужие скелеты в шкафах, когда свои уже едва умещались.       Брагина опускает чашку с салатом на стол, раскладывая еду по тарелкам. Дима разливает по кружкам чай, чувствуя, как трудно дается каждое движение. Усталость пожирала его с головой. И он больше не мог ей сопротивляться.       У меня больше ни на что нет сил.       Я распадаюсь, никто не соберет.       Женя смотрит на него с тревогой. Девушке помочь ему так хочется, но не знает как. Еще помнит глаза Алены, наполненные слезами. Дрожью отзываются Никиткины вопросы о том, когда папа придет домой.       Ни Алена, ни Женя не могут подобрать слов, чтобы объяснить, что папа теперь домой вряд ли придет. Что он весь — в алкоголе, в чужих проблемах, в работе. В чем угодно, но не в семье.       Женя Диму любит. Женя Диму ни в чем не винит. Но Алена с Никитой болезненной раной на сердце, и Брагиной так хочется собрать их всех воедино, хочется снова смотреть на их семью и жмуриться от того, насколько складно, слаженно они вместе смотрятся.       Не хочет больше видеть Павлова таким.       — Дим, — она не поднимает глаз, нервно постукивая пальцами по кружке, — ты Алене звонил?       Мужина прикрывает веки, а под ними снова замирает образ жены. Почти уже бывшей. Саднящей болью в мыслях — сын.       — Звонил, — шепчет он, боясь, что голос предательски подведет. — Предложила завтра встретиться. Обсудить как следует.       Мужчине до жути хочется улыбнуться, хочется греть в себе мысль, что это его шанс все вернуть. Но невозможно. Димку мутит от мысли, что где-то там ходит Женя Калинкин, возможно, лелея мысль наложить на себя руки. Димке опять важнее — не семья.       Он себя за это не простит. Но по-другому он и не может.       — Все может решиться, — бормочет Женя, накрывая ладонь мужчины своей.       Павлов от этого касания вздрагивает и все же заставляет себя улыбнуться. Ради девушки. Потому что ей тоже нужно во что-то верить.       — Надеюсь, — произносит мужчина, тут же осторожно свою ладонь высвобождая и принимаясь за завтрак.       Опять лжет. Потому что ни на что уже не надеется.       Дима жену любит, любит и сынишку, до одури просто. Но ему с ними тесно. Он поздно осознает, что для семейного счастья совсем не создан. Осознает тогда, когда уже крепко увяз в быте, в браке, в отцовстве, в конце концов.       Алена это подмечает еще позднее. Когда понимает, осыпается сразу, да так, что никогда уже обратно не соберешь. Лихорадочно пытается собрать воедино остатки семейного очага, старается удержать, терпит многое, слишком многое.       Пока не понимает, что хранить уже нечего.       Диме всегда нужно будет куда-то нестись. У Павлова тормоза не работают ни в каком их виде, он так и будет срываться выпить с друзьями, так и будет искать заблудшего где-то по-пьяни Калинкина, так и будет взахлеб рассказывать ей о новом видео на канале, забывая поинтересоваться ее делами. Отмахиваясь от сынишки, который хочет поиграть с отцом.       Дима всегда чем-то горит. Только вот не семьей.       Павлов Алену любит. И Никитку любит, конечно, просто обожает. Но ему все кажется, что он еще успеет нагнать, успеет все ему объяснить, успеет жену до одури нацеловать. Но сейчас ему нужно — работать, нужно ловить волну, раскрываться, снова и снова бросаться в поток жизни.       Он не замечает, как за этим теряет семью. Не замечает, что время для воспитания Никитки он бездарно проебывает. Не замечает, как на глазах чахнет жена. Дима вообще ничего не замечает, у него глаза горят, он слепнет от тысячи раскрывающихся перед ним возможностей.       И не замечает одну, что навсегда для него закрывается.       Не замечает, что семьи у него уже нет.       Постепенно подходит к концу их завтрак, и Диме хотелось бы сослаться на какие-то дела, сбежать, наконец, скрыться от Жениных внимательных глаз, потому что Брагина все-все понимала, а Павлову, чтобы его жалели, не хотелось.       Но дел у него не было, Жене ли не знать. Сейчас все его внимание сосредоточено на Калинкине, и помощь ему отчаянно нужна. Потому что сам он уже не выплывет. Потому что весь Питер вдоль и поперек изъездил, заглядывал во все места, которые могли парня привлечь, да только ни следа.       — Ты с Васей когда последний раз нормально говорил? — осторожно интересуется девушка, опуская посуду в раковину и включая воду не сильно, боясь хоть слово мужчины упустить.       — Нормально? Примерно никогда, — Павлов усмехается, пытаясь отшутиться, но выходит откровенно паршиво. Женя тоже улыбается уголками губ, да только облегчения это нихуя не приносит. — Два дня назад приезжал, снова в дверь долбился — ничего. Продукты оставил на пороге, предупредил его. Поблагодарил на следующий день, — Димка сокрушенно качает головой, мерно помешивая кофе. Спать ему сейчас противопоказано — кошмары до костей изъедят. — Спасибо, хоть вообще питается и изредка отвечает. Так мы знаем, что он, по крайней мере, живой.       Брагина вздрагивает. Крепко жмурится, чтобы мыслям — не пробиться. Ей страшно, пиздец как страшно, она едва удерживает намыленную кружку в руках. Потому что, черт возьми, да. Калинкин мог быть сейчас мертв.       Ей верить не хотелось, думать не хотелось, но когда вообще ее желания значение имели?       — Нам только ждать остается, — тихо произносит девушка, вытирая ладони кухонным полотенцем.       Дима молчит. Потому что ожидание — худшее наказание для каждого из них.              Ночь мерной поступью шагает по комнате, отбрасывая на стены чудаковатые тени, заставляя кого-то содрогаться во сне, кого-то — греться в блаженном забытье. Жене Брагиной она не дарит ни того, ни другого: девушка мечется по постели, утопая в собственном кошмаре, но ни шанса у нее нет из него выбраться.       Время — смоль, обжигающая кончики пальцев, тягучая, черная, от нее не отмыться. Оно всех их утягивает в собственную пучину, превращая день в добрую насыщенную неделю. Потому что нервы — ни к черту, потому что Женя — хуй пойми где, потому что все они — тонут.       На часах — пять утра, когда трель телефона врывается в комнату мерзким звуком, не несущим с собой ничего утешающего. Потому что просто так в пять утра не звонят. Потому что в пять утра — только беды. Потому что у них сплошь и рядом — беды, а они их плодят и плодят, не замечая этого.       Павлов размыкает глаза мигом, садясь в постели. Жене от сна очнуться удается не сразу, но она успевает как раз тогда, когда Дима звонок принимает. Мужчина с трудом врывается в реальность, но сердце его тут же в пятки уходит, потому что на той стороне звонка — горечь.       На той стороне — Калинкин.       — Дим, походу, в этот раз ты не успеешь, — хриплый смешок в телефон, а затем на той стороне затихают, инородным звуком — блюющий Женя.       — Калинкин, блять, где ты? — нервно выдыхает в трубку мужчина.       Пальцы дрожат, и мобильный едва не вылетает из рук. Дыхание сбивается тут же, и Павлов ловит в темноте взволнованный взгляд Брагиной.       Только не снова, блять, пожалуйста.       Не заставляй меня опять переживать этот кошмар.       — Прикинь, это, видимо, мой конец, — Женя языком едва ворочает, и Дима чувствует, как слезы жгут глаза, как волнение выжигает изнутри. — Тупо так, — Калинкин снова пытается рассмеяться, и Павлова холодом обдает, который еще острее на фоне недавнего пожара. — История, блять, циклична, — шепчет Женя.       Фоном снова — рвотные позывы, а затем звонок слетает.       Павлов еще с пару секунд пытается докричаться до собеседника, отчаянно выдыхая знакомое имя, но его уже не слышит. Димку самого сейчас вот-вот на изнанку вывернет, пальцами по кнопкам не попадает.       Брагина опускает руку на его плечо, и мужчина вздрагивает.       Она уже все знает.       Оба с постели вскакивают, дергано натягивают на себя первое, что под руку попадается. Дима буквально рычит от злости, ища ключи от машины, когда находит, из квартиры вылетает вихрем.       Лишь бы успеть.       Лишь бы снова удача — лицом к ним.       Хотя удача — это вообще нихуя не про них.       — Надо набрать Васю, — бормочет Женя, наблюдая, как Павлов не с первого раза заводит машину.       Ей дышать — нечем. Моргать боится, потому что в голове — Женя. Женя, распластавшийся на грязном полу очередного клуба, в который их заносит бессонная ночь. Женя — отчаянный наркоман, топящий свою боль так, что вспышки под веками. Женя — побег из реальности.       Она подобное снова не переживет, но судьба выбора не оставляет.       Калинкин прав: история циклична. Прошлое их не оставит никогда, на пятки будет наступать до самой смерти.       И сейчас прошлое их душит, острыми когтями терзает под ребрами.       — Времени нет, — шипит Павлов.       — Надо вызвать скорую, пока едем, они могут успеть помочь, — тараторит девушка, опуская руку в карман.       Дима тут же ее за локоть тянет, мешая достать телефон.       — Ты ебнутая? Что врачам скажешь? Второй передоз у парня? И потом по наркодиспансерам таскаться? — у мужчины не голос — сплошное отчаяние, звуки все рычащие, нервные. — Я наберу Сережу. Молись, чтобы он сегодня на смене был.       Дорога — наизусть. Потому что такое из памяти не стирается вообще. Ни алкоголем, ни тупыми шутками над произошедшем, ни временем.       Диме с трудом удается и за дорогой следить, и набирать номер. Пальцы не слушаются — дрожь во всем теле.       Я тебя не потеряю.       Мы тебя не потеряем.       — Сереж? — Дима почти облегченно вздыхает, когда гудки сменяются на недовольный мужской голос.       Вести одной рукой удается с трудом, и они едва не влетают в дорожный знак. Девушка тихо вскрикивает, но Павлов и не слышит, потому что сердце бьется так громко, что хуй что этот звук перебьет. Разве что голос на том проводе.       — Прошу, скажи, что ты сейчас в больнице, — и в голосе его действительно — мольба. Рвущая струны самой стойкой души.       — Работаю, да, — тихо отвечает голос, и волнение врачу скрыть не удается, не помогают и годы работы. Павлов просто так не звонит. — Что случилось?       — У Жени походу опять передоз, — крепко сжав зубы, бормочет Дима.       До клуба — пара перекрестков, но ему все кажется, что даже так — не успеют.       Что в этот раз Женю он найдет уже не без сознания.       Что в это раз Женю он найдет уже не живым.       — Сука, — шипят на конце провода. — Бегом вези его ко мне.       Палов сбрасывает звонок, едва вписываясь в поворот и швыряя телефон между сидений. Брагина молчит.       Ее мир сейчас сужается до боли знакомого туалета ебаного питерского клуба. Клуба, в который она когда-то по глупости Калинкина притащила. Клуба, в котором Калинкина едва не потеряла.       А сейчас она даже не рядом.       Слез уже не сдерживает, но еще пытается не отдаться в цепкие лапы истерики. Дима бормочет под нос крепкие ругательства, а девушка двинуться не может.       Так страшно ей не было никогда. Даже в тот блядский раз.       Машину бросают посреди дороги, потому что сейчас их вообще не ебут ни штрафы, ни недовольные водители. У обоих набатом — Калинкин.       Не ломающийся до последнего, но если уж пускающийся в тяжкие — так в самый пиздец.       Находят его в туалете. Женю едва узнать — осунувшееся лицо, кровоподтеки, засаленные волосы, мятые вещи. Брагина с трудом сдерживает рвотный позыв, оказываясь снова в этом месте.       Это — ее личный Ад на земле.       Хлесткие Димины удары по щекам не имеют никакого действия, и Женя вздрагивает от истошного крика мужчины. Она уже не держится — рыдает в голос, умоляет Калинкина подать хоть признаки жизни.       Ее не слышат.       Ее, блять, возможно, вообще никогда уже не услышат.       Ей мерзко. Мерзко от валяющегося рядом с Женей шприца, от посетителей клуба, которые даже не обратили внимания на то, что в нескольких метрах от них умирал человек.       Но прежде всего мерзко от самой себя.       Это она его во все это втянула еще тогда.       Помогает Павлову дотащить пацана до машины, а сама едва дорогу видит — слезы глаза застилают.       Дима снова за руль, а она с Калинкиным — на заднем.       Вопит так, что уши закладывает, и Павлов с каждой новой ее мольбой все крепче жмурится. Ему надо успеть. Ему нельзя сейчас слабости поддаваться.       Иначе все они погибнут.       Потому что эта их ебаная трагедия. Их вина. Их Калинкин.       Калинкин, который, возможно, глаз больше не откроет.                     Больничный коридор давит стерильностью. Мерное гудение ламп вызывает пиздецкую мигрень, и Павлов трет пальцами виски. Третья кружка кофе за последние полчаса не приносит ни капли бодрости. Любимый напиток вообще вдруг становится противным и безвкусным.       Сидящая рядом Брагина все не может перестать плакать. Постыдно прячет лицо в ладонях, знает, что это она должна была держать все под контролем, это ей виднее, как поступать с теми, у кого ебаный передоз.       Но не когда это Женька. Ее, блин, Женька.       Диме кажется, что Сереже он и без того должен был по гроб. Теперь они связаны еще крепче, и он, может, в Бога нихуя не верит, но вот в своего друга — еще как.       Он вытащил Женю с того света однажды, и Павлову хочется надеяться, что свой подвиг врач повторит еще раз.       Когда его угрюмая фигура появляется в проеме, Дима чувствует, как сердце пропускает удар. Да блять, оно, видимо, вообще отказывается работать, как и чертовы легкие.       — Живой, — выдыхает мужчина, качая головой.       Брагина судорожно вздыхает, тут же бросаясь к Сереже в объятия. Мужчина от такого натиска оторопел, но быстро нашел в себе силы.       Ему с родственниками тех, кто на грани, не впервой.       Он прижимает девушку ближе, поглаживая по спине.       — Нам всем пиздец как повезло этой ночью.