I see you in my sleep

      Я в этих коридорах каждый раз теряю себя.       Женя греет озябшие пальцы о стаканчик горячего кофе из автомата. Ей ничего не остается, кроме как искать спасения в этом напитке — ей ни сегодня, ни в ближайшие несколько дней не уснуть. Калинкин в себя еще не пришел, и девушку изнутри сжирала тревога, хотя Сережа и убеждал ее, что беспокоиться больше не о чем, и худшее позади.       Брагина знала, что худшее позади никогда не остается. Оно всегда нагоняет и за руки тянет обратно в пучину.       Иначе как еще объяснить, что она вновь, заплаканная и отчаянная, в больничном коридоре сторожит Женин сон, сгибаясь под чувством груза вины.       Привет, родное.       — Тебе бы поспать, — врач находит ее все там же, на стульях напротив палаты Калинкина.       Девушка словами благодарности выразить не может. Если бы не мужчина, их бы с Димой давно отсюда спровадили, но благодаря Сереже позволили остаться. Попов вселял спокойствие одним своим присутствием, но все же Жениных сомнений разрешить не мог, как бы ему ни хотелось.       — Уснешь тут, — Брагина горько усмехается и качает головой, — мне в ближайшую неделю от кошмаров не отделаться.       — Если хочешь, достану снотворные, — мужчина опускается на стул рядом с девушкой, устало потирая глаза.       — Обойдусь, — Женя внимательно смотрит на Сережу, который хмурится, прикрыв глаза. Ей трудно и представить, сколько в себе носит этот человек, второй раз Калинкина с того света достающий. — Сам не особо свежо выглядишь, — слабо улыбнувшись, девушка легонько пихает мужчину плечом.       Ей ответом служит измученная улыбка. У Брагиной мурашки по телу от мысли, что сама она так же изломанно сейчас выглядит.       — Да не впервой. Это моя работа как никак.       — Скажем, быть с Женей рядом в тяжелые моменты — тоже моя работа, — тихо произносит девушка, обняв колени и сделав глоток. Кофе обжигает горло, но все же не способно хоть на толику ослабить внутренний холод.       Брагиной страшно, пиздец как страшно. И стыдно, конечно, Женька всего этого не заслужил. Сущий ребенок ведь еще, да только лежит теперь, избитый, под капельницей, полный пожирающих изнутри демонов.       Попов в неуверенности кусает губу, и Женя видит, что ему отчаянно хочется что-то сказать, но слов нужных не находится.       — В тот раз вас ведь вместе привезли, — на выдохе выговаривает мужчина, тут же отводя взгляд.       Девушка вздрагивает, отчаянно пытаясь выгнать из-под век пугающие картинки. Снова и снова повторяет в голове, что такого не случится больше. Да только ведь случилось, блять. Без нее в этот раз, но все же снова полетело в самое пекло.       Ее ошибки ее будут догонять до последнего дня, с кривой ухмылкой отыгрываясь не на ней, но на самых близких.       Так ведь больнее.       — Женя, Женечка, милая, сделай что-нибудь, мне так хуево! БЛЯТЬ, БРАГИНА!       Девушка резко вдыхает и распахивает глаза, с трудом фокусируясь на обеспокоенном лице Сережи.       — Женя во все это дерьмо из-за меня ввязался, — бормочет она, опуская голову на плечо мужчины. Попов слегка вздрагивает, но Брагина этого не замечает. Оно и к лучшему, на ней и так забот по макушку. — Я принимать начала раньше, чем он, и по глупости его со своей компанией познакомила. Калинкин — человек влюбчивый, но неразборчивый до жути. А в Вадима не влюбиться трудно, — Женя качает головой.       Теплые уверенные руки приобнимают ее за плечи, и девушка отзывается на жест, прижимаясь ближе. Ей поддержка сейчас как воздух необходима, потому что она сильная до последнего, но и ей свойственно ломаться.       Есть груз, который не способен нести и самый стойкий человек.       — У них все быстро завертелось, и Женька за Вадимом в самый омут полез, так что подсел быстро и крепко. Я тогда должна была понять, должна была все это прекратить, но сама в наркоте была по уши, нихуя не замечала, как мой лучший друг себя губит, — судорожный вздох. Слезы некстати жгут глаза, и девушка пытается как можно незаметнее их смахнуть. Поделом. Ты этого заслужила. — Но Вадик, как оказалось, вовсе Женю не любил. Нет, в каком-то смысле, наверное, Калинкин ему нужен был, но чувства были явно неравные. И он ушел. Бросил Женю, а я узнала не сразу. И Калинкина понесло. Дозы все больше, он совершенно не спал, вечно таскал меня из клуба в клуб, а я бросать его не хотела.       — Жень, я обещаю, я скоро брошу, но сегодня, пожалуйста, побудь со мной. Прошу, в последний раз. Я нихуя не вывожу без него.       — Не хочу про тот день, — Брагина жмурится, и теплая ладонь Сережи находит ее холодную руку, крепко сжимая. — Я просто вовремя поняла, что Женя хуево реагирует на мои слова. А потом он стал умолять ему помочь, и я не знала, что делать, — слезы стекают по щекам, и Попов аккуратно смахивает одну из них с щеки девушки, — поэтому позвонила Диме. Я сама слабо соображала, но Павлов приехал быстро. А дальше ты знаешь.       Сережа знал. Сережа помнил дикие глаза девушки, ее крики и судорожные попытки привести Калинкина в чувство. Помнил бессознательное тело, за которое Брагина цеплялась, отхаркиваясь мольбами. Помнил Диму, который выглядел так, будто секунда отделяла его от потери самого важного в его жизни.       — Но вы оба перестали принимать, — тихо произнес мужчина. — Даже несмотря на то, что я не стал о вас сообщать.       Девушка коротко кивнула.       — И спасибо за это. После того случая мы оба поняли, что снова это повториться не может. Женя не сразу, но стал восстанавливаться. А через месяц мы узнали, что Вадим покончил с собой. Повесился в собственной квартире, без записок и никому ничего не сказав. Это было логическим завершением этой истории.       Женя осторожно выпуталась из мужских объятий, снова возвращая в руки стаканчик. Сказать ей больше было нечего, да и не очень-то хотелось. Переживать каждый раз заново прежнюю боль — высшая степень садизма, ей не присущего.       — И все же Женя снова здесь, — произнес Сережа, заставив девушку на секунду замереть.       — Снова неаккуратная влюбленность, — кончиками губ улыбается девушка, плотнее накидывая на плечи белый халат и отпивая уже остывший кофе. — Пойду поищу Диму, он что-то задержался. Спасибо, что выслушал, Сереж, — Брагина слегка кивает мужчине, а затем уходит прочь в противоположную сторону, не замечая, как Попов прячет лицо в ладони, стараясь унять кишащие в голове мысли.       Я ведь не первый раз вижу, как ты ломаешься, девочка.              Димке от больниц тошно, он их вообще-то с детства не переносит. Всегда ногами и руками судорожно по полу стучал, лишь бы к врачам не тащили, но мама была непреклонна. Тогда, будучи совсем малышом, он и помыслить не мог, что когда-то больница станет реальным средоточием его кошмаров.       Что когда-то палаты будут прятать в себе его лучшего друга, балансирующего на самой грани.       Чувство близкой потери — жгущее и знакомое, такое, черт возьми, ненавистное. Зудящее где-то в груди, хуй выгонишь, как бы ни хотелось.       Он тысячи раз мечтал никогда не встречать Калинкина, никогда не знать этой боли, никогда не сходить с ума от беспокойства, жить спокойную семейную жизнь. И тысячи раз понимал, что тогда бы не смог. Не был бы собой, счастья бы не знал.       Для него счастье означало нечто иное, нежели для всех его ровесников. Не уют и семейный очаг, но вечная гонка за новым. Женя всегда вдыхал силы, был путеводным огнем. И Калинкин, как никто, заслужил того, чтобы Павлов у его постели не спал ночами.       Мобильный в кармане звонит, заставляя вздрогнуть, и мужчина едва не роняет сигарету. Павлов вздыхает судорожно, крепче хватая пальцами необходимый источник никотина, краем глаза замечая, как из больничных дверей выходит Брагина. Ей он лишь коротко кивает, проводя по экрану, принимая звонок. Имя жены выжигается на сетчатке глаз, и он уже знает, какой разговор им предстоит.       — Дим, привет. Ты же помнишь про сегодняшнюю встречу? — голос Алены спокойный, но мужчина знает, каких сил женщине стоит сдерживать себя, оставаться непреклонной перед хлещущим в лицо ветром невзгод.       — Да, помню, но… — мужчина откидывает в сторону окурок, потирая глаза, пытаясь найти наименее ранящие слова. Только правда в том, что Алену он давно уже поломал настолько, что никогда обратно не соберешь. — Женя попал в больницу. Опять передоз. Я должен быть с ним, понимаешь? Не могу приехать.       Не понимает.       Ну, конечно, блять, не понимает и не должна. Не должна искать оправданий тому, что человек, дававший клятвы в ЗАГСе, сейчас нагло на них плюет. Что этот человек забывает о собственной семье, о сыне, которого еще несколько месяцев назад качал на руках, утверждая, что никого счастливее его нет в целом свете.       Они ничего ему не должна, потому что он сам на свой долг клал всерьез и давно.       Прежде, чем мужчина успевает ответить что-то еще, из рук его телефон выхватывает Женя, тут же прикладывая трубку к уху.       — Ален, не слушай его. Не надо. Я поговорю с ним, он приедет. Слышишь? Приедет… — голос дрожит так, что еще немного — и сорвется.       Дима с силой сжимает ее запястье, заставляя девушку тихо вскрикнуть. Он вырывает мобильный из ладони, нажимая на сброс вызова, не отпуская Брагину, которая вот-вот взвоет от отчаяния. Он сближает их лица так, что горячее его дыхание отпечатывается на губах девушки.       — Ты что, блять, делаешь? В своем уме? — Он кричит, держит ее крепко, тисками сжимая тонкую кисть, и девушка смотрит на него глазами, наполняющимися слезами.       — Я тебе не позволю семью потерять, Павлов! Ты должен быть там, с ней, с Никитой, блять, быть должен! — Из груди вырываются хриплые вскрики, ударяет его в плечо, нет ни сил, ни желания больше притворяться, словно она на его стороне. Словно ей все равно, что он себя метр за метром глубже в землю закапывает.       — Ты что, не понимаешь, — он шипит, шипит, стиснув зубы, обжигая взглядом, оставляя на ее лице горячие отпечатки злости и отчаяния, — что я не могу его бросить?! Что, если бы я не успел?! Мне нужно знать, что он в безопасности. Иначе я жить не смогу.       Он ее все еще держит, и глаза Жени лихорадочно бегают по лицу Димы. Замирают, натыкаясь на его взгляд, и девушка мигом ошпаривается, едва не отскакивая. Видит, теперь видит.       Тебя тоже вина гложет, не меньше моего.       Девушка обессилено закрывает веки, а затем позволяет рыданиям вырваться наружу, утыкаясь мужчине в грудь.       Не спасет. Она его не спасет.       Никого из них.       Слезы заливают футболку мужчины, и он позволяет Жене колотить кулачками ему в грудь, сыпля проклятия. Девушка имеет право злиться на него, он знает, знает, что предал ее надежды, ее веру в призрачную, но все же сказку. В хорошие концовки.       Он прижимает девчонку крепче, сковывая действия, но стремясь успокоить. Женька, его маленькая, светлая Женька окончательно доломалась. И он сыплется вместе с ней, но сделать ничего не может. Только водит руками по спине, вслушиваясь в глухие рыдания. В несдерживаемую истерику. Он Брагину любит, но помочь ей не может.       Не может помочь девочке, у которой сердце болит за всех.              Сережа находит их в коридоре: Женя, опустив голову на плечо Димы, прикрыла глаза, мерно качая ногой и обняв собственные плечи. Павлов осторожно перебирал ее волосы, сверля взглядом стену напротив. Атмосфера отчаяния сделала воздух вокруг них плотным, таким, что невольно натыкаешься на несуществующую стену, и себя перебороть приходится, чтобы к мужчине с девчонкой приблизиться.       Попову, кажется, не впервой с человеческим горем сталкиваться, но с этими двоими ему сложно как никогда. Тут личное. Под ребрами ноющее.       Он прочищает горло, заставляя ребят вздрогнуть и синхронно обернуться в его сторону. Надежда и страх перемешиваются в обращенных на него взглядах. Опасная смесь. Убийственная.       — Он проснулся, — мужчина вскидывает руки в останавливающем жесте, стоит Диме с Женей сорваться со своих мест и едва ли не бегом кинуться в сторону палаты. — Тише. И спокойно идите за мной. Сейчас не время для посещений, поэтому давайте без резких телодвижений. Я и так ради вас всеми правилами поступился.              Смотреть на Калинкина невыносимо, и Жене стыдно, что она отводит взгляд. В парне она видит средоточие всех своих ошибок, а потому избегает в глаза смотреть. Слов не подобрать, она лишь судорожно сжимает его ладонь, припав головой к груди. Женя гладит ее по волосам в успокаивающем жесте, и девушка понимает, что это ему сейчас поддержка нужнее, но совладать с собой не может.       Калинкин — ее расплата за все грехи.       Дима пододвигает к постели друга стул, в сотый раз мысленно благодаря Сережу за то, что для Жени нашлась палата без соседей. Не хотелось бы, чтобы этот интимный момент застал кто-либо еще. Это трагедия лишь их троицы. Трагедия, набившая оскомину, слепящая, отнимающая все силы.       — Как ты себя чувствуешь? — негромко спрашивает мужчина, осматривая кровоподтеки на лице и оголенной груди парня, стараясь не выдавать собственного сожаления.       Женя этого не любит, а Женю сейчас разочаровывать ни к чему. Он и без того весь — оголенный провод, сквозящий горечью.       Будь собой прежним, пожалуйста.       Я не могу вновь смотреть, как ты гаснешь.       — Не впервой, — Калинкин горько усмехается, чувствуя, как девушка вздрагивает от его слов, — так что в порядке. Жить буду.       Не будет. С тех пор, как он теряет Васю, Женя вообще забывает, каково себя живым чувствовать. Его изнутри раздирает на мелкие куски, сердце обливается потерей, а виски обжигает предательство.       Он старается, он так, блять, старается заглушить свои эмоции всем, чем только может. После того случая клянется себе никогда не прикасаться к наркоте, но готов пойти поперек всех своих принципов, лишь бы хоть в чем-то утопить боль.       А она все никак не топится. Она жжет грудную клетку, заставляя умирать от желания разорвать ее тонкими пальцами, вытащив к чертям ноющее сердце.       Женя умоляет его либо замолкнуть, либо вовсе перестать качать кровь.       Потому что не может так больше.       Ты оставил свой след на каждом моем миллиметре.       Не сотрешь, не сведешь, не выжжешь.       — Почему не позвонил раньше? Мы даже не знали, жив ли ты, Жень, — Павлов не злится. Павлов смертельно устал и смотрит на Женю теперь с такой с пустотой во взгляде, что Калинкин ежится.       — Мои проблемы — это мои проблемы, Дим, — тихо произносит парень, позволяя Брагиной наконец оторваться от него, но не выпуская ее ладони из своей. — Кроме того, я не хотел снова тянуть вас в это дерьмо. Вы и так им нахлебались, — он сочувственно смотрит на девушку, слегка сжимая ее пальцы. Светлая прядь выбивается, спадая на лицо, и Калинкин осторожно убирает ее Жене за ухо.       Он никогда не сможет отплатить ей, им обоим, за все то, что они сделали для него.       И они меньше, чем кто-либо, заслужили ту боль, что осадком ложится на их профиле.       — Не буду даже спорить, хотя ты и знаешь, что друзья на это и нужны, — бормочет мужчина, а после прячет лицо в ладони. Не показывать эмоции.       Хотя куда там, блять. По ним и так все видно. Поломанные и собранные из ярких осколков. Никогда уже не будут целостными. Никогда больше.              Они проводят остаток ночи и утро у его постели. Тихо разговаривают о дальнейших действиях, о произошедшем, полностью погруженные в себя. Больничная палата впитала в себя тоску и тихо ею душила своих гостей.       Женя потух. Брагина с Павловым это видят, но лишь поджимают губы, стараясь долго не задерживаться на нем взглядом.       Потому что это бьет под дых.       Потому что недоглядели.       Калинкин долго не может решиться на чертовски важный вопрос. Не может снова позволить с губ сорваться имени, которое на них же оседает ядом, отравляя все его существо. Которое заставляет обнимать худые колени в попытке спрятаться, несмотря на ноющую боль в ребрах.       Ему хочется ненавидеть Васю, но себя он обмануть не может.       Он его все еще любит. И ничего не заставит его перестать это чувствовать. Потому что весь он — Васин. Отдал ему себя до последнего рубежа, и это, увы, оказалось нелепо предано. Но забрать себя обратно, собрать себя обратно, он уже не может.       Слишком поздно.       Отпусти меня. Исчезни из меня. Я не могу так больше, слышишь?       — Дим, — наконец решается Женя, и хрипотца в голосе с головой его выдает.       Мужчина вскидывает голову, с трудом борясь с одолевающей сонливостью. Парень ловит себя на мысли, что пора бы придумать способ спровадить этих двоих, иначе они тут с ним загнутся.       — Где Шакулин? — не может позволить себе ничего, громче шепота. Голосовые связки некстати подводят, и Калинкин старается имя произнести как можно быстрее, чтобы оно не успело осесть на языке, чтобы не вспоминать его вкус.       Чтобы не вспоминать его.       Кого ты обманываешь? Ты не забывал ни на секунду.       — У себя дома. Не выходит из квартиры две недели, — Дима качает головой, поднимая взгляд на девушку, которая лишь обеспокоенно косится на Калинкина, жадно впитывая каждую его реакцию, чтобы в этот раз вовремя помочь, вовремя поддержать и не дать упасть на самое дно. — Я ему еще не говорил.       Женя облегченно вздыхает, хотя ему нихуя не легче. Но он хочет поступить правильно. Хочет сделать, как нужно, потому что иначе — сгорят они все. Уже тихо тлеют, и он не хочет распалять костер, который их сгубит.       — И не надо. Не пускай его сюда. Ни в коем случае, — смотрит серьезно. Прямо в глаза. Чтобы Павлов знал, что он настроен твердо.       А внутри весь крошится, крошится, крошится.       — Жень, не говори глупостей, вам надо…       Калинкин договорить не дает. Он не хочет слышать других.       — Если он сюда придет… — срывается, боясь моргать, потому что под закрытыми веками — Васин образ, — Если я его хоть на секунду увижу, то прощу, — и в глазах у него такое отчаяние, что Дима вздрагивает, невольно подаваясь вперед в неосознанной попытке укрыть парня от беды. — А он моего прощения не заслужил.       Павлов тяжело дышит, вглядываясь в лицо парня, и Женя старается сохранять спокойствие, хотя от него далек.       Или слишком близок. Слишком близок к мертвенной пустоте, отдаться полностью которой не дают сидящие по обе стороны его постели близкие люди.       Наконец, Дима кивает. И знает, что в эту самую секунду Калинкину нагло лжет.       Потому что никто, кроме Васи, Женю не спасет.       Потому что без Васи Жени нет.       — Но я в любом случае уже позвонил Ульяне.       Калинкин поднимает удивленный взгляд, но затем позволяет в нем разлиться благодарности. Дима знает его непозволительно хорошо. Слишком правильные шаги предпринимает к тому, чтобы Женю хоть немного вернуть к жизни.       — Спасибо, — в который раз за последние несколько часов произносит парень, зная, что никогда не будет достаточно. — И простите.       Спасибо, что вы рядом.       Простите, что это ничего не меняет.