Kiss or kiss

      — Ты как? — спрашивает парень и касается плеча шатенки. Нанами вздрагивает, поворачивается. Смотрит на губы, что расплылись в мягкой улыбке. Но девушке эта нежность показалась глупостью, поэтому она скидывает мужскую руку с плеча и просто хмурится. Но взгляда не отводит, все надеется уловить хоть какой-то намек на равнодушие, но видит лишь плещущие эмоции и искорки в его глазах. — Нанами, всё в порядке?       И снова его голос, что полон ноток волнения, тревоги… Она смотрит на него, вглядывается, все слова его мимо ушей пропускает. Да не знает, что ответить. Правду сказать, или солгать? Правду. Но не здесь и не сейчас, уж больно противно говорить и даже вспоминать об этом. Солгать? Поймет, что врет. Да и не умеет она врать. Да и он сам всё прекрасно знает. Просто промолчит, да посмотрит равнодушно. Так равнодушно, что ему станет не по себе. Пусть знает, что об это спрашивать нельзя, что это личное. Пусть прекращает играть героя, какие только в сказках существуют. Пусть не прикидывается идиотом.       — Не надо строить из себя идиота. У тебя это не выходит.       Вот так вот. Бросив обычную, и, можно сказать, ничего не значащую фразу, она уходит прочь от парня. Ведь ей не хочется говорить. Совсем. Лишь одно желание — спрятаться где-нибудь в укромном местечке, о котором никто не знает, и насладиться тишиной, спокойствием. Выплеснуть всю злость, всю обиду и все те эмоции и чувства, которые она копила в себе всё это время. Копила и продолжает копить. Ей не хочется проблем, не хочется навредить кому-то. Да, она эгоистка, по отношению к Кураме, но других впутывать в свои дела не хочет. Не хочет и не будет.       Впереди весь день. Уроки, небольшая прогулка и возвращение домой. Как пройдет этот день и что произойдет, Нанами знает. Ничего уже не удивляет, ничего не радует. Всё как обычно. И это начинает надоедать. Чертовски надоедать. Всё, что происходит и случается — это давно не сюрприз. Лишь новость подруги и новенький парень в классе принесли в жизнь хоть какое-то разнообразие. Пусть и маленькое, пусть и почти ничего не значащее.       — Момодзоно. Момодзоно Нанами! — громкий голос учителя вывел девушку из раздумий, чему она была просто благодарна. Но вместо благодарности она молча посмотрела на учителя. — О чем мечтаем? Неужели есть что-то поинтересней учебы?       — Такое больше не повторится… — сухо произносит Нанами, продолжая смотреть на учителя.       — Хорошо, а к уроку ты хотя бы готова?       — Нет. — тихо так произносит и голову тут же опускает.       На это учитель лишь вздыхает и очки на носу поправляет. Руку в волосы черные запускает, да глазами по классу пробегает. «Поиграв» в гляделки так еще несколько минут, он продолжил писать что-то на доске. Момодзоно всё сидела с опущенной головой, да что-то чертила на листочке. Выводила линии, прорисовывала каждый контур. Уж прозвенел звонок на перемену, а девушка всё что-то оживленно чертила.       — Что делаешь? — спросила «ведьмочка» подойдя к подруге. Заглянув в листок, она лишь раскрыла рот от удивления. — Ухты. Эй, Юки, иди сюда!       Помахала альбиноска парню и продолжила следить за подругой. Парень подбежал к девушкам и тут же посмотрел на рисунок, который нарисовала Нанами.       — Вот! — сказала шатенка и улыбнулась. — Готово.       — Нанами, у тебя талант! — воскликнула Рин и взяла в руки рисунок подруги. — Очень милый котенок вышел.       — Да ладно, просто листок бумаги с рисунком. — пожала плечами Нанами и взяла рисунок в свои руки. — Самый обычный листок, с самым обычным рисунком.       Момодзоно вздыхает, рисунок обратно кладет. На спинку стула облокачивается и голову назад закидывает, глаза закрывает. А Рин лишь хмурится да голой качает, ножкой стучит по полу.       — Рисунок, может, обычный, но реалистичный. Как ты вообще так рисуешь? — произносит альбиноска и наклоняется к лицу подруги.       — Терпение, практика, желание. — не открывая глаза произнесла Нанами, после открыла глаза и улыбнулась. — А еще, я на уроках рисования слушаю, что говорит учитель, а не сплю. Если бы ты не спала, то, может быть, и у тебя получилось хоть что-нибудь нарисовать.       На такие слова альбиноска брови на переносице сводит, руки на груди складывает, да отворачивается. При этом она тихо хмыкает и голову задирает. Ножкой всё стучит. После, поворачивается к ним лицом и опять улыбается, растягивая её чуть ли не до ушей. Глазки сияют. А Нанами так и чувствует это любопытство, этот детский интерес. А Рин всё руки в кулачки сжала, да к груди их жмет, наклоняется и взглядом своим дыру в подруге прожигает.       — А как же талант? Может, у тебя дар? Или… ты колдунья? Ведьмочка, волшебница? — тараторит девушка не сводя свой взгляд алых глаз с Момодзоно. По пальцам названия пересчитывает, замолкает, и выжидающий взгляд на подругу направляет.       А Нанами смеется лишь, головой качает. Рин лишь невинно глазками хлопает, да бровь вопросительно изгибает и непонимающе смотрит. Ждет ответа и не понимает причину тихого смеха подруги. Рука Нанами на плечо подруги ложится, а сама шатенка снова головой качает.       — Нет у меня никакого таланта. — тихо произносит девушка и улыбается. — Просто я стараюсь, в отличии от некоторых.       — Ну, подумаешь… Я больше петь люблю, а рисование мне с трудом дается. — возмущается девушка и голову поворачивает, дуется, взгляд сердитый.       А Нанами снова смеется. Тихо так, будто боится, что услышит её кто-то. Не хочет лишнего внимания привлекать. Итак ведь прославилась на всю школу, как «подружка» идола. А ведь между ними по сути и нет ничего. Лишь дружба. Хотя, её тоже нет.       — Да ладно тебе, не дуйся ты. Я же шучу. Тут ведь просто стараться нужно. Верно, Юки?       — Конечно, — соглашается парень да головой кивает. — Тут нужно много стараться, иначе ничего не получится. Или ты будешь рисовать как Курама-кун…       После последних слов Рин строго посмотрела на Хитоши, а Нанами только улыбнулась. Ей ведь и сказать нечего, так-как с Хитоши полностью согласна. Видела ведь как Курама рисует, несколько раз видела. И сколько бы она не обещала ему молчать, все от смеха удержаться не могла, когда видела его рисунки. Только в школе приходилось как-то сдерживать себя, чтобы на весь класс не засмеяться. Ну, неудобно ведь будет. Да и слухов про них достаточно. Наслушалась она этих сказок про то, что пара они, и что любовь у них крепкая. Это даже смешило её. Но всегда, когда к ней подбегали девочки из параллельных классов и спрашивали, правда ли то, что они пара, Нанами говорила лишь одно и тоже: «-Разве мы похожи на пару?» — и с этими словами она разворачивалась и уходила. А все, кто оставались позади, были обречены на раздумья. Ведь и правда, похожи разве? Но слухов много гуляет по школьным коридорам, да разные все…       — В любом случае, я не Курама-кун и рисую намного лучше. — заявила Рин и улыбнулась. — И да, я видела его рисунки. Их можно в музей отдать, чтобы будущее поколение знало, как рисуют популярности.       А говорит с таким серьезным лицом! Даже и не скажешь, что шутит. Но засмеялась после все равно, не удержалась. Хитоши и Момодзоно тоже удержаться не смогли. Ведь если представить, как рисует самый популярный парень школы, и реакцию тех, кто увидит его «картины»… То можно смело заявить, что ему конечно же похлопают. Но поет он в любом случае лучше, чем рисует.

***

      — Я же сказала тебе, что нет между нами ничего. Нет и быть не может. — голосок Нанами раздается в коридоре, кругом тишина. Звонок на урок давно уж прозвенел, но эти двое отсутствую на нем.       — Это ты так считаешь, но я же вижу, ты что-то ко мне чувствуешь. — говорил парень, сжимая запястья девушки. — Хватит отпираться, Нанами…       Он прижимает её к стенке, руки хрупкие то сжимает, то отпускает одну её руку и по лицу проводит. Она пользуется этим и бьет его в грудь, пытается оттолкнуть и освободить руку, но ничего не выходит. А когда же она замахивается для пощечины, он останавливает её. Кончиком носа по коже проводит, аромат вдыхает. Выдыхает, да глаза блаженно закрывает. А ей противно, мерзко. Она ведь знала, что рано или поздно он начнет приставать. Знала раньше, знает и сейчас. Знает, что будет дальше. А от этого противно становится, даже страшно. И так сейчас закричать на него хочется, так выпустить все то, что накопилось.       Хах, а ведь если бы не он, то ей бы жить проще было. Ей бы не стоило волноваться о том, что все всё узнают. Ведь Курама её любит, желает, хочет. Всю и до конца. Навсегда. Чтобы только его была, только с ним общалась, чтобы только ему… А если же она продолжит и дальше давать ему от ворот поворот, дальше отказывать, то он не выдержит. Он сорвется и возьмет силой. Не будет мальчиком на побегушках, не будет ждать, когда же она одумается и поймет, кого теряет. Просто возьмет.       — Курама, прекрати. ты просто должен остановиться. Пожалуйста. — у неё уже ноги дрожат, уже слезы на глаза подступают. Голос подрагивает. Но она старается держаться, не хочет слабой показаться. Не хочет всего этого. А он все продолжает ласкать её. Дарит поцелуи и шепчет что-то на ушко. Невнятно, пошло так, интимно.       — Молчи. — приказывает и в глаза смотрит. Ищет чего-то, выискивает. И он находит страх в её глазах. Видит эти плещущие эмоции, видит подступающие слезы. Слышит частое дыхание, видит как дрожат её ноги, как щеки румянцем покрываются, как сердце стучит… И, о черт! Это так заводит! Она стоит перед ним, слабая и пойманная. Загнанная в ловушку. Ей не сбежать, не закричать. Ему выпал прекрасный шанс схватить её и потащить к нему домой. Желание. Похоть. Картины в его голове воображение рисует пошлые, неприличные донельзя!       — Курама, отпусти! — у неё паника и истерика. Она видит, знает, понимает. Все мужчины одинаковы, все они хотят лишь одного. И это почти единственное представление о мужчинах. На счастье она встретила Хитоши, и поняла, что не все мужчины такие. Не у всех лишь секс на уме. Но Курама явно такой же как и другие. Противный тип…

И сейчас он пал в её глазах. Низко пал. Она надеялась, верила, доверяла. И ошиблась. Ошиблась. И эта ошибка ей дорого будет стоить…

      — Отпусти же! Черт… — ах, прекрасный звонкий голосок. Такой нежный, бархатный… но сейчас он дрожит. И такое желание прикоснуться к губам, такое желание впиться в них.       И он делает это. И ему совершенно плевать на все. Даже на то, что это благодаря ей он жив. Он понимает, что так нельзя, что это неправильно. Но больше терпеть не может. Хватит. Если она продолжит кричать, то их услышат, и он будет обязан «пригласить» её в гости на «чашечку кофе». Он в губы впивается, зубками за нижнюю губу зацепляется и слегка её оттягивает. А она всё сопротивляется. Но кислород уже катастрофически нужен и она сдается.       Как же ей сейчас противно. Ей еще в классе не понравился его тон, его взгляд. Но что на могла сделать? Он начал повышать голос, даже заикнулся о синяках на теле. Ей ничего не оставалось, как согласиться выйти. Но даже то, что скоро звонок, его не пугало. Совсем. И, конечно же, то, что новенького в классе не было, тоже никого не смущало. Она мычит, все головой мотает, жмурится. Кусает его губу. Сильно, до крови, безжалостно. И он отрывается от неё, шипит. Но рук не отпускает, знает ведь, зачем она это сделала.       — Отпусти меня. — слезы текут по щекам красным. Она всхлипывает. — Идиот. Я ненавижу тебя. Отпусти!       — Я же тебя…       — Она же сказала тебе, отпустить. — сзади слышится мужской голос. Он спокойный. — Ты не понял её?       И Курама оборачивается. Увидев новенького, он усмехается. Руки хрупкие сильнее сжимает, от чего Нанами шипит, зубы сжимает.       — Какое тебе вообще дело до нас? — и в голосе прекрасно слышатся нотки насмешек. И глаза огоньком сверкают. Зрачок сузился. Не человеческий.       — Если бы ты её любил, то не стал бы добиваться силой. Верно? — но Курама все молчит. — Ты же не хочешь, чтобы она видела это?       И ухмылка на его губах заиграла, и чертята в глазах забегали. А Курама хмыкнул в ответ улыбкой хитрой на губах. Но все же руки Момодзоно отпустил.       Ничего не сказав, Нанами убежала. Она благодарна новенькому, жутко благодарна. Завтра она обязательно отблагодарит его, но сейчас ей нужно успокоится. На её плечи слишком много свалилось. На этот раз она слишком много вытерпела. Сначала отец, теперь Курама… Она знала это, прекрасно знала. Знает, что будет потом. Но не хочет даже думать об этом. Сейчас нужно успокоиться. Но ей до сих пор страшно. Она до сих пор чувствует его прикосновения, но своей коже, до сих пор чувствует его губы…       — Как же это все мерзко! — говорит Нанами, забегая в туалет. Она включает воду и трясущимися руками набирает в ладони, после чего брызгает себе на лицо. И так она проделывает несколько раз. После она подходит к стенке и, облокотившись на неё, медленно спускается вниз. У неё дрожат губы, руки, ноги. Да у неё все тело дрожит! Она прижимает колени к груди и касается их лбом. Закрывает глаза и пытается успокоиться.       Вдох. Выдох. И снова. Вдох. Выдох. Не передать словами не описать, что же она сейчас чувствует. Но можно смело сказать, что жизнь её очень хорошо использует. Но как бы её не унижали, она хочет жить. Она будет бороться до последнего, она найдет выход. Обязательно.

Нет места снам, ни радостной надежде В больной душе моей. Не верю я, не верю я, как прежде, В рассвет грядущих дней.