Kiss or kiss

Зачем ты требуешь участия, Душа, страдалица моя? Тебе ль искать земного счастия В холодном мире бытия? Не ты ль сподобилась страдания От юных лет, от первых дней? Неси свой крест без содрогания, Красуйся язвами скорбей!

      — Да когда это уже прекратится? — шептала шатенка сильнее прижимая руки к ушам. Она хмурилась, ворочалась, вздыхала. Сжимала белоснежную простыню, что уж давно вся измялась. Послышался звук разбивающегося стекла… похоже, это была бутылка, которая давно уже опустошена так называемым отцом.       «Бутылка… разбилась?»       Дрожь пробежала по телу девушки и она тут же вскочила с кровати. Быстро подбежав к шкафу, она судорожно коснулась деревянных дверей и, открыв их, начала перебирать вещи.       — Нет, нет и нет… — лепетала Момодзоно, кидая вещи на пол. — Она обидится и уйдет к своему любовнику, он вольет в себя новую порцию алкоголя и начнет ломиться ко мне.       Через несколько минут она уже была одета и готова к незапланированной прогулке. Правда, в комнате девушки был жуткий бардак. Но это сейчас её вообще не волновало. Главное — выбраться незамеченной.       Нанами подошла к двери и медленно открыла её. Она выглянула из комнаты и прислушалась к шуму снизу. «Всё ещё кричат.» — подумала про себя Момодзоно делая шаг вперед. Она тихо закрыла за собой дверь и начала медленно спускаться. Одна ступенька, вторая, третья… Четвёртая ступенька предательски скрипнула, что заставило тело Нанами вздрогнуть. На минуту она зажмурилась, руки сжались в кулачки и потянулись к груди. Когда она открыла глаза, то поняла, что они не услышали. Руки и ноги дрожали, сердце колотилось как бешеное. Оно ударялось о стенки и отдавалось эхом в голове девушки. Страшно. Жутко страшно. Ведь если заметят — попадет. Вдвойне попадет. От матери пощечина, если не хуже, от отца — наказание. И лучше никому не знать, что за наказание…       Девушка продолжила спускаться вниз по ступенькам, но на этот раз уже быстро. Быстро и легко. Бесшумно. Руки были прижаты к груди, она пальчиками вцепилась в ткань черной толстовки. Раз, два, три четыре. Вдох. Выдох. И снова. Раз, два три, четыре. Шаги её быстрые и тихие. Кроссовки издают тихие звуки. Каштановые волосы собраны в хвостик. Кожа не так бледна, да и кашель уже давно прошел. Как новенькая. Но к неудаче сегодня выходной. Вот и приходится ей бежать из дома куда по-дальше. Лишь бы не пришлось снова терпеть эти неприятные прикосновение к обнаженной коже, холод, мягкость кровати, неприятное ощущение между ног… Как же это всё противно! Ей мерзко от этого. Это жуткое осознание того, что в этом доме ты — лишь подстилка и игрушка. Настоящая кукла.       Кукла.Подстилка.Игрушка.       И все эти слова вызывают рвотный позыв. Её тошнит от этого дома, от этих людей, с которыми живет, от жизни и реальности этой. Жестокой реальности, что превратила её из девочки в фарфоровую куклу, которая скоро сломается окончательно, разобьется и рассыплется на мелкие кусочки.       Вот она уже возле двери. Вот выход на свободу. Хрупкая рука касается ручки двери и медленно поворачивает. Вдруг снова раздается звук разбивающегося стекла. Шатенка вздрагивает и осторожно толкает дверь от себя. Переступает через порог. Закрывает дверь и разворачивается к ней спиной. Закрывает глаза, судорожно выдыхает. Она смогла выйти. Выбралась. Осталось уйти как можно дальше, и как можно побыстрее.       На улицах никого нет. Ну конечно, только три часа… Кто ж в такую рань будет вставать? Нанами достает из кармана джинсов телефон и смотрит на время. Небольшие цифры, что отображаются на экране, почему-то веселят её. Она убирает его обратно. Девушка усмехается и, засунув руки в карман толстовки, продолжает идти. Птички поют, машины не ездят, люди не толпятся… Красота. Никого вокруг нет. Нет и не будет. Пока. А потом начнется… Выхлопные газы, вечно толкающиеся мужчины и женщины, что нет-нет, да что-то скажут тебе, если заденешь. Лучше сейчас, пусть и в такую рань, прогуляться по парку, насладиться тишиной. Сейчас тишина будет только ласкать слух девушке и казаться истинным спасением. Но иногда эта тишина просто нагнетает и давит на виски. Она медленно поедает ее, уничтожает. Неприятное чувство растет где-то внутри. И в такие моменты ей хочется с кем-то пообщаться. Услышать живой и звонкий голосок подруги, увидеться с Хитоши, или хотя бы тот же Курама. Но сейчас тишина — её друг, её спасение. И она охотно с этим соглашается.       Нанами подходит к воротам парка, открывает их и входит внутрь. Она смотрит назад, слабая улыбка трогает её губы. Но с них срываются только эти слова:       — Уж лучше в парке в одиночестве, чем там и с жуткими криками.       Тихий вздох. Шаг. Второй. Третий… Тишина. Рядом никого. Пусть ей удалось выйти незаметной, но не вернуться она не может… И это её пугает. Все ведь знают, что наказание невозможно отменить. Его можно только отсрочить. Она родилась — это её вина. И те условия, в которых она живет — её наказание. Всё давно понятно и изучено. Она выучила всю свою роль наизусть и знает каждый шаг. Что и как, зачем и почему. Ей не стоит бояться будущего, не стоит опасаться делать шаг и верить в то, что хоть что-то в жизни её изменится. Она уже не верит никому, а если верит, то ошибается. Глупа, слегка наивна и не чиста. Но все еще ребенок, который ищет защиту, надежду и тепло. Который ищет именно того человека, который будет постоянно её защищать и оберегать.       Она плутает по парку, всё думает о чем-то. Лицо ничего не выражает. Но потом губы трогает грустная улыбка. И снова воспоминания, тоска и злоба. Она чувствует… разочарование? Да. Разочарование в себе, в родителях, в жизни. Она ведь еще юна и не все в этой жизни понимает. Но знает и понимает свое положение. Причем безвыходное положение. Но нет, один выход конечно есть. Но он не нравится девушке, ведь жить-то хочется. Да, единственный выход — это смерть. Но если будет трудно просыпаться, до невозможности больно и плохо, то она решится на этот шаг. Просто убьет себя.       Поклялась. Поклялась, когда поняла, что круг замкнулся, и ничего не изменить, не вернуть…       Нанами присаживается на скамейку и устремляет взгляд в небо, на котором медленно плывут серые тучи. Такие тяжелые, что кажется, что они вот-вот упадут на землю. И вот тогда всё закончится. Все страдания и мучения. Исчезнут страхи и не появятся кошмары. Ведь сначала туман поглотит всё и вся, а после тьма, что даже лучи появившегося солнца будет невозможно увидеть. После — конец…       Да, иногда она думает о смерти, о суициде. Но не сейчас, не время. Ещё не все плохо, еще есть возможность что-то изменить. Есть. Надежда всегда умирает последней. Нужно постараться и найти вход.       — Так, Нанами, успокойся. Слишком много волнуешься. — говорит шатенка сама с собой и хлопает себя правой рукой по левой стороне груди кулачком. Глаза закрыты, а на губах улыбка. Безумная такая, но почти незаметная. Головой качает, да язычком цокает.       — Согласен, тебе нужно успокоиться. — тихий мужской голос. Неожиданный. — Ты слишком нервная.       По телу мурашки, девушка вздрогнула. Сердце на мгновение остановилось, но после забилось снова. Только на этот раз уже в быстром ритме. А обладатель столь прекрасного голоса медленно подошел к скамье и присел рядом. Руки в карманах, нога на ноге, взгляд устремлен куда-то вдаль. По-началу Момодзоно не хотелось смотреть на своего гостя, но женское любопытство ведь сильнее какого-то страха. Верно ведь?       Нанами быстро повернула голову и осторожно посмотрела на своего собеседника. Короткие белые волосы, светло-лиловые глаза. На неё ноль внимание. Но сейчас была не важна внешность, сейчас важно то, откуда он здесь появился, и почему она его не заметила. Ведь, можно сказать, весь парк обошла. Несколько раз проходила мимо одних и тех же мест. Ну, может, недавно? Может лишь сейчас…       — Хорошая погода, неправда ли? — спрашивает тихо парень и смотрит на девушку.       — А? — спрашивает девушка, но тут же в себя приходит. — Д-да, прекрасная.       Он усмехается, она хмурится. Это веселит и разжигает любопытство в парне, и девушка замечает это по пляшущим огонькам в его янтарных глазах.       — Любишь гулять в пасмурную погоду. — скорее заявляет, чем спрашивает. В ответ Момодзоно лишь кивает и устремляет взгляд в асфальт.       И между ними повисает тишина. Неловкая, неуютная, неприятная. Такая липкая и склизкая, что девушку всю дрожь до костей пробирает. Она на месте елозит, ткань в руках сильнее сжимает да глазками цвета шоколада «бегает». Туда посмотрит, сюда посмотрит. И когда она уже встать хочет, когда руками за скамью хватается, парень тишину всю разрезает голосом бархатным, но безразличным. Да только лишь огонек в его глазах картину всей его хладнокровности портит, разрушает перед ней леденящую её душу маску. Да и разве леденящую?       — Откуда синяки? — а говорит спокойно и безразлично. На лице ни эмоции, лишь пустота.       И дыхание от этого вопроса перехватывает, и сердце всё быстрее и быстрее колотится, да глаза расширяются. Она так и застывает в сидячем положении, не успев даже встать. Взгляд падает на задернутые рукава. Дура, дура. Не заметила, рукава подняла выше положенного, выдала.

Ах, а вопрос слишком откровенный, слишком личный, а врать так не привычно. Но он так безразлично, так неправильно и даже грубо… А ведь друг друга и не знают вовсе. А ведь это лишь случайность. Лишь неожиданная встреча в парке, в день этот ненастный. И небо, по канону жанра заплакать должно, Но оно все медлит…

      И кадык на её шее дергается. И сердце снова останавливается. Она медленно голову поворачивает и спрашивает тихо так, по детски даже:       — Что? — не поняла как будто. Играет дурочку.       — Я думаю, что вопрос не сложный и ты дашь мне ответ. — говорит так холодно, что Нанами даже обидно становится от его отношения к ней. Ей не нравится его тон. Она просто встает и смотрит на него, всё взглядом прожигает. И лишь в конце говорит:       — Какое тебе до меня дело? — и губы в ухмылке растягиваются, а в глазах уже бесята забегали. И он нутром чувствует, что задел. Да вот в толк взять не может, чего же он такого спросил. — Мое тело. Как хочу, так и распоряжаюсь.       И смешок свой бросает напоследок, да развернувшись на пятках, уходит прочь. И как и ожидалось, упали первые капли дождя. Где-то невдалеке сверкнула молния, загремел гром. Дождь всё усиливался, а она шла не торопясь, скрывая глаза за челкой. Резинка в руках, волосы распущены и водопадом с плеч спадают. Ухмылка всё играет, а по щекам текут капли. Да непонятно только, от дождя ли, слезы ли. Слишком хорошо сыграла свою роль сейчас, но такого поворота не ждала.       Лиловые глаза провожают девушку, лицо серьезное. И в глазах нет уже огонька, что разрушал всю хладнокровность его жуткой сущности, что скрывается за безобидной маской.       И порой, маска рвется и трескается по швам, но не сейчас… Сейчас совсем другой момент.       Сыграл он роль прекрасно, но только сам и ничего не понял. Но весь промок, а всё смотрит вдаль. Да только нет там уже никого. Давно уж нет.       Нанами к дому приближается, резинку в карман толстовки сует да и саму её снимает. В руках несет. Белая футболка мокнет под дождем, липнет к телу. Холодно, волосы мокрые. Но ей плевать. Она подходит к дому, на губах все та безумная ухмылка. Поворот ручки, и она тянет дверь на себя. Входит внутрь, бросает толстовку на пол и в гостиную проходит. Её встречает мужчина. Взгляд строгий. Он сердит, он зол.       Раз девочка ослушалась, так пускай принимает наказание.       Мужчина хватает её за руку и сильно сжимает, но шатенка молчит. Лишь зубы до боли сжимает. Они заходят в её комнату и Нанами проходит вперед, дверь закрывается. Она стоит к нему спиной, чтобы не видеть лица.       Первой на пол летит футболка, после и джинсы. Когда горячие пальцы касаются застежки, до ушей мужчины доносится тихий шепот:       — Накажешь, папочка? — тихо, сладостно тянет. А улыбка уже не безумная, а грустная. И пальцы от застежки отдергиваются, касаются плеч. Он резко её к себе разворачивает и в глаза смотрит. Видит чувства, что плещутся в глазах.

— Папочка, ты меня теперь накажешь? — спрашивает девочка виновато опуская голову. — Прости пожалуйста за вазу, я больше так не буду.

Папочка.Прости пожалуйста.Я не буду больше…

      И голос звонко в голове отзывается. А образ размыт, краски стерлись давно. Становится жутко. Но мужчина берет себя в руки и тут же зубами скрипит.       — Заткнись и не смей меня так называть. — грубо отвечает и валит на кровать. Матрац под ними прогибается, мокрые волосы по подушке разбросаны, к лицу липнут. Женские запястья крепкие руки держат, сжимают сильно, тело мокрое от дождя. Руки чужие по телу гуляют, от этого мурашки, от этого дрожь. И дыхание над ухом где-то, и после влажная дорожка на шее, синяки на теле. Руки вниз спускаются, ткань ненужную стягивают.       Холод.Дрожь. Он входит резко, с губ срывается стон. Толчок. И снова стон, пальчики простынь сжимают. Она зубы сжимает, жмурится, дышит томно, часто так. Грудь вздымается и тут же опадает, а шершавый язык по ключицам проходит. Оставляет после себя слюну. На её щеках румянец, губы поджаты. И от чего-то вдруг желание такое сопротивляться появляется. Да уж поздно, бесполезно.       Бесполезно сопротивляться. Ослушалась ведь. Непослушная девочка.

Черта разума, что не позволяла вытворять такие мерзости — исчезла очень давно. И воды с того дня утекло очень много. Отец и дочь — это лишь слова, что ничего не значат. Слова, что больше никогда не скажет никто из них. Счастливая семья. Лишь роскошь и сладкие сны, что когда-то были явью. Когда-то в прошлом…