О законах подлости

Мерсер дерётся как чудовище. Лязг его костяно-стальных когтей звенит в воздухе мелкой звучной трелью, и даже бетон не может его остановить. Даже такие же твари не в силах с ним совладать. Кажется, что никто из ныне существующих на Земле не способен его контролировать… Когда Алекс зависает, пожирая учёного, Кросс замирает вместе с ним — перераспределение биомассы из тела в тело приковывает взгляд, как документальное кино об ужасах дикой природы. Завораживающе до дрожи и не по телевидению, а прямо под носом, перед тобой, в настоящем времени — до безумия пугающе. Колени предательски подкашиваются от осознания, что подобный монстр ходит среди людей, рядом с ним, так близко. Весь учёный, вместе с одеждой и ручным пистолетом, впитывается в Мерсера меньше чем за минуту. Зевс, как губка, как бактериофаг среди людей, пожирающий лишнее, ненужное, вбирает в себя волокна, ткани и чужие знания, оставляя другим абсолютную пустоту. Даже хоронить нечего. Это что-то на языке фильмов про научную фантастику. Нарочно не придумаешь. Когда военные открывают круговой огонь, Кросс без промедления стреляет из своего укрытия. Он не позволит каким-то жалким им убить его заклятого врага. Его товарища. Его… друга? Друга ли? Идиотская фраза всплывает в мозгу вообще не к месту: «Зато Мерсер хорошо сосёт». Кросс видел в сводке Рэд Краун, что на прошлой неделе в жёлтой зоне нечто буквально сожрало бордель. «Я могу стать для тебя кем захочешь» — говорил он. И не врал ведь. «Ну и что теперь, поцелуемся ещё, может быть?» — невзрачное воспоминание будоражит кровь. «Мне снилось, как ты превращаешься в чудовище. Я не хочу этого. Я боюсь навредить тебе». Кто бы мог подумать, что такое скажет монстр. Единственный закон, который работает двадцать четыре часа семь дней в неделю — это закон подлости. После стольких дней ненависти и страха, и желания удавить гадину, Роберт глазам не верит — у кого-то это наконец получается. Перекрёстный огонь все же застаёт Мерсера врасплох. Но теперь внутри Кросса клубится не только раздражение, злость и страх — он впервые признается себе, что чувствует к этому запутавшемуся в себе человеку не только ненависть. Сейчас он боится остаться один. Потерять его. Он боится за Мерсера. Сопереживает, как старому товарищу. Разве он может чувствовать нечто подобное к чудовищу? Стрельба так некстати вызывает интерес у одной из особей. Та, что ближе, вгрызается в недавно убитого человека, и окровавленное тело под ней неохотно дёргается. Тварь смыкает челюсти на трупе и трясёт головой из стороны в сторону. Зубы, словно акульи, словно пилы, разрезают броню и мясо. На натёкшей луже крови можно поскользнуться и сломать шею, этот тошнотворный аромат привлекает других заражённых. Сверху и сбоку, с ряда металлических лесов, прыгает второй охотник — гораздо мощнее этого. У него не когти, а огромные передние лапы, будто отлитые из куска скалы, такие же грязно-коричневые и бугристые, как сырая земля. От тяжести собственного веса конечности скребут по бетону, и тварь будто бы тащится по земле в полупоклоне. Монстр уже совсем рядом с Алексом, когда тот, наконец, выходит из своего транса. Кросс облегчённо выдыхает: теперь всё должно быть в порядке, это же Зевс, он справится даже с тем, кого не берут пули, выпущенные в упор. Тварь закрывается лапами-пластинами, как щитами, и замахивается, грозясь расплющить маленького человека в огромную лужу. Алекс уходит от удара вбок, и по полу, в том месте, куда опустилась огромная рука, идёт сеть глубоких трещин. Дозор, видимо, осознав, что палить по охотнику бесполезно, стреляет теперь в Мерсера, чтобы убить хоть кого-то. Кросс снимает их с винтовки. Пальцы слегка дрожат, отдача дёргает плечо, но он не позволяет слабости закрасться в душу. Либо он, либо его. Их обоих. Он не позволит. Алекс с трудом уворачивается от ударов. Он пускается в бега по местности, как запертая в клетке белка. Бросает в чудовище то, что попадается под руку: контейнеры, столы, вырванные металлические трубы и особо незадачливых из Дозора. Следить за его перемещениями удаётся только когда тот подходит ближе и бьёт руками-лезвиями по чужой морде. Всё остальное слишком быстро для человеческого глаза. Охотник, раздражённый мельтешением и болью (одна из труб выставляется из его грудины на манер копья), воет, и от этого нечеловеческого звука сердце замирает в груди. Волна вопля дезориентирует, оседая тяжестью в ушах, скребёт барабанные перепонки изнутри, грозя контузить. Из своего укрытия Кросс видит, как особь шагает на остановившегося Алекса, по пищеводу желчью прокатывается тревога. Когда Мерсер пронзает грудь твари, она мечется и скулит настолько громко, что сверху осыпается потолок. Конечности и спина Зевса пульсируют глубоким красным, когда охотник смыкает челюсти на его голове, накрывает его целиком, стремясь задавить. Комок застревает в глотке — горло у Кросса першит. Он кричит его имя, как будто это может хоть как-то помочь. Он чертовски пугается, когда из переплетения двух дрожащих тел во все стороны лезут кровавые нити-щупальца, оплетая пространство противно-розовой пульсирующей сетью. Это длится секунд пять-десять, не больше, но Роберту кажется, что время замедляется. Тяжёлый корпус винтовки режет усталые пальцы. Он совершенно инстинктивно прячется-падает за металлический контейнер, чтобы его не задело отвратительной субстанцией. Прижимается к нему спиной. Над головой его до противоположного края помещения протягиваются склизкие отвратительные наросты, и вдруг всё останавливается, возвращаясь в первоисточник. Контейнер выворачивает из креплений и вместе с полом тянет в эпицентр паутины, к Зевсу и монстру. Специалист, совершенно не ожидавший такого, едва не падает спиной вперёд, но вовремя поднимается на ноги, оборачиваясь в рывке, как кошка. На том месте, где только что стоял Алекс, возвышается гора бетона и человеческих тел.

***

Проклятый придурок. Идиот. Мудак. Одним словом… — Мерсер! В зале так тихо, что слышно, как льётся вода из вывороченных труб и как перекатывается под подошвами бетонная крошка. Мелкодисперсная пыль не спешит оседать, норовит влезть в глаза и нос, и под веками предательски печёт. Поле боя поглотило вознесённые ему жизни. Роберт спешит и уже не обращает внимания на конспирацию. Вряд ли кто-то остался в живых после такого. — Мерсер, мать твою Еву Грин, какого черта ты тут устроил. Вопрос, разумеется, совершенно риторический. Алекс устраивал сцены и похуже, но ещё никогда не умирал в конце. Капитан не знает, что будет делать, если окажется, что его действительно убило. Он даже не знает, провёл ли последнюю атаку Алекс, но очень надеется, что это был он, а не охотник. Если охотник, то ему, Кроссу, наверняка конец. И всему Манхэттену конец. Он начинает разгребать завал, стремясь сделать хоть что-то, пока сюда не пришло подкрепление — средство связи подозрительно шипит, солдаты после подобной катастрофы перешли на другую частоту. Кросс знает об этом, потому что сам вбивал знания в новобранцев, пока не связал свою жизнь с одним чокнутым учёным. — Вот только не говори, что можешь погибнуть так глупо. Пожалуйста. Алекс. Надежда слабо теплится в его душе, когда в середине братской могилы шевелится рука в сером городском камуфляже. Роберт отодвигает тяжёлый камень и понимает, что это недобиток Дозора в полуживом состоянии. Не может же быть изменившийся вирус? — Мерсер? — он осторожно встряхивает военного за рукав, и пальцы пачкает липкая кровь. — Мерсер, это ты? Если ты не подашь признаки жизни, я уйду отсюда без тебя, слышишь? Ответь мне, бога ради. — Да слышу я тебя, слышу… болван, — глухо раздаётся из глубины кучи. — Если ты там милуешься с каким-то трупом, принимая его за меня, я тебе этого не прощу. Человек тут же оказывается забытым. Останки искорёженного помещения сами рассыпаются на две кучки поменьше — в Алексе все же силы побольше, вот только с размозжёнными костями и красной пульсацией, разливающейся от торса к конечностям, тот выглядит до жути неправильно. — …Проклятье, — чертыхается Кросс, оглядев его. — У меня есть аптечка, сейчас я тебе помогу. — Добить было бы легче, — даже при смерти Алекс не теряет своей язвительности. — Вот давай не сейчас, а? Так не будет никакого интереса, ты же знаешь, — Специалиста подобная манера речи почти успокаивает. — Какой смысл измываться над немощными. — Ох, и правда, как же я мог забыть, спасибо, мать Тереза. Мерсер пытается встать сам, чертыхается, но спешно утверждает, что сейчас отрегенерирует и всё будет хорошо. Кросс подходит ближе и всё равно помогает ему выбраться из обломков — хочет сэкономить драгоценное время. Но когда он прикасается к Мерсеру, чужая кожа и одежда (или она тоже является кожей?) начинает мерцать сильнее. Ярче. Так горячо на ощупь. — Блять, — хрипит Алекс в попытке сесть и собрать себя в кучу. — Не трогай меня. — Не время выёбываться. Нужно уходить. — Я серьёзно. Не трогай. Я чувствую себя очень странно. — Это ты провёл последнюю атаку? — Да. — Тогда неудивительно. Ты потерял много крови. Биомассы. Ты, должно быть, сейчас очень слаб. Вместо ответа Мерсер заходится в мелкой дрожи. Они смотрят друг на друга ещё секунд десять, а после он сдаётся: — Хорошо. Нам действительно нужно уходить. — Я помогу. — Нет. Лучше следи за окружением. Кросс не понимает, но не спорит — только смотрит на него с немым вопросом во взгляде. Мерсер не может встать. — Сука, — устало говорит он, не обращаясь ни к кому конкретному. — Дай мне несколько минут. — Хорошо. Несколько минут у них есть. Специалист присаживается на корточки рядом, оглядывается, пытается отдышаться, оценивает обстановку, перезаряжается (оружия он так и не выпустил — не иначе как профессиональная привычка), словом, он делает всё, лишь бы не смотреть на Алекса. Красного цвета становится слишком много. Он везде: красные стены, красный пол, красный — на его руках. Красные влажные пятна на Мерсере — Кросс видит их даже отошедши, потому что его внимание циклится только на Мерсере. Роберту впору почувствовать себя маленькой букашкой рядом с тем, кто расчленяет людей и монстров на кусочки для рагу. — Что-то ты слишком распереживался. — Не хочется застрять здесь. А без тебя выбраться будет труднее. Ничего личного. — Ага. Всё-таки Зевс поднимается сам, делает несколько шагов и его ведёт в сторону, как человека с расстройством сознания и перебитыми ногами. Он натыкается на стену, собирает на своём пути столы, стулья, технический мусор и рюкзаки-разгрузки Дозора, поскальзывается на рассыпанных гильзах, пока, наконец, Кросс не берёт его под локоть, словно перебравшего товарища. Мерсер дрожит — он оказывается слишком изломанным и горячим даже для чудовища. — Прошу тебя, соберись, — он пытается встряхнуть его, чтобы прошёл тот морок, который застилает чужой взор, но это не помогает. Наоборот, усугубляет ситуацию — Алекс дрожит и жмётся к нему, и глаза его, обычно спокойно-серые, сейчас блестящие и бегающе-больные. — Алекс. Что ты сделал в улье? — Атаковал. — Перед этим. — Поглотил охотника. Странного. В мыслях только секс. Дотронься ещё. Здесь. Алекс тянет чужую руку к себе на шею. Специалисту кажется, что он держит в руках тесто — настолько вдруг растекается от прикосновения Мерсер: плоть его изменяется прямо под рукой и прилипает к коже. Кросс вязнет в нём, словно в густой нефти. — Они были накачаны афродизиаками. — Мне пришлось. Лучше так, чем умереть. Мерсер обтирается о него всем телом, и Роберт чертовски пугается, когда оказывается оплетён чёрной паутиной — его могут просто впитать и убить. Кровь Алекса, тварей и Дозора перемешивается на их телах. — Отпусти меня. — Охотники пожирают друг друга во время совокупления и создают новую, высшую особь. ДНК сливаются в один организм. Конъюгация хромосом, как у простейших. Я чувствую их животную страсть, их боль и похоть. Но мы не можем слиться полностью, это убьёт тебя. Я бы никогда не убил тебя. Кросс дёргается, но с каждым движением оказывается всё сильнее спутан пульсирующей биомассой. Она давит. Она проникает под броню — нервные окончания от её лёгких прикосновений там, где они совсем не нужны, горят греховным огнём. Когда Мерсер целует его, Кросс дезориентирован настолько, что не сразу брыкается — горячий влажный язык ласкает его рот, а когда Роберт кусается в попытке отстраниться, Мерсер стонет — совершенно пошло и призывно. — Отъебись, Алекс. — Сделай так ещё раз, — вопреки словам, шепчет вирус. — Скажи это вновь. Его пальцы лезут в штаны Специалиста, в какой-то момент неприлично растекаясь искривлёнными полосами по коже, оплетая ноги, бедра и таз, и они движутся, что вызывает характерную ответную реакцию здорового организма на подобное раздражение. Сопротивляться становится труднее. — Я сказал отъебись от меня, Мерсер. Алекс совершенно бессовестно ласкает его член своей дрожащей горячей плотью, и Кросс под конец фразы уже шипит — всё это слишком для него. Алекса трясёт, как лихорадящего. Его щупальца разрастаются вкруговую, окутывая их двоих плотным шаром из шевелящихся нитей — Специалист ощущает, как разъезжаются ноги. Мерсер обтирается о него своим телом, своим членом и стонет вновь, смыкает зубы на чужой щеке, вынуждает открыть рот и целует грубо и влажно. Он обвивается щупальцами вокруг его члена, вокруг его торса, оглаживает ягодицы, проникает внутрь и тут же начинает двигаться. Роберт не может дышать — Зевс крадёт его кислород, он выбивает из него воздух, он бесит-бесит-бесит его и ему слишком странно. Роберт физически не может сопротивляться. Чужие руки ласкают его под кевларом. Винтовка с глухим звуком падает на бетон, пальцы вязнут во вьющейся плоти. — Хочу тебя трахнуть, чтобы ты стонал, визжал и просил ещё. Как тот зверь, что извивался под охотником. Думаю о тебе постоянно. Не могу тебя убить. Не могу. Сука. До Капитана доходит слишком запоздало — в слюне Мерсера тоже афродизиак. Реальность словно не успевает прогружаться, стены плывут, ощущение пола под ногами пропадает. Вокруг него и внутри него — только Мерсер, лицо пылает, в груди разгорается пожар, а эрекция настолько сильная, что почти больно. Кроссу всё кажется слишком странным, нереальным, фантасмагоричным — кошмарным сном, из которого он не сможет выбраться. Не захочет. Сознание лишается ясности после очередного поцелуя, и он уже сам поддаётся, раскрывается, шире расставляет ноги. Алекс освобождает ему одну ладонь и направляет его руку сам, кладёт на свой член, вынуждает двигать кистью. Расширяет плоть внутри него — становится одновременно больнее и лучше, горячо —задевает нечто изнутри, заставляющее тяжело выдыхать через рот. Его дыхание ловит Мерсер, продолжая целовать. Продолжая трахать его вот так странно и дрочить себе его ладонью. Алекс скулит уже не совсем по-человечески, когда вдруг весь содрогается и кончает, но Кросс не замечает этого — он выдохся ещё в начале, толчки внутрь выбивают из него уже не только воздух, но и последние силы, ласка слишком чувствительного члена заставляет глухо стонать и дёргаться. Когда Мерсер выходит из него и вместе с тем забирает все свои сверхчеловеческие штучки, остаётся лишь усталость и неприятная пустота. Кросс ощущает себя выжатым, перемолотым в мясорубке, грязным. Он замахивается, чтобы врезать паскуде по морде, но Алекс от удара только вновь стонет, и когда Кросс добавляет ему с левой, проклятый Мерсер словно нарочно поддаётся, позволяя превращать его лицо в кашу, погружать руки в его плоть — всё его тело дрожит кроваво-красными полосами, как глубокими ранами от когтей. Они катаются по грязному полу улья до тех пор, пока рука Роберта не останавливается на его горле. — Да. Да! Ударь меня ещё. Прикоснись. Дави. Пожалуйста, Кросс. П о ж а л у й с т а. — Заткнись, — сквозь зубы цедит тот. Он ощущает, как при каждом звуке под пальцами двигается кадык Мерсера. Он не понимает, как вообще мог возбудиться от подобных чудовищных игрищ — это нездорово, ненормально, это отвратительно. В штанах неприятно влажно. Внутри него отвратительно пусто. — Ты отвратительный. — Да, — и уже непонятно, соглашается Алекс или вновь стонет. — Ты и представить не можешь. Как долго я терпел возбуждение рядом с тобой. Как тяжело смотреть, но не иметь возможности прикоснуться. Сейчас ты мой. И судя по ответной реакции — не так уж и против. — Ты, — взрыкивает Кросс, сгребая его за грудки и ударяя ненавистную морду затылком об пол, как будто это причинит Зевсу хоть какой-то вред. — Урод, — огрызается он, как вдруг в броню на груди ударяет очередь — дыхания для ругани больше не хватает. Из глубины коридора на них двигается подкрепление Чёрной Стражи. Алекс тут же выставляет щит: он разрастается из его плеч и спины совсем как у того охотника, которого он сожрал, — закрывает Кросса от пуль. Плоть каменеет, раскрываясь цветочным бутоном, он жмётся к Роберту ближе, как страждущий, впервые приникший к святому источнику. Он всё ещё возбуждён и до зубовного скрежета зол, что кто-то посмел стрелять в его Капитана. — Дома договорим? — Обязательно. Я убью тебя. А сейчас — убей их. Алекс в один большой прыжок достигает нападающих — больше до Специалиста не долетает ни одного патрона.