Свет и Тень

      На советы меня так и не взяли, но в них превратились игры после обеда. Я не всегда мог что-то сказать умнее, чем уже предлагали, но дядя от меня этого и не просил. Улыбался иногда, прежде чем объяснить, что так уже говорили, и не больше.       Меня сначала радовали эти улыбки, а потом стали пугать. В них было много усталости.       — Вам нехорошо?       Почему-то осенью его рана болела чаще, а сейчас листья как раз начинали желтеть. Один из них упал на доску — туда, где стояла конница. Дядя опустил туда взгляд и поднял фигурку с белой лошадью и рыцарем, который в вытянутой руке держал несоразмерно большую секиру.       — Да. Раны дёргает.       Иногда если боишься услышать честный ответ, лучше вовсе не спрашивать. Только после слов дяди понял, что на самом деле надеялся, что он опять скроет правду, что улыбнётся и, объяснив, что всё хорошо, с тихим стуком поставит конницу под мою стену. Но нет. Хрупкий мир, где всё хорошо и у меня, и у любимого дяди, пошатнулся.       — Что говорят лекари?       Только на них и надежда.       — Что мне нужен покой. Но покой сейчас — роскошь.       Неожиданно дядя рассмеялся. Вот она — долгожданная улыбка, пусть и не беззвучная, однако смех бил по ушам, болезненно отзывался в сердце своей горечью. Почему? За себя боюсь или за дядю?       — Всё никак не отвыкну говорить тебе вещи, которые ты и так знаешь, Айсириан. Ты уже не мальчик. Хоть ещё и не вполне взрослый.       За дядю. Что я буду делать без его похвалы, спокойного взгляда и заботы? Ещё в детстве служанка, приставленная за мной присматривать хоть немного, показывала на короля и говорила: «Он — самый лучший король». А я смотрел на его гордую осанку, на блестящие камни в короне, на то, как перед ним кланяются, и верил словам няни, верил безоговорочно. Уже тогда мне хотелось быть быть на него похожим, но… я импульсивен, как и всё темные.       Позже я начал читать книги и увидел, что дядя — как лучшие короли — и на войне был, и глупостей не делал, и толковое претворил в жизнь: разрешил служить женщинам. Но теперь, он — замечательный эльф и король — прямо сказал, что ему плохо. Доверился или пал духом?       — Твой отряд пал, — дядя поставил конницу на место моей пехоты. Неожиданно… я-то думал…       Так или иначе, он поставил точку в нашем разговоре.              После боя оружием не размахивают, но я продолжал придумывать, что мог сказать и корил себя за молчание. Упражнения с мечом были попросту фоном мыслям.       Крутя восьмёрки, думал о том, что мог бы сказать, что он нужен стране. Но, тренируя блоки, понимал, что и сам бы на месте дяди не отстранился от вечной беды — войны. Хотя мой случай другой: я грезил боями. Оттачивая выпады, успокаивал себя тем, что пока что мы выигрываем. Но когда рука дрогнула и левый меч повело в сторону, вспомнил, как непостоянна удача.       — Мне скучно.       Лидисталь тоже об этом напомнил. В этот раз я почему-то не ощутил сжигающей нутро ярости. Наверное, просто устал от его постоянных нападок. Тяжёлый вздох и опущенные мечи выразили настроение, а яркие листья и пока что зелёная травы — подчеркнули контрастом.       — Что тебе нужно?       — Спросить хочу кое-что, — выражение лица сулило очередную гадость. Уголок губы слева почему-то был выше, чем справа. Минутная пауза полнилась напряжённостью. — Твоя мать сама отдалась или оказалась слабачкой?       О чём речь — в первые секунды не осознал.       — Почему она не должна была оказаться слабой?       — Она же была едва ли не первым мечом Света. А вот случился бой какой-то там, и после него она вернулась с тобой.       Выдумывает, или знает? Королева ему рассказала? Впрочем… что уж там. Сколько ни бегай от правды, всё достаточно очевидно.       Зажмурившись, я помотал головой, но нет, ничего не пропало из памяти: ни сами слова, ни торжествующее лицо Лидисталя, с кривым изгибом тонких губ. У него губы были куда выразительней пустых глаз.       От худого подальше, взял оба меча в одну руку.       — Зачем ты мне это сказал?       Я не хотел этого знать. Когда был помладше, донимал дядю, но дядя отмахивался. Потом и сам понял: неведение лучше правды. Но теперь услышал правду, и в ушах зазвенело. Светлый мир стал для меня ещё дальше, чем был. Раньше я только догадывался, что родился из-за предательства или насилия. Теперь знал. И пытался разобраться, что хуже.       Лидисталь снова подошёл близко, но теперь я явно был выше. Это придавало уверенность. Что сделал бы дядя? Он бы выслушал молча, а потом бы спросил, всё ли Лидисталь высказал.       — А мне просто интересно, что ты думаешь. Твоя мать правда проиграла, или сопротивлялась так, лишь для виду? Слабачка она или…       А этому тоже мать научила?       Я быстро сообразил продолжение, и это слово стёрло всё. Не было сада, не было осени, и только оскорбление, только импульс, только пощёчина и остаток — злость. Если подумать, то королева слишком разумна и воспитана, чтобы так говорить не то чтобы Лидисталю — кому бы то ни было. Где он выучил такие слова?       Или я нахватался в бедных кварталах и приписал принцу не то, что нужно? Сомнения завладели мной лишь на миг.       Лидисталь отвернулся, присев и схватившись за щёку. Больно? Мне так же больно и неприятно. Принц оказался таким же, как все, мальчишкой, который не получал за выходки раньше, ох как я жалел поначалу, что не сделал так раньше, что раньше не ощутил победы!       Но потом Лидисталь выпрямился и… ухмыльнулся?       — Знаешь, что тебе будет за это?       Что-то было не просто. Хотелось бы верить, что он всего лишь не знает, что мне разрешили ударить. От худого подальше, я убрал мечи в ножны.       — Ничего, — хотел, чтобы это прозвучало с вызовом. Но не знаю, как вышло.       Хотя уверенности словно и не было. Дядя мне разрешил, но разве доведут до короля такое пустяковое, очевидное дело?