Свет и Тень

      Когда я был ребёнком — мечтал попасть на какой-нибудь бал, посмотреть ближе на красивых женщин в пышных юбках, на разноцветные огромные веера, на яркие камзолы и ухоженные усы и волосы придворных мужей, на величественные колонны с цветочными капителями.       Почти так и случилось. В толпе я узнал даму, которой так к лицу красный, и которой каждый вечер кто-то читает на балконе стихи. Узнал… кажется, графа — скромный титул он компенсировал богатством, и несмотря на сказки о горах золота в его сокровищницах, одевался он всегда очень скромно, чем выделялся из безликой толпы. Может быть, я узнал бы кого-то ещё, но редко рассматривал лица. А по нарядам…       Я попал почти что на вечер. Вокруг меня те же придворные, потолок держат более величественные, золотистые колонны, но вот только я здесь словно бы и преступник.       — Как ты посмел ударить принца?       Лидисталь стоял рядом с матерью с таким видом, словно это её хотели обозвать шлюхой. Королева же в нежном лазурном платье с расшитым бисером корсетом смотрела строже судьи и холодней звёзд.       Она не любила меня, но и никогда не стремилась меня унизить без повода. Что ей сказали? Почему она себя так ведёт? Если бы я только знал.       — Его Высочество Лидисталь повёл себя крайне неподобающе.       Отвечать под взглядами придворных было тяжко: они словно душили. Мне казалось, что я слышу их мысли: «тёмный!», «нагулянный!», «ошибка», «позор». Мужчины качали головами, женщины возмущённо охали и обмахивались веерами. Странно это всё. Как в дешёвых романах.       — Ты считаешь себя в праве рассуждать о неподобающем поведении? Ты, рождённый от мерзкого союза принцессы с врагом?       Когда шёл сюда, не так сильно боялся, но теперь душа словно бы убежала из тела. Догадка пронзила мысли.       Королеве не врали, и она не унижает меня по по-пустому. Просто она увидела повод устроить спектакль. Пафосные, заученные фразы, которые толпа фальшиво поддерживала шепотками, деланные позы, взгляды — всё это только затем, чтобы со всеобщего одобрения по якобы весомому поводу наконец избавится от меня. Дождались. Но что придумают? Выставят за ворота? Бросят в камеру? Хуже всё равно ничего не сделают: изгонять может только король.       Что же с дядей? Почему он не здесь? Неужели он и не придёт? Наверное, иначе все, все бы вели себя по-другому. Никто, даже королева, не дерзнул бы заговорить о том, о чём запретил король.       — Но даже если в твоей душе есть капля света, и на поведение ты смотришь через неё, то как ты посмел наказать принца?       Лидисталь не сдержал победной улыбки. Минутная слабость… если бы хоть кто-нибудь пришёл сюда разобраться, он бы увидел и возмутился. Но сейчас в тронном зале собрались лишь те, кто хотел льстить. Я так и не увидел, например, генерала, славного своей честностью и принципиальностью. Тут никому не нужна была правда. Всем нужно было выслужиться перед…       Королевой. Взгляд мечется от лица к лицу, может, хоть одно из них подскажет. Что с дядей? Почему все уверены, что его здесь не будет? Как бы ни было страшно за себя, беспокойство за дядю проступило сквозь всё остальное и запустило коготки в душу.       — Лидисталь — мой принц, но наказывать его позволил мне мой король. Спросите у него, он подтвердит.       Я и не надеялся, что кто-нибудь здесь в это поверит, но очень, очень хотел узнать, что всё-таки произошло. Наверное, я со слишком большими надеждой и беспокойством смотрел на королеву. Она смягчилась во взгляде и тоне, и… поняла меня?       — Никто ради твоей прихоти не пойдёт беспокоить Его Величество, особенно когда его жизнь под угрозой.       Мир снова посерел и исчез.       Значит, яд всё-таки вышел. Лекари в таком случае прочили смерть. Липкое, гадкое чувство мешало не только отвечать что-то — слушать, что говорят, хоть говорили, кажется, обо мне. Утверждали, что если сегодня поднял руку, завтра поднимет нож. Хотели бросить в темницу, выпороть, сделать прислугой… и что-то ещё. То, что и предполагал. Ничего страшного.       Но вдруг я услышал голос, который никогда не мог игнорировать:       — Он давно хочет уйти к своим. Так пусть же идёт! И пусть в их темницах вспоминает нашу к нему доброту! — Лидисталь и руку вверх поднял, как это бывало в театрах.       Выгнать? Не могли, если только король ещё жив. Но королева позвала стражу, меня тут же скрутили… неужели дядя умер? Или правда только пугают, и то, что творится здесь, незаконно? Второе… надеялся, что второе.       Но потому ли, что хотел тут остаться? Вот он, момент, когда судьба или эльфы отнимают то, за что я держался. Не повод ли это начать строить жизнь так, как хочется мне?       Руки быстро затекли и стали болеть. Идти согнутым в три погибели было трудно, ноги приходилось нелепо выбрасывать, чтобы не завалиться вперёд или набок. Я не видел стражу. Только смутно помнил, что это люди.       — Неправильно это. Останемся виноватыми, — один из них, оказалось, говорил густым басом.       — А что делать? — у второго был хриплый тенор. И он явно был старше.       Я с трудом понимал, о чём они именно. Точнее, понимал, но боялся поверить, что это правда, боялся напрасной надежды.       — Его Величество жив?       — Конечно… — низкоголосый стражник оказался мягче.       — Цыц! — старший прикрикнул.       Разлад был мне на руку. Мыслей было много и сразу, но выбирать лучшее — значит тереть время. Не выбирать — терять шанс. Нужна была середина, но и её придумывать не было времени. В горле пересохло от волнения…       — И так, и так будете крайними. Так хоть сове…       Больно! Руки выкрутили сильнее. От этого я зажмурился, споткнулся и упал на колени. Неужели заговорил зря? Меня грубо подняли. Пришлось идти дальше, не различая дороги, слушая топот своих ног и своё же дыхание. Но неожиданно меня остановили. Наклонили сильнее, но более плавно.       — Поступим по совести, — сказал старший. Его усы или борода немного пощекотали ухо…       Но это мелочь. Как и шаги, как и дыхание, как и боль. Ерундовая победа, но всё же — моя.