Свет и Тень

      Потеряв опору под ногами, потеряв привычный мир, я силился собрать новый. Я смотрел, слушал, сравнивал… В первом порыве расчертил всё чёрными красками, но и они скоро стекли противными неровными полосами… и через них проступил белый фон.              В одной старой таверне, рассматривая старый дощатый и испещрённый щелями потолок, я засыпал с мыслью, что все светлые — лицемеры. Они говорили о честности, о добре, милосердии и о том, что всего этого не хватает Тени, и словно хотели научить этому всех насильно. Нелепо и лживо. Фарс, такой же, каким было моё изгнание. Так могут только светлые — те, кто хочет сохранить скорлупу яйца белоснежной, при том, что внутри всё протухло.       Утром эти мысли вспомнились вмиг.       За завтраком я услышал, как в таверне обсуждали зверства Света. Говорили, что в захваченных мирных городах они убивают всех без разбору. Похоже на правду. Как я знал сам, и что хотел показать мне Паэль: война — везде война, с яростным ожесточением и с реками крови.       — Наши мужчины платят им тем же! — вдруг похвасталась клыкастая женщина-оборотень, призывно подняв бурый кулак. И тоже ведь правда!       Но поддерживать веру в могущество Тени никто не стал.       Все загалдели, зацикали, мол, нет, наши не убивают мирных, да и что вояки Света — бегут прочь, а ты — глупая баба или мерзкая купленная Светом прошмандовка.       Что?.. Почему они так говорят?       Я же видел своими глазами, что они сделали со Светом, когда только-только отбыл из захваченного города. И помнил, какой жуткой волной бежали тёмные по улицам. Они бы убили любого, кто им попался, даже если он без оружия. Вот такой была правда. И они доказывают обратное?       — Это ведь ложь, — сказал так, чтобы слышал только Паэль и чтобы мне, не дай Солнце, не прилетела в голову чья-нибудь глиняная кружка, как самое весомое «слово».       — Никому не нравится думать, что он чудовище.       Прозвучало так серьёзно, что я тут же отвёл взгляд от ощетинившейся женщины и посмотрел на Паэля. Но нет, не было там глубокой мудрости — он смеялся глазами, наблюдая за громкой перепалкой, которую резко оборвал звонкий звук — удар. Ударили женщину. Ударили словно меня. Звон в ушах заглушил всё.       Вскочил на ноги, схватил кружку и захотел швырнуть её в озверевшую толпу, но вдруг почувствовал, что что-то мешает.       Очнулся. Это Паэль взял меня за руку, вскочив, видимо, почти одновременно. Он-то улыбался, а краешек толпы — все, кто нас видел — напряжённо уставился уже и на нас. Глупец… когда я уже научусь держать себя в руках?! Страх запустил в душу когти.       — Отвратное пойло! — Паэль кинул на стол монетку, так делано и в то же время так натурально! Испуг чуть-чуть отступил.       И пока с толпы не спало оцепенение, меня вывели так ловко и быстро, что никто придраться ни к чему не успел. Хвала сообразительности Паэля и его железным нервам!       — Ридат, не обеляйте нас, — он резко остановился за дверью, и мягким рывком развернул меня так, чтобы мы видели лица друг друга. Злится? Нет, не злится… облизывает губы и тяжело вздыхает. — Мы не гордимся своими пороками. Мы тоже их прячем.              Над словами Паэля я думал целый день.       Прячут пороки… молчат. Затыкают тех, кто говорит правду. То же самое лицемерие светлых. Но всё равно. Они честнее хотя бы потому, что все всё равно знают: не стоит верить друг другу. Все от всех ждут лжи или чего-то серьёзней.       Но… чем это отличается от лицемерия? Я думал об этом несколько дней. Думал, рассматривая скучные пейзажи — поля песочного цвета, тянущиеся от неба к разбитой дороге и снова к небу. Не за что зацепиться. Там, где не сеяли пшеницу, росла трава, которая колыхалась волнами и скорее блёкла пока, чем желтела.       Когда стемнело, мы остановились в очередной раз недалеко от дороги. Я не спал в Свете на траве, чтобы сравнить ощущения, но выглядела она почти так же. И темнота обступала так же, как она обступала в светлом саду, и так же оглушительно стрекотали насекомые. Вниманию незачем было на этом всём останавливаться, и ничто не мешало думать, насколько всё же честна тьма.       — Не знаю, как светлые, но тёмные любят играть в карты. Думаю, вам стоит знать правила наших игр, — голос заставил ненадолго отвлечься. Паэль быстро-быстро тасовал какую-то тонкую колоду с пауком на обложке. — Давайте сыграем в «Сведения». Колода в этой игре раздаётся на всех. Игроки поворачиваются, если позволяет количество, то по часовой стрелке, то против, и тянут друг у друга сведения-карты, по одной за ход. Когда у них набираются две одинакового достоинства — сбрасывают, считая, что узнали всё, что можно.       Я вздохнул и отвернулся. Было вовсе не интересно, как развлекаются азартные люди, эльфы, вампиры или там оборотни. Всегда считал эту рисковую погоню непонятно за чем глупостью, пустой и опасной тратой времени, денег, удачи… Считал. Ведь сейчас я рискую, гонясь за новыми чаяниями, за утопией, и только. Хочу избавить Свет от лжи, завоевав его? Какая глупость. Если кто и построит мир без лжи и иллюзий, то это точно буду не я. Желание столкнулось со скептицизмом, а тот мигом отнял силы, и руки, которые тянулись к мечте, опустились.       Нет, такие, как я, не входят в историю. Я слишком…       — При этом нельзя сбрасывать одну карту — пустую. Игра заканчивается, когда в игре у кого-нибудь остаётся пустая карта. Тот, у кого она осталась — проиграл, а тот из оставшихся, у кого больше сброшенных пар — выигрывает.       …слишком рано сдаюсь.       Паэль замолчал. Он явно ждал хоть какой-нибудь реакции, а получил взгляд, полный непонимания и растерянности. Смешинки омрачились ответным недоумением. Моё недоумение нашло в памяти кусочки рассказа. Там было что-то про то, что нельзя сбросить пустую…       — А если пустую всё же сбросить? — стоило только озвучить одно воспоминание, другие притянуло как магнитом. Отлегло. Сейчас сделаю вид, что слушал. — Или если сбросить две карты разного достоинства? Как за этим следят?       Паэль усмехнулся:       — Нарочно — никак. Не пойман — не обманул.       Всё честно — так подумалось сначала. А потом…       Разве можно ли назвать честной игру, в которой заранее допускается мухлёж? Уж вряд ли. И тогда… тьма всё же лжива?              Остаток пути я всё искал, чем же Тьма и Свет отличаются так, чтобы это нельзя было сгладить. Неужели никто не видит, как живёт Тьма? Сотни войн — это те, которые помнят летописи. Сотни раз король и князь приезжали друг к другу на переговоры, привозили охрану, другую свиту, и эти же сотни раз война разгоралась вновь. Что они видели, что не могли забыть? Или почему так быстро забывали, что видели таких же живых нелюдей и людей?       Их дома обветшали, потому что им не хватает мужских рук. За века женщины научились сами делать без малого всё, но не на всё хватает сил. Потому дома пока стоят: да, перекошенные, да, с щелями, но всё же стоят. А вот дети голодные, старики болеют, поля убирать надо, скот держать надо — когда успеть всё без вторых половинок? И романтика тут не при чем. Обязанности — пополам. Так должно быть в семье, и так было по крайней мере в Свете и по крайней мере в мирное время, лет десять назад.       — Паэль, у вас есть семья?       Он рассмеялся:       — Ох, ридат, эта девочка уж скорее вам жена.       Девочка? О чём он?       Я словно очнулся, помотал головой, чтобы мир вокруг прояснился, и осмотрелся, поворачиваясь всем телом. Благо то ли конь стал спокойней, то ли я всё же приспособился на нём сидеть, не так сильно всё натирая и не сдерживая стон от боли в ногах при каждом движении.       Уже когда мы въезжали в городок, похожий на все тёмные и на все светлые, я так задумался, что воспринимал его маревом, воспринимал в нём только общую суть, а не отдельные семьи и их истории, написанные на домах и делах. Но теперь я увидел, о чём говорил.       Девушка колола дрова. Вроде и ничего непосильного. Но что-то мешало ей наколоть сколько нужно и отложить. Или она сделала много чего до дров. Так или иначе, худые руки поднимались вяло, топор гулял в них и то и дело норовил остаться внизу, выскользнув из пальцев. Чёрные кудри прилипли ко лбу. Пот стекал и по серой шее тёмной эльфийки. Не дело. Почему же она не перестанет? Почему она хватает ртом воздух, потом стискивает зубы и снова поднимает своё орудие?       Паэль пусть думает про вопрос с молчанием, что хочет, но, заметив девушку, я просто не смог отвести от неё взгляд. Не потому, что понравилась, а потому, что жалко. Жалко до слёз. Она воплотила в себе всё женское отчаянье, о котором я размышлял по дороге. Некому колоть дрова, потому что мужчина на войне. Некому остановить войну, потому что Свет и Тень легко забывают, чего она стоит. Поколение в мире — и снова страдания. Почему?       Надо хоть что-нибудь сделать, иначе боль захлестнёт с головой или же разорвёт грудь.       Я остановился и соскользнул в коня: всё ещё не так ловко, но во всяком случае не нелепо медленно.       — Ридат, я пошутил! — Паэль окликнул громко и иронично.       Он и сейчас шутил. Его весёлость была так не к месту! Девушка не подняла топор снова, а посмотрела на меня, когда я подошёл к плетню-забору. Ридат… наверняка она это услышала, потому и на лице — удивление.       Милая девушка… Знаю, что лорды к простолюдинам не ходят, но посмотри на меня. Разве я на этого лорда похож? Разве держу спину невыносимо прямо и подбородок — высоко? Разве светятся моя глаза внутренним благородством?       …наверное, светятся. Осознание резко поставило всё на места. Девушка поклонилась, одарив меня покорным взглядом. Из моей груди вырвался вздох: я знал причину. Я копировал дядю. Всегда.       — Я не хочу зла. Хочу хоть немножко помочь.       Паэль обречённо вздохнул, примешав во вздох голос, чтобы я его слышал. И ничего больше. И опять не к месту! Чувствую себя так, словно он — нянька, а я любознательное дитя. Да, и без него понимаю, что это наивно и глупо, что моя помощь — как мёртвому эликсир, но это мои потребности. Я хочу сделать эту наивную глупость! И никакая шутка, никакой вздох меня не остановят!       Тем более что девушка показала, где тут калитка и, пропустив, дала в руки топор. Благо я помню, что с ним и с дровами делать. Благо она ушла куда-то ещё, к каким-то другим делам, а не смотрела на меня, как на алока! И только Паэль да какие-то ненавязчивые любопытные соседи поглядывали, что я там делаю. Как поднимаю и опускаю руки. Как ставлю поленья и как потом складываю их в аккуратные ряды. Как теперь с меня катится пот, пропитывая отнюдь не рабочую одежду, но всё равно. Иногда нужно сделать что-нибудь глупое, чтобы чувствовать себя лучше, чтобы было радостно и спокойно. Наверное, на одном только воодушевлении я и работал.       Скоро зрителей поубавилось. Возможно, потом пристанут к девушке, но и она ничего толком не скажет, кроме того, что я странный. А дождался конца представления только Паэль, наверное, да детки, смотрящие на меня из окна дома, во дворе которого я работал. Вытер лицо рукавом… поговорить с хозяйкой? И что ей сказать? К чему затягивать эту неловкость? Просто пошёл снова к коням и Паэлю.       — Да-а, ридат, с вами не скучно, — скучающе протянул он, убрав руку от подбородка. — На вас и в замке будет накатывать тоска по крестьянскому труду?       — Я — дворянин.       И пусть это было спорным утверждением, воспитали меня так. А объяснять тонкости не хотелось. Тонкости бы убили эффект задуманной словесной шалости. Усталость убрала осторожность. Без осторожности иногда жилось проще.       — Скажу больше: я сын принцессы, — только взобравшись обратно в седло, посмотрел на Паэля, и не разочаровался. Даже с трудом подавил ликующий возглас, позволив самодовольству выйти только широкой улыбкой.       Лицо моего спутника вытянулось от изумления, и из глаз пропала, наконец, эта ненавистная смешинка. Теперь Паэль был озадачен. Почему он отреагировал именно так — неважно.       Пока он думал, я тронул коня пятками и поскакал дальше, улыбаясь холодящему ветру и необычной лёгкости. Во всём. В движениях. В мыслях. В суждениях.       Да в яму надо кинуть вопросы про Свет и про Тень, и закопать, а потом ещё потоптаться. Потому что нет тёмных и светлых — есть одинаково несчастные люди. Есть один народ, и его кто-то в древности расколол на две части, как я только что — полено. На две разные лишь визуально части. А внутри — дерево и дерево. Одинаковые души.