Свет и Тень

      Когда я очнулся в ушах уже звенело. Во рту было так сухо, словно никто и не давал мне пить… когда? По полумраку комнаты я не понял время, а вставать хотелось ещё меньше, чем снова проваливаться в пугающую черноту.       Я осторожно ощупал лицо. Под носом не было крови, а собственные пальцы оказались ледяными. Кто меня сюда принёс? Кто умыл? Головная боль мешала думать, но среди прочих подробностей я всё же вспомнил размытое рыжеватое пятно…       Орад? Правда он? Рыжий полуэльф оказался не таким гадким? А учили ведь светлые, что не стоит спешить осуждать.       Но не успела эта мысль улечься как следует, как открылась дверь и в неё стремительно вошёл тёмный эльф. От его быстрых шагов пепельные волосы слегка развевались. Если бы эти черты лица не въелись мне в память, я бы Паэля и не узнал.       Он всегда был скорее хитрым и скрытным, чем эффектным, но всё-таки это был тот тёмный эльф, который не раз спасал меня и выручал, и перед которым я так и не извинился. Когда, если не сейчас?       — Паэль, простите меня… — едва приподнялся — в глазах потемнело, и остальные слова прозвучали невнятно. — Вы жизнь мне спасли, а я теперь не ценю ни жизнь, ни ваше будущее…       Должно быть, я очень смешно выглядел: бледный, полуголый, едва приподнялся — рухнул обратно, а ещё бормочу что-то про важные вещи… До спутанного сознания долетела усмешка, но не злая, а нежная — так мать смеётся над проказой ребёнка.       — Какое же вы светлое дитя, ридат! Мне почти стыдно, что я привёз вас на растерзание разным злым дядям.       Тёмный эльф снова смотрел с огоньком в ледяных глазах. Теперь я Паэля узнавал твёрдо, а не только лишь по лицу.       — Кстати… и правда на растерзание, — он бесцеремонно сел на кровать в одежде. Это покоробило… потом вспомнил, что могу попросить сменить простыни. — Орад, например, весьма мерзкого нрава, как и все полуэльфы. Особенно если другая половина не человек, как он пытается показать, а оборотень… — тёмный эльф улыбнулся и приложил палец к губам.       Ах вот почему Орад съёжился, когда я заговорил об оборотнях! Но что в этом дурного? Не понимаю примерно так же, как то, зачем Паэль нарочно попросил не говорить.       — Разве важно, кто его мать? Оборотни чем-то хуже?       Паэль перевёл взгляд на стену и крепко задумался. Он долго так сидел, сцепив руки в замок и положив их на колени…       — А у светлых эльфов нет презрения к людям? Нет ощущения, что они раса… низшая. Недостойная?       Удивлённое «нет» я постарался выразить округлившимися глазами и слегка покачав головой. А Паэль продолжил озадаченно молчать. Его недоумение превращало моё — в шок.       — Где же они низшая раса, когда они сильнее нас?..       Однако я вспомнил вдруг, как придворные идут через сад. В группках редко смешивались люди и эльфы. Раньше косые взгляды одних на других я воспринимал как вражду семей, отдельных аристократов и вообще все заморочки, которые может накопить древний род, кроме разницы между людьми и эльфами. Теперь эти улыбки и взгляды из воспоминаний окрасились в другие оттенки… но так ли это? Почему я вообще вдруг подумал, что Паэль прав?       — Не буду судить, не видел. Но у нас негласно эльфы считаются высшими существами, за ними — вампиры, после люди и оборотни — всё равно что у вас дремучие крестьяне, — Паэль презрительно усмехнулся.       А я скривился. Не хотелось слушать ничего дальше на эту тему! А перевести куда? Презрение, оборотни… Орад… точно!       — Меня нашёл возле Ока Орад?       Паэль повернулся и вежливо удивился.       — Нет, вас, ридат, нашёл князь…       Как? Стало не по себе.       — Но Орад был там… Или был кто-то тёмно-рыжий и знающий моё имя.       — Ваше имя много кто знает, но чтобы войти в Голубую комнату… — Паэль равнодушно пожал плечами.       Он снова не разделил моё настроение. Для меня то, что в голубую комнату к Оку мог подойти посторонний было таким же шоком, как то, что Орад оставил меня лежать там.       Вдруг вспомнилось, что он говорил про тьму… про то, что у них не принято прятать пороки. Может… предположение выкристаллизовалось в понимание.       — Я понял, — кивать лёжа было ещё сложнее, чем качать головой.       Смазанная картинка стала чёткой. Орад хотел править. А я пришёл и мешаю одним только своим присутствием. А тут, донельзя кстати, я вдруг вздумал все свои силы оставить в Оке. А вдруг умер бы? Мешать этому Ораду незачем. А в чувство он пытался меня привести для того, что если вдруг выживу, то не подумал бы, что меня спасло распоряжение князя, а не ридата.       Обидно. Но не могу не признать, что ловко.       Первый ход в игре за право быть ридатом едва ли не стал последним. Но всё же едва ли — он не привёл к победе моего единокровного брата. И я отвечу ему. Только ещё не придумал как.       И только если Око покажет, что я в предположении точно прав, а не опять поспешил осудить.              Только для Ока я всё никак не мог найти время и душевные силы.       В замке готовились к Лунному дню, а я ничего не знал про этот праздник: ни как там положено вести себя, ни как вообще вести себя в тёмном обществе… в библиотеке книгу про этикет я так и не нашёл.       В один из дней Паэль подсуетился, чтобы эти вещи у меня спрашивали все, кому только не лень, хотя на своём уроке не сказал ничего про Лунный день.       И когда мечник спросил, буду ли я участвовать в Играх багровой луны, библиотекарь посоветовал перечитать легенды, а Орад и князь обсмеяли за само слово «этикет» рядом с «праздником», я сдался и воспылал желанием не сбежать с действа, а узнать про него что-нибудь.       — Лучше бы боялся такую глупость ляпнуть, — князь, видимо, так редко смеялся, что от минутной вспышки хохота у него заслезились глаза. — Выдумал… не пойти на Лунный день из-за незнания этикета, — слёзы он вытер белоснежным платком, а вот издевательскую улыбку не убрал, даже когда вернулся к ужину.       — Не чеши оборотней за ушами, не дёргай дам за волосы, не плюй в лицо жрецу… — Орад загибал пальцы с перерывами на смех. — Будь таким тихоней, как любишь, и не будь таким беспросветным алоком, — Орад прекратил подсчёт советов и развёл руками.       Беспросветным алоком, значит? Противная красная рожа Орада напоминала, что ридат — вовсе не жрец, и, выходит, ему в лицо плюнуть можно.       Я не жил среди тёмных так долго, как он. Я мало что знаю о тёмном быте. И это не повод высмеивать мою якобы глупость!       За что бы зацепиться словами? Я вскочил на ноги и окинул затуманенным злостью взором Орада. Красная рожа, медные волосы, кривая улыбка, нос с горбинкой… но сейчас туда бить не стоило. В голове вертелось что-то длинное, слова одного из светлых королей о том, почему доброжелательность — лучший путь. Смысл я помнил, а фразы и образы ускользали.       — Да, драться не то чтобы невежливо, а чревато, — Орад был ещё уверенней в безнаказанности, чем Лидисталь. Две личности сейчас смешались в одну. Интонации нестерпимо били по ушам. — Сядь, миленький светленький мальчик, а то останешься без слад…       Тьма со словами!       — Правильно! Давай! Сей злость и обиды, чтобы больше взошло и настигло! — я бросил салфетку на стол и ушёл в библиотеку.       Там было пусто и тихо.       Там обидные фразы звенели громче, но и забывались быстрее. Злость уходила. Что такого с точки зрения тёмных сделал Орад? Так, посмеялся — ровным счётом пустяк. Почему не вмешался князь? Потому что я слабак, коли не могу сам ответить. Понимание подхлёстывало сделать всё, чтобы воплотить в жизнь угрозу о всходах, которые вырастут в месть.       И для начала следовало не оплошать в праздник. Я не знал, с какой стороны подступиться, какие именно легенды читать, но библиотекарь сказал, что основа основ — это «Чёрная песня».       Я читал светлый пересказ, и, оказалось, он точен. Мир — это труп древнего дракона, а луна — его душа. Труп когда-нибудь сгниёт полностью, и этого не избежать, потому-то и главное — уже сейчас научиться жить бок о бок со всей этой грязью и вытягивать из неё пользу.       Дракон давно смирился со своей смертью, поэтому и благословляет тех, кто от разложения не бежит. А ещё ему, как мёртвому, неоткуда брать энергию, поэтому кормим его душу мы — в честь этого и ежегодный праздник с его Багровыми играми — поединками до первой серьёзной раны. И с и каким-то ритуалом.       В подробности меня посвящал маг, оказавшийся «магом общего профиля». В этот раз он не пытался разглядеть во мне крохи магического дара, а на картинках показывал мне, как проходит тёмный ритуал.       Вот жрец взывает к Луне в молитвах, с обязательно поднятыми руками. Вот он опускает руки, чтобы вытащить нож. Вот он этим ножом режет себе ладонь и сцеживает кровь в чашу.       Потом оказалось, что тем же ножом режут других участников, чтобы и с них собрать кровь. Мне поплохело.       — Всё происходит в строжайшем порядке: жрец, как посредник между вами и богом, после князь, как хранитель нашего благоденствия, ридаты как преемники, и дальше уже начиная с тех, кто стоит ближе всех к алтарю, — маг объяснял с фанатичным блеском в глазах.       И стало капельку легче: я ведь буду всего лишь третьим или четвёртым из тех, кого полоснут грязным ножом.       Но после я увидел другую картинку: на ней руки жреца заботливо охватывали эту чашу и подносили её к губам… Затошнило.       — Каждый должен сделать по глотку вина и крови, чтобы благосклонность луны…       — А если мне не нужна её благосклонность? — не удержался и простонал вслух, прижав ладонь ко рту. Я состроил самое жалостливое лицо, но маг не проникся и пришёл в благоговейный ужас:       — Обычному прихожанину это бы и простилось, но вы — ридат, и своей выходкой можете обречь на бедствия свой народ!       Стыдно не стало, но жуть постучалась в сердце. Злить Луну не хотелось. Здесь её власть была сильнее, нежели Солнца, в честь которого светлые всего лишь сажали цветы на холме.       Но Луне этих кровавых мучений оказалось мало. На жертву, которая лежала на алтаре, нужно было вылить остатки вина и крови. Прихожанам полагалось двадцать восемь раз восславить Луну криком и топотом, после чего жертве перерезали запястья и давали крови стечь по желобам.       — Луне не нужны напрасные смерти, — маг пояснил, а я с трудом сдержал истеричный хохот. — Если жертва выживет, то она станет жрецом.       Не очень приятная перспектива. Но если уж иначе совсем нельзя…              Когда я оправился от шока первых знаний, общая картина праздника и тёмной жизни стала яснее. Да, народ такой же, как светлый, с теми же нуждами, бедами и стремлениями, но мыслят они по-другому и добиваются всего иначе. Вгрызаясь в страницы истории, я видел, что там, где светлые короли боялись за страну, тёмные боялись бунтов. Конечно, не все, не всегда, но светлые чаще стремились выполнить требования толпы, чем задавить её войском. Трудно было судить, что лучше, но, листая жёлтые страницы, я думал не совсем о том.       — Паэль, а… — я хотел спросить его, но, едва маг поднял голову, передумал. — Простите, — я покачал головой. — Лучше спрошу не у вас.       — Хотите показать себя перед князем пусть алоком, но старательным? — Паэль увидел то, что я и сформулировать не успел как чёткое желание. — Но всё же что ты хотел спросить? А то вдруг правда глупость.       — Хотел спросить, почему тёмный князь заботится о подданных и заботится ли.       Откуда Паэль мог знать это так хорошо, как сам Илаен? Даже если бы дворянин из захудалого рода ответил, я бы не воспринял его слова так серьёзно. Но в этот раз Паэль промолчал, изменив своей привычке рассказывать всё обо всём вперемешку с собственным мнением.              Трапезная располагалась не очень удобно. К прямому коридору вдоль северной стены замка примыкал переход, обычно донельзя скучный, но в честь праздника украшенный красными свечами, с которых на пол капал воск. Должно быть, один из князей захотел, чтобы путь в пристройку-трапезную лежал через зимний сад, но Илаену это точно не нравилось.       Зато нравилось мне тем, что я мог из-за западного угла коридора и Ораду на глаза не попасться, ведь он приходил с восточного, и князя дождаться, чтобы выйти навстречу и поговорить в переходе. Конечно, всматриваясь из-за угла в сумрак длинного коридора, я перебрал все неприятные исходы. Или князь выйдет с Орадом почти одновременно. Или Орад заметит, что я подкарауливаю и обсмеёт. Или…       Вдруг я услышал шаги за спиной и повернулся. Взгляд уловил статную фигуру князя.       Сегодня он был в лёгком чёрном плаще, и, несмотря на цвета… я вдруг сравнил князя с дядей. Степенный шаг, благородная осанка — это вдохновляло меня в Свете, это и сейчас отозвалось в душе даже теплее удачи.       — Что ты тут делал? — высокий голос разрушил очарование, хотя, кажется, не нёс ничего, кроме любопытства.       — Я ждал вас, — таиться не было ни смысла, ни желания.       — Зачем? — равнодушный вопрос.       Князь прошёл мимо, и мне пришлось догонять. Шаги были медленными, неширокими, но каждый из них приближал к столовой и, возможно, Ораду, потому я решил спросить прямо.       — Хотел лишь спросить… вы заботитесь о подданных или стране? Если да, почему и как?       Я посмотрел на лицо с надеждой, но князь скривился.       — К чему это вступление?       — Это вопрос!       Обида захлестнула так, что сдавило грудь, и всякое настроение узнавать убежало быстрее, чем вор от стражи.       Я не видел теперь лица князя. Шёл рядом, смотрел вперёд и вместо тишины слушал шаги и свои чувства. Коридор закончился быстро. Переход встретил лёгким запахом сырости. Тишина наконец прервалась.       — Я люблю свой народ, — отрывисто произнёс князь. — И мешаю ему навредить себе же. Мне не нужны войны, но в мирное время тёмные грызутся между собой. Я не тиран, но казню любого, кто мне не понравится, затем же. Объяснять это всё даже сложнее, чем делать, но тебе интересно было услышать, не дрожу ли я за свою шкуру, как дрожал мой отец, да?       Злой взгляд уколол как длинной иглой. Проснулась вина. Я не дочитал ещё до предшественника Илаена, а, должно быть, стоило. Извинится бы, но и сказать слово страшно. Участившиеся шаги резко сменились тишиной: князь остановился и снова пригвоздил меня взглядом к стене.       Испугаться? Отшатнуться? Нет… я постарался выдержать взгляд достойно. Без вызова, но и не затравленно. И молчать тогда — всё равно что всё подтвердить.       — Я ничего ещё не знаю про вашего отца, князь… — лёгкий поклоном я выразил уважение, но глаза Илаена сузились. — Я спросил… спросил потому, что… — ничего толкового не пришло. Пришлось сказать правду. — Потому что не знаю, как всё это заведено в Тени.       Князь шумно выдохнул и резко отвернулся. Совпадение или нет, но в этот миг качнулось пламя свечей.       — Светлый король — благородный мудрец?       Князь замолчал. Он смотрел на дверь трапезной… и не шёл, хотя злость угасла. Мне это показалось добрым знаком и жестом хоть небольшой благосклонности. Да и спас он меня…       Но князь молчал. Мне показалось, что он спросил риторически. Неужели нужно всё же ответить? Моя нерешительность продлевала тишину.       Князь не поворачивал головы, и просто кивнуть бы не вышло. Кажется, он не видел двери — чуть сведённые брови, плотно сомкнутые губы и рассеянный взгляд показывали, что он глубоко задумался. В нём сейчас виделись возраст и благородство, которые проявлялось и раньше, но в действии, а не в статичном портрете.       Быть может, когда-нибудь учитель истории, вроде Паэля, покажет картину, где Илаен стоит ровно так же, и расскажет о том, как велик был этот правитель. А я бессовестно отнимаю его время.       — Да… — я всё же робко озвучил ответ. И мой собеседник словно очнулся.       — Тёмный князь — вождь дикарей. Мы ценим жесткость и умение вдохновлять. И хороший вождь заботится о своём народе.