Internal

Когда каждое твоё утро начинается не с приятной растяжки и солнечных лучей, бьющихся в глаза, а с приёма таблеток и пустого взгляда в серо-белый потолок — вряд ли это можно назвать жизнью. Когда тебе с трудом удаётся уговорить себя встать с кровати и дойти до приготовленной матерью еды, то путь к столу сопровождается мыслями о суициде. «Да кто вообще эти люди, — думал Чонгук, — которые говорят, что суицид — не выход?» Вполне себе выход. Дверь, которая никогда не запирается на случай, если тебе срочно нужно уйти. Избежать, к примеру, встречи с назойливыми родственниками. А может исчезнуть, чтобы никто не нашёл. Даже если этот «никто» — ты сам. Вот уже на протяжении нескольких лет Чон Чонгук — примерный ученик, лучший сын, преданный друг — не видел ни одного цвета, кроме чёрного и белого. Он не мог сказать, какой из предметов жёлтый, а какой — красный. Он лишь смотрел на разные оттенки серого и мог в голове только представить, как они выглядят. «Жёлтый, — вспоминает Чонгук, — он как солнце. Или очень сочный лимон. А вот красный — цвет боли.» Прошло много лет с того дня, как Чонгук перестал различать цвета. Он не вспомнит число и месяц, но точно вспомнит тот день посекундно. Он помнит, как встал необычайно рано и увидел белоснежный снег, ещё не протоптанный соседскими детьми. Помнит, как наспех одевшись, он крикнул родителям: «я скоро» и сломя голову помчался на улицу. К его приходу во дворе собрались не менее счастливые дети, которые уже успели построить снеговика и победить в нескольких снежных войнах. — Хэй, Чонгук-и, давай к нам, — крикнул мальчишка в красной шапочке и Чонгук помчался к нему навстречу, — мы хотим построить ещё одного снеговика и закидать его снежками! Чонгук активно закивал и сразу же помчался помогать другим ребятам. Он собирал снег около крыльца, старался делать как можно более широкие шаги, чтобы не портить снег и использовать для строительства. С дерева были сорваны маленькие палочки, что служили руками у снеговика, а камушки стали глазами. — Где мы найдём нос? — поинтересовался Чон, оценивающе осматривая снеговика. Ну, сказать нечего, произведение искусства. Его бы окрасить в разные цвета и самому дорисовать длинный оранжевый нос. — Держи, — сказал кто-то сзади и через плечо передал Чону морковь, — только не говори, что это я отдал, родители не знают об этом. — Чонгук обернулся и увидел перед собой черноволосого парня, который безразлично осматривал снеговика, потом Чона, а затем лишь пожал плечами и сам вставил нос. — Мин Юнги. — Чонгук. Чон Чонгук. — Ты всегда такой медленный, Чонгук? — улыбнулся Мин Юнги, а у Чон Чонгука, кажется, что-то расцвело прямо в голове. Юнги не выглядел как-то сверх привлекательно, у него были обычные волосы и не резкие черты лица. Он, кажется, был точно таким же ребёнком, разве что немного старше самого Чона. Но улыбка, такая яркая, искренняя и детская, она подкупала сильнее, чем самая вкусная конфета. — Эй, почему это? — невинная фраза, которая явно не несла в себе цели оскорбить или как-либо задеть, всё-таки слегка кольнула где-то в районе сердца. Он всего лишь засмотрелся на снеговика, а потом на улыбку черноволосого. Мин улыбнулся, похлопал по плечу младшего и отошёл к крыльцу, где и сидел, наблюдая за детворой. Чонгук же продолжил играть с ребятами, иногда кидая взгляды в сторону Юнги. Его кожа была светлее снега, а волосы чернее ночи. Удивительное сочетание таких разных оттенков. Наверное, лучшее, что в своей жизни видел Чонгук. Какую бы палитру цветов не мог показать тебе мир, чёрные волосы с белой кожей были лучшим, что он видел в своей недлинной жизни. Его хотелось нарисовать, придав чёрному самый тёмный оттенок. Хотелось вложить в два цвета всю душу и потому Чонгук очень хотел вернуться домой. Вернуться, достать все свои листы с карандашами и рисовать. Он на каждой поверхности вывел бы чернилами «Мин Юнги» и приложил бы рисунок в подтверждение тому, что этот человек заслужил находиться везде. Он бы в ту же секунду рванул домой, вот только… — Чонгук-и, побежали к тому магазину? — и мальчик в красной шапке тыкнул в сторону магазина с привлекательной вывеской «Конфеты». Каждая буква имела свой цвет, ярко блестела на солнце и была обведена белым. Но Чонгук все равно считал, что было бы намного красивее, будь эти буквы белые, а обволакивающая их обводка была чёрной, — если я проиграю, то куплю тебе шоколадку. — А если проиграю я? — Тогда с тебя новый снеговик, — засмеялся парень, чем вызвал лёгкую улыбку и удовлетворительный кивок. Им расчертили где начало и где конец. Возле магазина стал мальчик, снял с себя жёлтую шапку и был готов махнуть в любой момент, оглашая начало забега. Чонгук встав за черту, взглянул на Юнги и улыбнулся. Тот парнишка выглядел обеспокоенно, но вряд ли из-за Чона. Чонгук помнит ту секунду, когда парень махнул своей жёлтой шапкой. Чонгук помнит, как почувствовал резкий рывок своего соперника и как рванул сам. Чонгук помнит, как боковым зрением видел красную шапку, а потом она резко пропала. Чонгук помнит, как его резко откинуло на несколько десятков метров вперёд. Ты всегда такой медленный, Чонгук? — Чонгук! — последнее, что слышал Чон. Он точно узнал его владельца. Образ парня с бледной кожей и волосами цвета смолы был последним, что тогда увидел Чонгук. Чонгук смотрел на голубое небо, которое постепенно превращалось в серое пятно. «Почему небо серое? Я ведь видел, оно голубое.» Он не знает точно, сколько он не открывал глаза, никогда не скажет, сколько боли прочувствовал, но с уверенностью произнесёт имя того, кто каждый раз появлялся, стоило необычайной боли охватить тело младшего. — Потерпи, Чонгук-и, потерпи ещё немного, — шептал черноволосый, поглаживая полосы парня, — ты же вытерпишь это, да? И Чонгук кивал. Сквозь слёзы кивал. Он кусал свои губы, раздирал их в кровь, кричал и молил лишь об одном: снова увидеть ту улыбку. И лишь проснувшись однажды, открыв наконец-то глаза, белоснежные стены больницы казались какими-то тусклыми, а солнечный желтоватый цвет не резал глаза. Он повернул голову правее и заметил небольшую миску с яблоками и бананами. Чонгук точно знает, что яблока красные, а бананы жёлтые. Но они серые? Чонгук начал осматривать все в этой палате: все шкафы были темно-серого цвета, одеяло в клетку, но чёрную, а напротив кровати висела какая-то картина. Там было чёрное дерево, высокое такое, со слегка светлыми листьями. Он долго не мог понять, куда пропали цвета. И если поначалу он считал, что это до сих пор сон и непременно появится Мин Юнги, эпицентр и критическая точка одновременно для чёрного и белого, то спустя время он понял, что не различает больше ничего. Мальчик смотрел на картину, пытаясь додумать, какой бы цвет подошёл к каждому листочку. Вон то, например, что падает, могло быть огненного цвета. А на зелёной траве наверняка лежали темно-оранжевые. Зашедший в комнату доктор был очень похож на Юнги. Его волосы были такого же тёмного оттенка, как и волосы Юнги. — У тебя ничего не болит? — сразу же спросил врач, доставая из кармашка странную хрень и начал светить ею в глаза. — Юнги. Он не шевелился и отказывался принимать пищу. В тот же день к нему зашла мать, которая сразу же бросилась к сыну со слезами и благодарностью к высшим силам. Только вон Чонгук помнил, что волосы у матери светлые, пшеничные. В его голове возникали красивые картинки пшеничных колосьев, прекрасных светлых полей. — Ты сменила цвет волос? — слабо улыбнулся Чонгук, рассматривая мать. Она вздрогнула, стоило ей услышать вопрос сына и подняла свои заплаканные глаза на него. — Я не меняла цвет, Чонгук-и, — прошептала женщина, — почему ты так сказал? И Чонгук рассмеялся. Нет, он вовсе не считал вопрос матери глупым. Он считал глупым себя. Женщина каждый день приносила мальчику фрукты, а доктор все чаще стал водить его на процедуры, проверял зрение и неутешительно мотал головой: определить, психологическое это или нарушение в мозгу было невозможно. Чонгук же после этого перестал говорить. Он брал все, что приносила ему мать, думал, каким бы это цветом могло быть и на все вопросы отвечал — Мин Юнги. «Вот это, наверное, киви. Снаружи у него пушистая кожура, а внутри он красивого зелёного цвета.» А какой он — зелёный? Казалось бы, такой глупый вопрос. Какой он? Ну вот обычный. Закаты обычно зелёные, деревья и вода. Или нет? Он не знал. Он не помнил. Осматривая банан, Чонгук знал, что он — жёлтый, но как этот жёлтый выглядел? Светлее чёрного? Ближе всё-таки к белому или серому? Все воспоминания, вплоть до взмаха жёлтой шапкой, были чёрно-белыми. Он уже не помнил, каким цветом была трава, небо, волосы его отца и его собственная кожа. Он помнил лишь снежную кожу Мин Юнги и волосы цвета смолы.

***

— Мама, — обратился Чон с женщине, что уже минут 15 просто смотрела на своего сына, — а какого цвета лимон? — Жёлтого, мой маленький, — женщина ещё сильнее сжала руку Чонгука в своей и горько улыбнулась. Жёлтый, — вспоминает Чонгук, — он как солнце. Или очень сочный лимон. Только вот «жёлтый» для Чонгука всего лишь слово. Бесцветное слово, потерявшее свои краски. Это определённо красивый цвет, только вот он его не помнил. Мальчик отвернулся в противоположную от матери сторону и улыбался. Мин Юнги. Это помешательство или травма? Мир без красок действительно унылый. Но если Мин Юнги — этот мир, то Чонгук готов его боготворить и согласен жить в этих тонах до конца жизни, лишь бы чернильный чёрный был рядом, лишь бы снежно-белый был здесь. Дверь в палату приоткрылась и Чонгук был готов поклясться, что это врач, а потому даже не повернул голову. Разглядывать шторы неизвестного цвета было куда интереснее, чем это надоевшее «как вы себя чувствуете?», «выпейте это», «не сможете сказать, какой это цвет?». Чонгук прикрыл глаза в ожидании очередного глупого вопроса, ответ на который был заранее известен. Кровать немного прогнулась, а чья-то небольшая ладонь накрыла ладонь Чона. — Я приходил ещё когда ты не очнулся, — Чонгук резко открыл глаза и перевёл взгляд на парня, сидящего рядом, — а потом мне запретили. Извини, я только смог прийти. Это он. — Мин Юнги. — Ага, — усмехнулся черноволосый, — как ты угадал? По щекам Чонгука скатывались влажные дорожки, что оставляли после себя слёзы. Такое разве бывает? Волосы у Мин Юнги такие же чёрные, а кожа не потускнела. Он выглядел прямо так, как в день их знакомства. Таким же, каким и снился. Чонгук улыбался и плакал, сильнее сжимая руку Юнги и закрыв глаза. Тяжёлый ком подкатывал к горлу и он с трудом сдерживал крик отчаяния. Он не запомнил, какой цвет глаз у Юнги. И даже если спросит, он не вспомнит цвет. — Какого цвета твои глаза? — Чонгук продолжал лежать с закрытыми веками и лишь сильнее впивался ногтями в нежную кожу Юнги. — Ну, я не знаю точно, — Юнги глупо улыбнулся, почёсывая волосы, — тёмные, наверное коричневые. Открой глаза и посмотри! Чонгук открыл глаза и посмотрел в лицо напротив. — Я вижу только чёрный. Мин удивлённо раскрыл глаза, выжидая, что Чонгук скажет «я пошутил» и они посмеются. Но тот молчал и лишь смотрел прямо в его глаза, почти не моргая и даже не дыша. Будто весь смысл его жизни заключался в том, какого цвета глаза у старшего. И пускай смысл жизни и был заложен в каком-то конкретном цвете, им был явно не коричневый. — Я не знал, извини, — замялся Юнги и опустил глаза. Ему было до жути неловко. — Ты ведь правда не знал? Не волнуйся, — парень приободряюще сжал руку Мина и отвёл свой взгляд к картине. Улыбнувшись, спросил — а ты сможешь принести мне листочки и краски? — Смогу, — сразу же отозвался Юнги и проследовал за взглядом младшего. Они молча просидели до конца дня. Юнги терпеливо выжидал, пока Чонгук уснет, накрывал его одеялом и тихо выходил за дверь, аккуратно прикрывая ее, чтобы не потревожить слабый сон мальчика. Сны Чонгука возвращали его в тот день, когда он стоял за продавленной на снегу чертой, что обозначала начало пути и самой главной целью была точно такая же черта на том конце улицы, через автомобильную дорогу. Он просыпался от пробивавших его тело судорог, сбито дышал и плакал. Каждый его сон заканчивался истеричным «Чонгук», и тот не знал, хорошо ли то, что он слышит голос столько нужного ему человека? Или это неправильно — видеть сны об аварии и слышать голос парня, которого он знал буквально полчаса? Ни разу Чонгук не видел во сне родителей, не слышал голос отца или матери. Он видел чёрные волосы Мин Юнги, его белое лицо и мир, который обрёл все оттенки Мин Юнги. Разве это не помешательство?

***

— Эй, что это ты рисуешь? — вскрикнул Юнги, смотря на листок, что Чонгук держал в своих руках. — Вообще-то это ты, хён, — смеялся младший и взял другой карандаш, чтобы разукрасить футболку Мина, — скажи, я угадал с цветом? Ты ведь в такой футболке, верно? — Да, — Юнги осмотрел себя и с улыбкой дал положительный ответ. Только вот на Юнги была синяя футболка, а в руках у Чонгука был красный карандаш, — врач говорит, что если ты чаще будешь рисовать и представлять цвета, то сможешь их видеть. Чонгук лишь улыбнулся, помотав головой. Он не отрицал, не соглашался, он лишь встряхнул весьма забавную мысль: ему не нужны яркие цвета, потому что мир приобрёл именно те оттенки, в которых он сейчас нуждался. Он рисовал всё: картину напротив, маму, что иногда заходила, смешное лицо врача и таблетки, которые он совал в рот Чону. Ему хотелось верить, что эти таблетки красного цвета, потому что после них всегда болело внутри. Потому что красный — цвет боли.

***

— Юнги, а что было в тот день? — В какой? — Мин прекрасно понимал о каком дне идёт речь, вот только не хотел его вспоминать. — Когда я потерял сознание. Я совершенно не помню что произошло, — пожал плечами Чон и с интересом перевел взгляд на старшего. — Нууу. Вы с Джекобом поспорили, кто быстрее добежит до магазина через дорогу, — Юнги аккуратно подводил Чонгука к тому событию, но в глазах последнего не отображались совершенно никакие эмоции. Он попросту не помнил? — Я, конечно, не одобрял этого, потому что там была дорога. И вы рванули вперед одновременно… — И в какой-то момент я потерял из виду шапку Джекоба, — подметил Чонгук и снова улыбнулся, — извини, что перебил, просто это последнее, что я помню. Я его потерял, а потом почувствовал резкую боль и в глазах все покраснело. — Тебя сбила машина, — на одном дыхании выпалил Юнги и отвел взгляд. — Вот оно как. — Я сразу же подбежал к тебе, ты почти не дышал и мне пришлось обмотать твою голову своей кофтой, — Мин этот рассказ переживал тяжелее, чем Чонгук, а оно и верно: старший помнил почти каждую секунду, в то время как младший лишь небольшой отрезок. — Ничего страшного, хён. Ты можешь взять мою. Мин Юнги. Тот самый Мин Юнги, который в голове у Чонгука всегда выглядел серьёзным и безэмоциональным, сейчас уткнулся ему в грудь и громко всхлипывал, сжимая белоснежную рубашку Чонгука в своих руках. Чон запустил в чёрные, смольные волосы свою руку и прикусывал щеку изнутри. Он не помнил всего, что помнил хён, но с удивительной точностью мог прочувствовать ту боль, что пронизывала Юнги. Он тихо шептал «Всё будет хорошо», а Мин в ответ согласно кивал головой, продолжая плакать. — Ты только не пропадай больше, — на грани слышимого сказал Юнги и потянулся своими губами ко впавшим щекам Чона, расцеловывая их. Лицо Мина до сих пор было влажным от слёз, а глаза опухшими. Старший едва задел мокрыми щеками лицо Чонгука, как почувствовал дрожь младшего и его тихие всхлипы. Юнги прижался своим лбом ко лбу Чонгука, заглянул прямо в его глаза, в которых уже набирались слезинки, и медленно прижался к его губам своими. — Обещаю, — Чон слегка приоткрыл свои губы, доверяя все действия старшему. Позволив себя поцеловать, Чонгук не только показал своё доверие, он будто открыл Мину дверь в душу. — Мне не нужна твоя кофта, Чонгук, — прошептал Юнги, — мне нужен ты.