Internal

Выйдя на улицу, Чонгук поднял голову к небу и глубоко вдохнул чистый воздух. Солнце для него навсегда останется пятном, он это уже принял. Прошло полгода, как Чонгук попал в больницу, и он полностью осознал всё происходящее с ним. Врачи настоятельно рекомендовали ему пить таблетки и почаще рисовать, дышать свежим воздухом и гулять по любимым местам, которые, возможно, помогут вспомнить хотя бы часть из забытого. Но единственное, что прояснялось в голове мальчика — тот злосчастный день, истошный крик Юнги и вывеска «Конфеты». Доктора изо дня в день повторяли, что это, скорее всего, психологическое, что они не в состоянии вернуть мальчику его цветной мир и лишь пихали таблетки в итак истощённое тело. Кожа становилась бледнее, маленькие ребра все сильнее выпирали из тела, пальцы превратились в соломки, окутанные кожей, и один лишь Юнги любил каждый недостаток в нём. Юнги приходил каждый день, утешающе обнимал, держал слабую тощую руку Чонгука и искренне улыбался, произнося лишь «не переживай, я ведь рядом». Чонгук лишь улыбался, ничего не отвечал, а внутри бабочки летали, планеты взрывались, разлетаясь на щепки по всему телу парня, покалывая то в районе сердца, то на местах касания Юнги. Каждый раз он ощущал, будто маленькие разряды тока проходят по нервам, через каждую клеточку добираются к мозгу, оставляют там небольшой ожог. С каждым разом, что Мин Юнги обнимал Чон Чонгука, он чувствовал эти разряды, которые выбивали на мозгу и сердце мальчишки такое нужное, уже родное «Мин Юнги». Когда мать заявила, что её сыну больше не требуются услуги врача, тот лишь кивнул слабо и пошёл собирать вещи. Он знал, что врачи ему уже не помогут. Он смирился с этим, принял, поставил галочку напротив «болен» и пошёл дальше, не оглядываясь, но всегда зная, что болезнь эта — неизменный спутник по жизни. «Это психологическое» — сказали врачи и нигде не упоминали ахроматопсию, убеждая, что это временно и совершенно необязательно ставить клеймо на всю жизнь из-за этого. Возможно, так было правильно, Чонгук не знал. Он вернулся к нормальной жизни почти сразу же — пошёл в школу, только на год младше, всё так же старался посещать спортивные секции и всё чаще стал закрываться у себя в комнате. Родители думали — так надо, ребёнку тяжело, ему нужно понять. Но Чонгук давно уже всё понял. Он сидел и рисовал одного и того же человека — Мин Юнги и его улыбку, каждый раз совершенствуясь и убеждаясь всё сильнее, что сахарная улыбка соседского мальчика намного сложнее «Джоконды», но в то же время намного изысканней, от неё нутро рвало. Юнги пришёл к Чонгуку в гости в тот же день, когда его выписали из больницы и сидел рядом, поглаживал спину и рассказывал обо всём подряд: о своих успехах в школе, про баскетбол, которым увлекался, про ссоры с родителями и даже пообещал, что после следующей ссоры обязательно придёт к Чонгуку и будет у него жить. И Чонгук верил, он ждал.

***

Вернувшись в школу, Чонгук не чувствовал себя лишним или отсталым, он всё так же старался учиться, всё так же пытался вести обычную жизнь, только вот зажатую немного, чем и привлекал внимание сверстников. — Чонгук, — позвал его один из одноклассников во время урока, — подай мне свой красный карандаш. «Красный - цвет боли» — Да, — тихо отозвался Чонгук и запуганно стал высматривать лежащие перед ним карандаши. В голове что-то щёлкает. В висках начинает давить, а лоб будто прожигает. Он понятия не имел, какой именно карандаш красный, в глазах всё начало мутнеть. Он никому не скажет про свою болезнь. Он никому не даст себя унизить а потому схватил первый попавшийся карандаш и мысленно молил о том, чтобы это был тот самый: — держи. — Эй, — сразу же отозвался парень, — это же синий. Вон же у тебя красный есть, — он ткнул пальцем в груду карандашей, лежащих перед Чонгуком, ещё сильнее озадачив его. — Возьми сам, у меня нет времени, — прошипел Чон и продолжил заниматься своим рисунком. — Какая-то психоделика на самом деле, — прошептал сосед по парте, на что Чонгук даже не отреагировал. Он понимал, что парень имел в виду странное смешивание цветов, но скидывал это все на «я так вижу».

***

— Чонгу-ук, — кричал Юнги с самого утра под окнами Чонгука, разбудив его в такую рань, — Чонгук, выходи, я уже устал здесь стоять. — Чего тебе? — крикнул Чонгук, протирая свои заспанные глаза, слегка приоткрыв окно, — так рано, вообще-то, не тревожат. — Выходи на улицу, Чонгук, — крикнул Мин и помахал рукой, — у меня сюрприз для тебя. Недовольно цокнув, Чон достал первую попавшуюся одежду и тихо выскочил из квартиры, заметив, что родители ещё спят. Он надеялся вернуться до того, как они обнаружат пропажу, а потом быстро побежал к другу. — Эй, — недовольно вскрикнул Чон, прижимаясь к Юнги, — ты слишком легко одет, заболеешь ведь. — Меня греет твоя улыбка, — прошептал Юнги и легко прикоснулся своими губами к губам Чонгука, — пойдём. Младший не сказали ни слова, а лишь взял за руку Юнги последовал за ним. Они шли молча, иногда переглядываясь и улыбались на каждый робкий взгляд и каждое случайное касание друг друга. Чонгук не спрашивал, куда они идут, ему было всё равно, даже если в пропасть. Но Юнги вёл его куда-то в другой конец города, на окраину, заросшую деревьями, а солнце в то время все выше поднималось, опаляя лица парней. Юнги шагал через маленькие кусты, топтал лежащие на земле палочки и единичные грибы. Он вёл за собой Чонгука, наверное, изрядно уставшего, но тот до сих пор не сказал ни слова. — Побежали, — Юнги немного потянул за руку Чонгука, и тот, увидев автобусную остановку, помчался к ней, — скоро прибудет автобус. Им пришлось простоять около 20 минут, как появился небольших размеров автобус с номером «139», в котором совершенно не было людей. — Куда вам? — спросил лениво водитель и посмотрел на подростков. — В каньон, — ответил Юнги и вручил деньги за двоих. Ехали они ещё дольше, чем шли, а потому Чонгук успел даже заснуть на плече Юнги. Автобус то пополнялся людьми, то их становилось меньше, пока спустя время они не доехали до того самого каньона. — Пойдём, — слегка толкнув в плечо Чонгука, прошептал Юнги, и за руку вывел из автобуса. Снова сонный Чон еле поднялся с мягкого места и поплёлся за старшим. Автобус отъехал, открывая полную картину. Уже был вечер, солнце садилось, отдавая последние лучи яркого лимонного цвета, и Юнги жалел сейчас лишь о том, что Чонгук не видит всю эту красоту. — Но я ведь не… — начал младший, и Мин тут же впился своими губами в его. — Я знаю, — прошептал Юнги, — пойдём к каньону, оттуда открывается отличный вид. И Чон, кивнув, последовал за старшим. Дорога была не из простых: большие камни, обвитые всякой растительностью, мешали нормально пройти, а под ногами постоянно кто-то попадался. Чонгук лишь удивлённо рассматривал всё, что попадалось на его глаза, волочась за Юнги как кукла. И наконец-то, дойдя до каньона, Юнги отпустил руку младшего и медленно стал приближаться к обрыву, смотря себе в ноги. — Только осторожно, — он махнул рукой Чонгуку, подозвав к себе, — я бывал здесь несколько раз, но никому не рассказывал об этом месте. — Красиво, — тихо отозвался Чон, медленно подходя к Юнги, — я хотел бы когда-нибудь это нарисовать. — Обязательно, — ответил Мин и, потрепав по волосам младшего, вновь потянулся к его губам и оставил там лёгкий поцелуй. Они стояли на обрыве, смотря куда-то вдаль, и думали каждый о своём. Чонгук не знал, что ждёт его дальше, но точно знал, что вместе с Юнги ему не страшно.

***

Спустя год.

Проснувшись, Чонгук первым делом бежит к окну в надежде увидеть его. Но этим утром чуда не произошло. Как и прошлым. И неделю назад Юнги тоже не приходил. Его уже месяц как нет, вообще. И Чонгук постоянно думает о том дне, когда услышал последнее «до завтра», но завтра так и не наступило. На автомате парень разворачивается в сторону ванной, набирает раковину воды и, задержав дыхание, опускает полностью голову. Ощущение нехватки воздуха, как оказалось, ничто по сравнению с нехваткой Мин Юнги. За секунду до потери сознания парень резко высовывает голову и вдыхает свежий воздух, ощущая при этом невероятное спокойствие и равновесие. Хотя какое к чёрту равновесие, когда на протяжении месяца ты каждое утро задыхаешься? Когда вспоминаешь те счастливые минуты в больницы, нередкие поездки в каньон, поцелуи на закате, пикники на природе и походы к пляжу, где два мальчика резвятся в воде и кричат, когда кто-то из них брызгает второму воду прямо в лицо. Подходил к концу третий месяц, как Мин Юнги не появлялся. Чонгук зашторил окна и больше к ним не подходил, а все картины, на которых он рисовал Юнги, Чон спрятал в пустой комнате, которую никто давно не использовал. Он старался не думать о том, что было. Но думал. Думал и жалел, ненавидел. Но скорее себя, чем его. «Не жалей о том времени, когда тебе было хорошо» — говорила его мама, укладывая спать своего ребёнка после очередного кошмара. И Чон поверил бы ей, перестал бы проклинать тот день, когда обратил внимание на незнакомого парня и отпустил бы всё, продолжил жить. Но он не хочет. Не хочет и не готов. Это ведь считается за предательство? Нельзя же вот так, после всего, что у них было, просто забыть обо всём? Определённо нет. Надо обязательно почтить память о том времени, что было просрано. «Он просто не хочет дружить с инвалидом, всё и так понятно» — бубнел каждое утро Чонгук, утирая слёзы обиды и вставал, направляясь в ванную. Он не набирал больше воду, не испытывал свои лёгкие — знает, что итак слабые. Знает, из-за кого он почти не дышит. Смотрит в зеркало и не узнаёт себя. Вспоминает то ласковое «Гукки» и понимает: Гукки больше нет. Он умер, растворился в кислоте жестокости одного единственного Мин Юнги. А после идёт к родителям и не скрывает того, насколько невыносимо ему дышать каждую секунду, как тяжело видеть столько чёрного вокруг, и во всём этом — его лицо. «Спустя полгода как ты ушёл, я так и не научился заново дышать, я зависим» — написано на огромном холсте, что висит посреди комнаты Чонгука прямо напротив кровати. Каждое утро, вот уже месяц, начинается именно с этой фразы. Как там говорят, если ты признаешь, значит, не такой уж ты и больной? Чонгук всё-таки признался самому себе. Значит, его вылечат?..

***

— Ну и говно, — отозвался парень, стоя прямо перед картиной неизвестного ему каньона, — ну как можно было нарисовать солнце фиолетовым, а небо жёлтым? Да я пьяный и то лучше цвета подберу, — закатив глаза, он пошёл к следующей картине, на которой запечатлён привлекательный парень с интересными чертами лица. Он определённо красивый, но… — красное лицо, жёлтые глаза и черные волосы, что за чертовщина. — Нравится? — неожиданно послышался голос сзади, отчего Тэхёна слегка тряхнуло и он моментально закатил глаза. — Охуенно, — он не сразу обернулся к своему собеседнику, не желая продолжать разговор. Но парень позади, видимо, даже не собирался уходить и Тэ всё так же ощущал спиной присутствие незнакомца. Постояв так минут пять, Ким не выдержал и резко обернулся к стоящему позади парню и удивился: прилично одетый молодой человек, который слегка младше его самого с интересом разглядывал не картину, а его. — Я интереснее картины? — Намного, — улыбнулся парень и развернулся в другую сторону. — Бывают же странные люди, — пробубнел Тэхён и, разведав местоположение Чимина, направился в противоположную ему сторону, чтобы снова уткнуться взглядом в картину, — и снова этот парень, — Ким наклонил голову в сторону, рассматривая новую палитру цветов. На этой картине парень улыбался, а выше маленькие цифры «139». Соседняя картина выглядит более пустой. Тэхён перевел взгляд и увидел написанную кривым почерком фразу «Спустя полгода как ты ушёл, я так и не научился заново дышать, я зависим». И это все выглядит так… Грустно. Но смысл эти картины так и не приобрели в глазах Тэхёна, а потому он снова посмотрел где находится Чимин и, убедившись, что тот ничего не увидит, побежал в сторону выхода. Чимин не заметил. Чим постоянно водит Кима на всякие выставки — которые сам устраивал — и на которых выставлялись, наверное, все бездарности века. Он бы с удовольствием отказал, если бы не Намджун. Тэхён искренне не понимает, почему Намджун просто не может развернуться и уйти, ведь он уже и деньги получает, и известен в узких кругах. Младший уже устал таскаться по подобным мероприятиям и осматривать совершенно бездарное творчество неизвестных ему «творцов». Но что больше всего он не понимал, так это то, почему Чимин не устраивает выставки для работ Намджуна. Да, он приходит за картинами, делает заказы и отдаёт деньги, но ни разу не попросил нарисовать что-то, что можно было бы выставить куда-нибудь. Да хотя бы на улице развесить, чтобы смотрели все. Выскочив на улицу, Тэхён сразу же накрылся капюшоном и осмотрел улицу: почти ночь и никого нет. Благо хоть фонари есть, уже спокойнее. Он направился в противоположную сторону от дома, не желая возвращаться туда после сегодняшнего дня. Тэ слишком устал, чтобы ещё и выслушивать от Чимина о «прекрасном вкусе» его очередного клиента. Холодный осенний ветер нещадно бил в лицо и Ким уже жалел, что не пошёл домой. Но если развернётся — ему же хуже будет. Он продолжил свой путь и лишь ускорил шаг, а вскоре почувствовал вибрацию и даже знал, кто ему сейчас пишет.

«Тэхён, тут холодно вообще-то, поспеши»

Тэ мельком взглянул и перешёл на бег. Уже подбегая к нужному парку, он остановился и начал оглядываться: внутри не было фонарей и заходить туда было как минимум глупо. — Ха-ая, — кто-то резко закричал и накинулся на спину Тэхёна, — я уже реально устал ждать, ты где был? — Чимин вытащил меня на свою очередную выставку, — ответил парень, закатив глаза, — в этот раз там были какие-то реально психоделические картины. Ну ты представь только, нарисовать небо желтым! А солнце — угадай какого цвета? — Ну? — Фиолетовое! Боже мой, и кто-то ведь действительно платит деньги за то, чтобы посмотреть на эту хуету, — засмеялся Тэхён и обнял друга, — пойдём уже к тебе, потому что я мёрзну. — Пойдём, — улыбнулся парень и направился в сторону многоэтажек, придерживая за руку Тэхёна. Они шли в тишине, так как Тэхён не знал, о чём рассказать, а друг не знал, как спросить, но всё же начал: — послушай, а чьи это были картины? — Да я знаю что ли? — с насмешкой отозвался Тэхён, — я никогда не смотрю на имена, ты же знаешь. Лишь бы Чимин заметил моё присутствие и не ебал мозг до конца недели. А что? — Ммм. Просто очень знакомый почерк, судя по твоим описаниям, — задумчиво сказал парень, глядя в небо. — Знакомый почерк? Хочешь сказать, что эти чудовищные картины рисует человек, который ещё и стал невероятно известным? — в голове Тэхёна это звучало смешнее, чем вышло в реальной жизни. Хорошо хоть, что кроме Хосока никто этого не слышал. — Да. Есть парень, который рисует обычные картины с необычным подбором цветов, — пояснил Хосок, — и он в этом гениален, знаешь ли. Интересно правда, как он додумался до такого, но… — Только не говори, что тебе нравится, — крикнул Тэхён, пихая в плечо друга, — это же пиздец, Хосок! Фиолетовое солнце, и он на полном серьёзе это рисовал, отвечаю! — Может он ебанутый? — засмеялся Хосок и закинул руку на плечо друга. — Определённо. И в такие моменты Тэхён понимал, почему они с Хосоком так близки. Он рад ему помогать с картинами, подкидывал идеи и оценивал итоговую версию. Нередко бывало, что Хосок просто выкидывал из окна картины с криком: «Ты заебал меня, Ким Тэхён, пиздуй отсюда» и гонял по дому друга, что лишь звонко смеялся, а Хо в свою очередь помогал советами и много раз предлагал переехать к нему. «Ну ненормально это, — повторял Чон, — поживи у меня, мы обязательно что-то придумаем. Чимин, он неадекватный какой-то, ты подумай». И Тэхён думал. Думал и отказывал из раза в раз. Не мог.

***

— Не включай свет, — шёпотом сказал Тэхён, когда они с Хосоком зашли внутрь квартиры, и схватил старшего за рубашку, начиная медленно расстегивать пуговицы. Хосок прижал Тэхёна к стене и впился в его губы, грубо сжимая младшего, пока он его раздевал. Ему нравился такой Тэ, а ещё ему нравилось чувствовать его длинные худые пальцы, что скользили вдоль тела, задевали чувствительные соски и ощупывали венки на шее. Младший такой красивый в своей страсти, скидывая рубашку с Хосока и принимаясь за его брюки. Чон же, не отрывая губ, стукнул по рукам Тэхёна и подкинул его вверх, чтобы тот ухватился ногами. — Я ещё не разрешал, — прохрипел старший, на что услышал недовольное мычание и увидел открытую специально для него шею, а потому без промедления впился в нее клыками, оставляя очередной укус на белоснежной шее. Хосок всегда кусался, но после этого обаятельно зализывал следы. Он сильнее вжимал Тэхёна в стену, засасывая его шею и, убедившись, что младший крепко за него схватился, стал сам раздевать его. Только с рубашкой он не церемонился — разорвал. — Моя любимая, — хныкнул Тэ и получил укус. — Конечно любимая, это ведь моя рубашка была, — и младший чувствовал кожей эту похотливую улыбку своего любовника. Хосок снова обхватил Тэхёна руками и понёс к кровати для удобства. Младший всё сильнее выгибался в спине, ластился, шептал «Хосок-и» и пошло облизывал свои губы. И как только старший кинул Тэ на кровать, он увидел этот блядский просвет в глазах напротив. Ёбаный Тэхён. Он ненавидел и любил одновременно, когда младший смотрел на него с таким желанием и похотью. Брюки, что были на Тэхёне, были сняты за считанные секунды, пока сам он рукой выискивал на тумбочке смазку. — Быстрее, — прорычал Хосок, отбрасывая свои брюки в сторону, — иначе без подготовки начнём. Тэхён лишь фыркнул, достав небольшую баночку и протянул руку старшему, но тот отрицательно помотал головой. — Сам, я хочу посмотреть на это, — и облизнулся так, чтобы Тэ это точно увидел. А младший увидел. Заметил этот пошлый взгляд, что пожирает его в эту секунду, и несколько капель смазки из бутылки были размазаны на пальцах. Он без промедления потянул руку к своей дырочке не прерывая зрительного контакта. Засунул сначала один палец, за ним второй и уже выгибался, смазка стекала с его члена, но Тэхён не спешил — не хотел кончить раньше времени. Смотрел молящими глазами на Хосока, а тот будто в другом мире, осматривал младшего стеклянными глазами, водил руками и облизывал шею. Хосок ударил руку Тэхёна, велев убрать её и принялся уже смазывать свой член. — Хочешь? — спросил Чон, наклонившись к самому уху Тэхёна, выдыхая горячий воздух в ушную раковину. — Хочу, — ответил Ким и обхватил руками шею, а ногами — поясницу, потянулся губами к шее в желании оставить хотя бы один укус. Старший же фыркнул и обхватил своей ладонью член парня, начиная медленно его надрачивать. — Не-ет, — шипит Тэхён и впивается ногтями-полумесяцами в плечи, — войди. — Я тебя не слышу. — Войди в меня, Хосок. — Что? — уже явно насмехаясь над младшим, спросил Хо. — Пожалуйста, трахни меня, — и снова эти большие, преданные глаза. И зверь внутри старшего срывается, а комната заполняется сладостным стоном младшего, его всхлипами, просьбами, его тело выгибается все сильнее, стоит Хосоку ускориться, а кровать начинает скрипеть. Тэхён всем телом прижимается к телу Хосока, чувствует этот бешеный жар, чувствует рваное дыхание и кусает за мочку уха — знает, что это его заводит. Сам насаживается, в ритм шевелит бедрами, царапает и ловит глазами взгляд Чона. А он смотрит с такой нежностью, будто смысл жизни видит в своём друге. Наклоняется, целует мягко в лоб и замедляется, ударяя прямо по комку нервов раз за разом. Тэхён расслабляется, чувствует каждый сантиметр внутри и плачет — от счастья, наверное. А Хосок снова накрывает своей ладонью член Тэхёна, водит по стволу в ритм, не выходя из него, целует уже нежно, не кусает, облизывает только, чувствует приближение конца и хочет, чтобы это было чувственно. А Тэхён на взводе, его начинает потряхивать каждый раз, как старший полностью входит, старается глубже насадиться на член и чувствует близкую разрядку — такую желанную. И Хосок ждёт, помогает, думает о партнере, а потому движения по члену становятся грубее, он сильнее надавливает на головку и спустя несколько минут слышит учащенное дыхание и гортанный стон — кончил, а на руку выливается горячая сперма. Старший остановился, уткнулся в шею Тэхёна носом и через мгновение ускорился, выбивая стон за стоном, чтобы скорее кончить и завалиться рядом. Ким всё сильнее прижимался к подтянутому телу, чувствовал, что еще мгновение и… Хосок с рыком заваливается на него, а внутри уже горячая жидкость и пульсирующий член. — Тэхён-ши, — на грани слышимости прошептал старший, лёжа рядом и прижимая Кима. — Да? — Я люблю тебя.