Альтернативная Бригада. Часть третья. Холодный июль

      Густые прибрежные заросли проносились мимо них, брызги от ударов дна лодки о воду приятно щекотали руки, залетали за ворот и вспыхивали радугой в волосах. Смеясь, Ольга то и дело пряталась от их вероломных нападений на груди Вити, в его крепких и сильных руках чувствуя себя надежнее и увереннее, чем за самыми толстыми крепостными стенами. Запах свежести, ветра и окружающего их раздолья опьянял, стирая границы между реальностью и захватившей их свободой, что, не имея границ, терялась где-то в бесконечной синеве неба, в сочной зелени высокой травы и обманчивом спокойствии окружающей их водной глади. Время то замирало, словно взмывавший над рекой нос лодки, то, срываясь, летело миллионами брызг в их лица. Слившиеся в поцелуе губы, нежные прикосновения рук, перекрывающее шум волн биение сердец.       Полет души. Как любой полет, рано или поздно заканчивающийся. Не без труда удержавшись в Витиных руках, Ольга одновременно с ним посмотрела в ту сторону, куда резко вывернула лодка. Стремительно приближающийся берег можно было бы назвать безлюдным, если бы не некое подобие пирса, сколоченного из трех бревен, да узкой тропинки, уходящей глубоко в сосновую чащу. Мотор лодочник заглушил примерно на середине пути, плавно выруливая так, чтобы к моменту достижения берега войти в чистый янтарный песок, словно нож в масло.       — Позвольте, — соскочив на берег, он протянул руку Ольге. — Если не затруднит, намотайте чалку на тумбу.       — Не вопрос, — несмотря на бьющее прямо в глаза Пчёлкина солнце, из-за которого он почти не видел лица лодочника, догадаться, что последние слова были обращены именно к нему, не составило труда.       Пока Витя накручивал влажный тяжелый канат, царящая вокруг тишина нарушалась лишь редкими криками чаек, шумом ветра в кронах деревьев да глухими ударами волн о борта лодки. Последний услышанный Витей удар, как раз в тот момент, когда он наконец справился со своенравным канатом и уже было обернулся к пирсу, чтобы закрепить его там, показался ему особенно громким и больше похожим на падение чего-то тяжелого о землю. А раздавшийся вслед за этим вскрик походил на птичий еще меньше, чем увиденная Пчёлкиным в следующее мгновение картина на разрекламированную водную прогулку.       — Тихо, дорогой, тихо...       "Макаров" пристально смотрел на него своим черным холодным дулом, уверенно удерживаемый рукой, что еще совсем недавно так расслабленно держала штурвал. Второй рукой обладатель столь весомого во всех отношениях аргумента сжимал горло Ольги. Поднявшийся ветер то и дело развевал во все стороны ее волосы, что не мешало Вите видеть ее остекленевшие, перепуганные глаза.       — Не совсем умно…       — Молчать! — лодочник резко прервал Пчёлкина совершенно ровным, спокойным голосом, тембр которого и какие-то еле уловимые интонации странным образом всколыхнули память, уже начавшую рыться в закромах давно минувших дней. — Ты будешь делать и говорить то, что я скажу. И когда я скажу. Думаю, ты сам понимаешь — почему.       Встряхнув Ольгу, словно мешок с картошкой, лодочник прижал ее к себе еще крепче, заставив Витины кулаки сильнее сжать канат, но все же остаться на месте. Пока он не поймет, какого черта здесь происходит, провоцировать эту обезьяну с пистолетом было еще менее умным.       — А теперь отбрось канат обратно в лодку. Делаешь все медленно и так, чтобы я видел. Малейшее резкое или не понравившееся мне движение, и ты вжизнь ее мозги не соберешь, — дуло Макарова стремительно изменило направление, холодным металлом коснувшись Ольгиного виска.       Пчелкин выполнил прозвучавшее распоряжение, нутром чувствуя, что оно было по шкале надвигающейся задницы значительно ниже нуля. В тот же миг скрывшееся за набежавшим облаком солнце позволило Вите, не щурясь, рассмотреть лицо стоящего на берегу человека, который из гондольера-любителя столь резко переквалифицировался в пирата речной волны. И отчего-то вдруг вспомнились и попытки того всячески спрятать от него лицо еще на пирсе пансионата, и постоянное положение спиной к ним во время поездки, и надвинутая на глаза бейсболка, в настоящий момент решительно сорванная им с головы и отброшенная в песок. Он уже не прятался, скорее, ждал, пока Пчёлкин перелистнёт в памяти достаточное количество отрывных листков своего календаря, чтобы замереть на нужном. Знакомым холодом блеснули серые глаза, усмешка тронула губы, отметая последние сомнения.       — Узнал. Вижу, узнал.       Последний раз Пчелкин видел эти глаза таким же жарким, но таким далеким летом девяносто первого как раз перед тем, как, попрощавшись с Белым, поспешил влиться в московский зной, опаздывая на автобус. На тот самый, что ценой нескольких секунд изменил его жизнь.        «Макс…»       Максим Карельский, шофер, мальчик на посылках, неприметная тень Белова времен бархатного августа того же года. Пчёлкин почти и не помнил его, но вот глаза цвета остывшей стали отчего-то запомнил навсегда.       — Сам не думал, что когда-нибудь снова встречу тебя, Витенька…       По Ольгиным глазам Пчёлкин понял, что она тоже узнала обладателя тисками сжимающих ее горло тисками. И так же, как и он, пока не понимала, что могло ему понадобиться от Вити, который покинул группу Белова всего через несколько месяцев после его появления в ней, и который не успел хоть мало-мальски насолить ему.       — Может, поделишься, когда я успел тебе дорожку перейти? — впервые за последние в одночасье изменившие томное течение времени секунды подал голос Витя. Стараясь не двигаться, но глазами незаметно прослеживая окружающую обстановку, он плавно прощупывал настроение воскресшего из небытия.       — В психологи подался, Пчёлкин? — усмехнулись жесткие обветренные губы. — Неужто собрался склеить осколки моей жизни, которую сам и разрушил?!       — Я разрушил, с меня и спрашивай, — все еще не понимая причин происходящего, в данную секунду Витя стремился лишь к одному: вызволить Ольгу из рук вооружённого психопата.       — Ты, кажется, забыл, что здесь я решаю, кто и что делает! Снимай часы и кроссовки. Быстро! — схватив Ольгу за волосы, Макс резко ударил ее под колени, вынуждая упасть на песок, пистолет же стремительно перенаправил на Витю, заставив того, уже подавшегося вперед, замереть. — За каждую секунду твоего промедления ответит она! — Карельский подтвердил свою угрозу тут же, прижав ботинком лежащую на песке женсеую ладонь. Сдержав крик, но не удержав скатившуюся из глаз слезу боли, Ольга обреченно наблюдала, как Витя послушно выполняет приказы этого безумца.— Бросай часы и телефон в лодку, один кроссовок туда же, второй в сторону. Теперь вот это, — сорванный с Ольгиной шеи крест полетел в Пчёлкина, — туда же, цепляй на флагшток. Выходи!       Разогретый полуденным солнцем песок жгуче коснулся голых ступней, когда Пчелкин спрыгнул с лодки.       — Витя… нет… — Одними губами прошептала Ольга, уже начавшая понимать, что Макс приготовил для них отнюдь не увеселительную прогулку. Свое присутствие она трактовала не иначе, как рычаг давления на мужа.       — Теперь, — продолжал вдавливать Ольгину руку в песок Карельский, — оттолкни лодку от берега. Да посильнее.       Первый отдаленный раскат грома слился со скрежетом днища о песок и гальку. Провожая взглядом медленно отплывающую от берега лодку, Пчёлкин почему-то подумал, что это был единственный шанс спасти Ольгу. И даже если он и дальше будет выполнять все, что придумает воспаленный мозг этого психа, это всего лишь отдалит, но не спасет развязку. Значит, будет отдалять. Пока хватит сил. Пока теплится надежда. Пока бьется сердце.       — А теперь, — Карельский недвусмысленно махнул пистолетом в сторону уходящей в лес тропинки, — шагай вперед.       Проходя мимо Макса, Витя с трудом сдержался, чтобы с размаху не заехать ему в скулу и не выдернуть Ольгу из его рук. Два шага... больше бы они не успели сделать. Казалось бы, какая разница — умереть сейчас или позже. Но, даже понимая, что в пансионате их раньше завтрашнего вечера не хватятся, Витя все же намеревался тянуть столько, сколько хватит сил.       Первый пункт плана Карельского у Пчёлкина не оставлял сомнений. Обнаруженная пустая лодка с их вещами на борту должна будет однозначно навести на мысль о крушении. А искать тела при таком течении можно бесконечно. Значит, рано или поздно их признают погибшими и, если к тому времени они еще будут живы, ничто не помешает Максу довести все до логического конца. До которого, кроме Бога, одному Карельскому и известно, сколько им с Ольгой отпущено. ***       — Валера! — таксист уже дважды отзвонился, что подъехал, а Тамара никак не могла вытащить благоверного из кабинета.       — Иду! — показавшийся в дверях Филатов пытался вставить карту памяти в фотоаппарат, одновременно плечом удерживая телефон. — Ты уверен? Тьфу-тьфу-тьфу… Короче, действуй, брат! Если срастется, следующим моим проектом будет блокбастер «Саша и Маша. Перезагрузка.».       — Валерий Константинович! — прозвучавшее словосочетание недвусмысленно грозило перейти в супружеское рукоприкладство, если адресат немедленно не соизволит сам рукоприложиться к изнывающим у двери чемоданам.       — Все, Саш! Я побежал, а то съемку придется вести из реанимационного отделения, а главным режиссером будет одна хорошо тебе известная подруга дней суровых. Моих, а не твоих! — засмеялся Валера, наконец, победивший фотоаппарат. — До связи, брателло!       — Валер, — Тамара укоризненно покачала головой, едва тот выключил телефон, — регистрация через два часа, опоздаем же…       — Прости, солнце, — виновато пожал плечами Валера. — Маше удалось выяснить координаты министра спорта. Если звезды сойдутся, то вечером у Белова на руках будет подписанное разрешение на лагерь. Только бы на «Ласточку» успели, коллекционеры-любители, — вздохнул Филатов.       — Кто? — не поняла Тамара.       — Да эти саперы новоявленные пробки по всей Москве собирают, — махнул рукой Валера. — Как говорит одна из аксиом водителей: «количество красных светофоров обратно пропорционально количеству оставшихся опаздывающим минут».       — Кстати, об опаздывающих, — встрепенулась Тома и бросилась осматриваться, проверяя, не забыто ли чего важного, — и главной аксиоме всех улетающих: «вероятность лететь в багажном отделении прямо пропорциональна времени опоздания к началу регистрации».       — Томик, — Филатов, мурлыча, уткнулся где-то за ушком жены, — ну, ты же уже все давно забронировала, я же тебя знаю… Еще и первый ряд выбрала, чтобы мне коленками впереди сидящих не подпирать.       — Подлиза, — растаяла Тома, сама уже напрочь забывшая о тикающем счетчике таксиста, — и плагиатор.       — Эт почему? — обиженно замерли губы где-то на ее плече.       — Томиком меня называет только один человек.       — Наше мохнатое недоразумение, что ль? — усмехнулся Филатов, обхватив жену за талию. — Представляю себе эту облопавшуюся меда пчелу, дорвавшуюся до красивых, полных нектара цветов.       — В кои-то веки удалось спровадить его туда, где нет террористов, бандитов и ежесекундного ощущения опасности, — засмеялась Тома, напоследок проверяя наличие билетов и документов, пока Валера открывал дверь, пропуская вперед сначала ее, потом чемодан.       — Небось примеряет сейчас браслет из незабудок, пока Ольга наслаждается касающимися ее рук лепестками ромашек, — затихающим на ступеньках эхом донеслось из-за закрытой двери.       Первые капли дождя упали на асфальт, прибивая поднявшуюся от резко стартовавшего такси пыль. Сгущающиеся тучи казались сидящим в нем Филатовым единственным, что может омрачить отдых как им, так и их друзьям, которые, как они были уверены, сейчас открывают для себя дверь в мир покоя и умиротворения. ***       — Добро, так сказать, пожаловать.       Карельский пинком ноги отворил покореженный кусок деревяшки, далеко не нежным толчком "Макарова" в спину приглашая Пчёлкина войти. Еще издалека Витя понял, что в одиноко стоящем, затерянном в чаще леса заброшенном охотничьем домике их, даже если примут такое решение, будут искать в последнюю очередь. И может быть, даже найдут. Правда, Пчёлкин не был уверен, что хотел бы, чтобы Кир запомнил их такими, какими оставит их здесь Макс.       — Располагайся, — кивнул тот в сторону стоящей у стены лавки, на которую в момент, когда Витя ее достиг, со звоном упало хорошо знакомое ему украшение. — Уверен, что обращаться умеешь.       Обернувшись к Максу, Витя заметил, как тот заломил руку Ольги за спину так, что слезы снова выступили на ее глазах. Пчелкин сел на лавку и защелкнул одну часть наручника в висящем на стене металлическом кольце, вторую — на своем запястье. Пока Карельский волок Ольгу к давно не топленой печке, Витя мельком осмотрел их новое, грозящее стать последним, жилище, меблировку которого, кроме его лавки и доставшейся Ольге пртступке печки ровесницы Бабы-Яги, составляло лишь потертое кресло у окна да шершавый стол у противоположной стены. Правда, загадкой оставалось содержимое закутка, скрываемого прохудившейся от времени занавеской. И каким-то внутренним чутьем Витя не горел желанием разгадывать ее. Хотя, кто их с Ольгой будет спрашивать. Не сияющий от предвкушения Карельский уж точно.       — Услышу хоть звук, заткну тебя не самым приятным способом.       Звук глухого удара вырвал Пчёлкина из нерадостных размышлений, в ту же секунду представив его глазам еще более разрывающую сердце картину, от которой он непроизвольно зазвенел украшающим его руку браслетом. Ольга сидела на коленях на пыльном полу, уткнувшись лицом в почерневшую от времени и копоти печную стену. Уверенный, что та никуда не денется, Карельский обернулся на звон наручника, многообещающе усмехнулся и, не сводя с Пчёлкина глаз, за волосы резко поднял Ольгу на ноги. Не сумев от неожиданности и боли сдержать крик, она отчаянно вцепилась ногтями в свисающий с печки потертый коврик, словно пыталась сопротивляться подавляющей ее силе. Заходившие ходуном желваки на лице Вити, судя по всему, только еще больше раззадорили Карельского. Он вздернул Ольгины руки над головой и замотал запястья поясом ее же платья.       — Смотри и наслаждайся! — швырнув ее на пол, Карельский наклонился, свободными концами пояса привязывая руки к закоптившейся ручке тяжеленной даже на вид заслонки. Более не оборачиваясь на Ольгу, он направился к Пчёлкину, замерев в шаге от того, присел на корточки и, усмехнувшись, посмотрел ему в глаза. — Чтобы ты понимал, все это покажется ей телячьими нежностями, если ты вздумаешь оказать сопротивление или промедлишь. Не разочаруй меня, а то придется слегка помять твою Олю.       — Почему ты не убил нас сразу? — сантименты не к месту и не ко времени, да и им ли делать реверансы друг другу.       — Слишком просто для тебя, — стерев усмешку с лица, Карельский поднялся и подошел ближе, с высоты явно удовлетворяющего его сейчас положения посмотрев на Пчёлкина. — После того, что ты сделал с моей жизнью, твою я намерен превратить в непрерывную мольбу о смерти, прежде чем отнять уже навсегда. И ты еще будешь просить меня об этом, как умолял я, когда… — Макс вдруг резко замолчал, сорвавшееся было с губ признание замерло в воздухе, словно остановленный рукой камертон. — А впрочем… время исповеди еще впереди…       Когда Карельский резко развернулся и скрылся за занавеской, Витя перевел взгляд на Ольгу.       — Не бойся. И, если сможешь, не смотри.       — Я люблю тебя. Прости…       Она была умной женщиной и понимала, что ее присутствие связывает ему руки в прямом и переносном смысле. Он был просто ее мужчиной, не допускающим иного, как пойти на все, согласиться на огонь и воду, защищая ее неприкосновенность, оттягивая всеми силами тела причинение ей боли.       Смотря в любимые голубые глаза мужа, Ольга знала, что сужая рука не коснется ее, пока бьется его сердце. Она слышала пока еще ровные, но уже взволнованные ожиданием удары в окутывающей их пылью тишине, наливающейся их тяжелым дыханием, словно свинцом.       Витя смотрел на нее, проживая каждую секунду времени, пока он еще в состоянии видеть ее. Полным любви взглядом он окутывал ее словно коконом, что будет беречь тогда, когда он уже не сможет. Не теша себя пустой надеждой, бьющим в голове молоточком Витя отсчитывал последние мгновения, прежде чем добровольно войти в клетку с безумцем.       Что же такого он сделал Карельскому, учитывая, что не пересекался с ним почти тридцать лет. Или… пересекался? Но где? И когда? Сознание отчаянно искало ответ, но было вынужденно остановлено вновь появившимся в комнате Максом с намотанным на руку канатом.       — Есть такой квест «Клетка», слышал? — Карельский замер посреди комнаты. — Берется нечто из прошлого человека, и загадывается в виде непростых задачек. Каждая ошибка заполняет клетки тела особыми ощущениями, нарастающими с каждым неверным или не вовремя сказанным ответом. Если доживешь, в конце узнаешь причину моих столь горячих чувств к тебе.       Глухой удар упавшего на пол конца каната совпал со звоном опустившихся у ног Пчелкина ключей. Не дурак, Карельский только повернулся в сторону Ольги, как Витя поднял ключи и отстегнул наручник. Поднявшись с лавки, он медленно подошел, замерев напротив.       — Загадка первая.       Короткий жест рукой вниз. А ведь всегда считал, что по доброй воле никогда на колени не станет.       — Свободного полета…       Канат обвил правое запястье.       — Обжигающий холод…       Левое.       — Сталь на разрыв…       Перекрещивание рук за спиной.       — Мышцы как молот…       Нога уперлась в его спину.       — В амбразуре города…       Резкий толчок, и пыль забивает нос.       — Душа распорота…       Натянувшиеся явно не человеческой рукой канаты.       — На камне имя…       Боль вывернутых в плечах рук Пчёлкин заглушил впившимися в валявшуюся на полу полупрогнившую щепку зубами.       — Скажи мне…       Холод… Сталь… Город… Камень… Какого черта?! Думай, Пчелкин, думай! Он пытался. Правда, процессу немного мешали растянутые в противоположные стороны руки, заставляющие не только сами плечи, но казалось и глаза вылезать из орбит. И где-то на границе этой боли тихий Ольгин всхлип. ***       — Удивительный вы человек! — повернулся к сидящему позади него мужчине молодой паренек, лихо управляющий маленькой моторной лодкой, что виртуозно входила в повороты. Преодолевая камышовые заросли, словно пролетая над ними, винты издевательски свистели рассекая воздух.       — А что мне там делать в этой Москве, — усмехнулся тот. — Отвык я от нее. То ли дело здесь. Воздух, лес, тишина, покой. Я теперь другой жизни и другого места для себя не представляю. И лишний час без этой красоты не хочу жить.       — Да уж, — кивнул паренек, — в этой Москве вечно что-то происходит. А тут… самое страшное преступление — выброшенные туристами в речку отходы культурного отдыха. Вот как те… — махнул он в сторону промелькнувшего в пронесшихся мимо них зарослях чего-то красно-белого полосатого.       — А ну, назад! — вдруг резко поднялся в лодке пассажир и метнулся назад к корме.       — Едришкины валенки… — пробормотал паренек, заглушая мотор, едва они подобрались на допустимое расстояние к находке.       Протянув руку, Игорь Сомович Незабудкин впервые пожалел, что не везде в его раю ловит сеть, что для обладателя сжатых им в ладони часов может стать адом.