Волчья шкура.

Горг по прозвищу Рябой был в великой темной Крепости орком маленьким и незначительным. Числился он десятым по счету помощником одного из рубщиков мяса для варгов, куда его, сироту горемычную, исхитрился пристроить его двоюродный дядька по матери Гилдуш, все же по доброте душевной хоть как-то пекшийся о нем. И никому до него, по большому счету, особого дела-то и не было. Вот и в этот вечер тоже, шел себе Горг по своим скучным и малоинтересным остальным делам через всю Крепость, и никто его особенно не донимал, да и с расспросами к нему не лез по дороге. Сам же Горг вроде не слишком-то спешил, внимательно и с интересом поглядывая по сторонам, однако и особенно не мешкал, потому как шел он все-таки по делу, так что встречаться ему с кем-то было вовсе недосуг. Однако ж, если добрый Вала Мелькор наградил вас хоть одним-единым родичем, то он, как пить дать, тут же встрянет поперек вашей дороги, ну так оно и в этот раз, конечно, вышло. - Горг, рябая твоя морда! Ты, племянничек, али не ты?! - громко пробасил идущий ему навстречу заметно прихрамывающий дюжий орк. Это был его дядька Гилдуш, совсем не старый еще, крепкий урук, бывший солдат пехотных подразделений, из-за крайне неудачного ранения ноги вынужденный раньше срока выйти в отставку. После он устроился на волчатни к Ашкару, куда и племяша потом приткнул, чтоб сиротинке хоть чуток мясца когда перепадало. - Я, дядька Гилдуш, я, - пришлось ответствовать ему, поскольку встречный родич уже крепко заступил ему дорогу. - А чего крадешься, словно мышь по закоулкам, да рожу еще плащиком прикрыл? – с недоумением осведомился дядька, с немалым удивлением пялясь на него. – Может, опять прыщами рожу обметало, как в том годе? Дак ты же мужиком-то вроде уже стал с тех самых пор, стручок-то свой пристроил промеж булок, исхитрился, молодец… - Да спаси Мелькор от такого, тьфу-тьфу-тьфу, - совершенно неподдельно ужаснулся встреченный племянник, услыхавший про прыщи. - Но что-то прихворнул я малость, вот, знобит, - поведал ему Горг, вместе с этим поплотнее кутаясь в серый плащ из очень теплой варжьей шерсти, совсем только недавно выданный ему на службе, каким он очень про себя гордился. - Застудился я на днях, наверно, что-то ветрище нынче с гор холодный разгулялся, не дай Повелитель, - посетовал он. - Эвоно как, - посочувствовал старший, покачав головой, - ветрила особливо сегодня и впрямь нехороший, и то верно, что до самых костей пробирает. Говорят, что даже флаг Гортхауэра со шпиля башни сорвало, да и куда-то утащило, так вот непогодит. - Непорядок, - отозвался Горг. - И что же, ищут флаг-то? - Знамо, ищут, впрочем, то не нам с тобой забота. А ты вот накось, полечись скоренько, чем Повелитель тут послал, - с этими словами он протянул ему свою старую походную фляжку, правда, обслюнявленную малость. Горг кобениться не стал, а благодарно угостился крепким, мгновенно вышибающим слезу самогоном, от души хлебнув из фляжки, после поблагодарил кивком. Гилдуш сейчас же «полечился» сам, следом за ним подхватывая фляжку, хотя на вид он был вполне здоров. - Куда идешь-то, родич? - Горг невзначай опередил его с расспросом. - Да вот к батьке Ашкару ковыляю, как могу, - ответил тот, - поглядеть, может, нужон я там. Варги что-то нонче сильно неспокойны, что-то их, скотинок серых, сильно разбирает… - Так они, наверно, эльфьего короля изловленного чуют и страсть как хочут его эльфийское величество загрызть, так вот и повзбесились, - ухмыльнулся Горг, вновь принимая родственную эстафету с фляжкой. Но Гилдуш обычным бурным ржанием его немудреную шутку в этот раз совсем не поддержал. – Да не, не то, - махнул он рукой на полном серьезе, - хотя вот тут ты прав, племяшик, растревожило их что-то, а может, чуют они что… - прямо-таки до ужаса зловещим голосом закончил он. - Чего им чуять-то? - скептически ответил Горг. - Разве что жареное мясо с кухонь, вот поди и взволновались наши серые тварюшки. - Хах, как бы так, - хмыкнул Гилдуш, - да мертвяков они, наверно, чуют… - Кого, кого? - переспросил племяш погромче. - Да мертвяков, - зловеще прошипел Гилдуш. - Это еще каких таких тут мертвяков? - явно насмешливо уточнил у него его молодой рыжеватый племянник. - А тех самых, что из ямины той повылезали в эту ночь…, - глухо добавил Гилдуш и, отобрав у него фляжку, как следует глотнул из нее сразу чуть ли не добрую половину. На подобное известие о мертвяках его племянник громко фыркнул. – Суеверие все это, как говорит наш славный господин Гортхауэр, - блеснул он знанием непререкаемых авторитетов. - Гортхауэр - он на темном небе где-то далеко, да высоко, а ты послухай, что у нас тут на земле творится… Так что ты, паря, не фырчи, говорю те, мертвяками у нас что-то нонче засмердело… - Ясен пень, что засмердело, говорят, что ямы-то за стенами кой-где попровалились, да повскрылись от сотрясения земель, что тут недавно учинилось… А в ямах тех, понятно, что не розы тухнут, - опять не поддался на дядькины суеверия здравомыслящий Горг. - Да ты меня, сопля, лучше послухай, что скажу, - перебил его тот. - Я вот давеча самого Сивого встретил, ну знаешь его, хотя, чего я говорю, когда его вся Крепость знает. Такой за просто так трепать не станет что попало, ясно, что не из таковских. Так вот, идет навстречу - белый весь, что эльфийская простыня, говорят, что если пятнышко на ней какое есть, размером даже с вошь, так они и спать на ей не будут, рядом на пол сиднем сядут, да так всю ночь и просидят! Так, о чем бишь я? Немного сбился. Эльфы! Чудаки… Ага, так вот, глаза чумные у него и зубьями вдобавок весь скрежещет. Я его звать, а он все дальше мимо прет, прям как не чует. Трижды я его окликнул, а после за руку уже схватил. А он-то дернется аж весь, как будто даже с перепугу. Это, представляешь, Сивый! Зверюга, коих и не сыщешь сразу и первейший костолом гобхатов. "Сивый, - говорю, - чего это с тобой такое приключилось?" – и все за лапищу его трясу. А он меня вроде не признает, губами только что-то беспрерывно шевелит в ответ, да что конкретно, толком и не разберешь. Ну, тогда я уж немного под коленку ему двинул, оно обычно помогает, очень проверенное средство, вот и ему маленько помогло. Проморгался он и удивленно так мне говорит: "А-а, Гилдуш-Хромой, вояка старый, это ты!" "Ну, здрасте, - говорю, - а кто ж, эльфийская прынцеска, что ли?" Ну и ржу, естественно, ну как не ржать? А он клыков своих вообще не скалит. "Да не прынцеска, - говорит. – Мне прынцески не досталось". А после глянул на меня в упор и выдает: "Да вот мальчонка все один за мной тут ходит, увязался, маленький гаденыш, и не отстает"… "Какой такой еще мальчонка, Сивый?" - я аж оглянулся и никак все не пойму. Одни мы с ним стоим, поблизости ни баб с детишками, ни даже там какой собаки захудалой, али еще какой скотины, ну совершенно никого. А он мне пялится все за плечо, будто и впрямь там кто-то есть… Нехорошо мне стало что-то от того, как он глядел-то, ну я давай опять его трясти. А он свой локоть вырвал, да и говорит: "А тот самый, какого я последним в ямы те спихнул по повелению господина Коменданта. А когда к краю я щенка того эльфийского тащил, так он на меня глядел все это время, что стал я его снова смертным боем бить, хотя и так еле дышал мальчишка. А он все смотрит, будто нож мне всаживает в печень… И глаза еще такие голубые у сучонка, прямо лесные незабудки… Разок увидеть - не забыть, да я забыл. Ну, в общем, не сдержался я в тот раз, приказ немножечко превысил, перехватил за волосы покрепче, нож свой достал, за голенищем, как обычно, припасенный, да и вырезал ему те незабудки, да и в карман себе засунул… А апосля еще живого скинул, долго он там еще ползал, долгонько выбраться пытался, да только кто ж ему такое даст… Три раза после сбрасывал обратно, на пальцы сапогом что было силы наступал, да так давил, что аж хрустело, в месиво переломал все его птичьи кости… Ну, так вот, выбрался - сегодня, нашел, треклятый и все за мной теперь тут ходит. "Я не вижу больше звезды. Отдай мне, - говорит, - глаза мои обратно, а. Жениться я хочу, ведь раньше не успел. А без глаз меня ни одна не берет, некрасивый я стал, хоть и эльф. А может, дочка твоя младшая возьмет, а, Сивый? Станем жить с ней вместе…" Где, - как последний дурак спрашиваю я его, - станете? А зачем такое спрашиваю – и сам не знаю, не пойму, как по котелку меня огрели хорошенько. "А в яме той и станем", - так ласково мне очень отвечает он. Помню только, что башкой в ответ мотаю что есть мочи и мычу ему чего-то, чтоб назад ушел, убрался! А он все руки свои тянет, как тогда, наощупь, да вот в этот раз добрался, обнял, стиснул ломанными пальцами своими так, что я аж задохнулся, да и говорит, куда-то мне в загривок утыкаясь: "Что же, дочку тебе жалко стало, а меня не пожалел? А ведь я ее не сильно старше был, вся жизнь была бы впереди. Не пожалел ты, Сивый… Видишь, как я крепко обнимать ее там стану…, - шепчет мне уже на ухо, а глазницами своими мне в висок как раз уткнулся. - А она меня полюбит, орки любят эльфов, правда? Вы мне все время это говорили, помнишь, Сивый? Помнишь?!!!" Выдрался я от него, не знаю как, и ну бежать… А сам-то, срам какой, – перепугался насмерть, тьфу, позорище какое! Да ну, не за себя, конечно, а ну как вдруг и в самом деле, явится такое страховидло моей младшей девке. А она пригожая, моя Агашка, ладная такая задалась, что я и сам никак не налюбуюсь, однако в будущем годе думал уже сватать- отдавать. Да уж и женишка толкового ей приглядел, и чтобы сам он под присмотром, чтоб все заладилось у дочки и не мыкалась она полжизни с каким-то бестолковым и беспутным дурнем, ведь на то я и отец. А тут такое! А он вдогонку мне, стервец, смеется, будто мысли мои чует…" А после разозлился Сивый, как собака бешеная, да только на меня уже, за то, я думаю, что он - палач, вдруг показал передо мной такую слабину. Пихнул в грудь со всей силы, так что отлетел я на сажень, да и пошел себе, плюясь… Вот так-то… Горг смотрел, однако, недоверчиво на дядьку. – Поди, нажрался он под праздник, как последняя свинья, вот и мерещится ему такая дрянь, - выдохнул он после, опять являя здравомыслие и трезвый ум. - Нажрался, говоришь, - протянул за ним Гилдуш, - может, и нажрался он, конечно, при его-то работенке. Те, которые у Гобхата в подручных бывает, что без просыху жрут, да и всякое дерьмо еще употребляют, правда, в свободное от службы время. А все ж таки поганая у них работка, - негромко высказался он, сплюнув на землю. - Поганая, - на этот раз послушным эхом согласился с ним племянник. - У палачей всегда поганая работа, - как-то задумчиво добавил он. - И кто вот на таковскую только идет? - продолжил Гилдуш с осуждением. – Ведь самое последнее зверье, какое еще поискать… - А то ты сам косой не резал остроухих, - коротко заметил ему Горг на это. - Паря, так одно, когда оно - война! Одно, когда в бою, все честь по чести, а совсем другое-то в застенках…, - он покачал на это головой. - Стало быть, не одобряешь? Однако, и такую работенку тоже кто-то должен исполнять, - снова здраво возразил ему племянник. - Стало быть, должен, - отозвался Гилдуш, - только и ее по-разному исполнить можно. - А вот это, интересно, как? - не понял Горг. - А так. Всем тут известно, что у Гобхата и такие есть в подручных, кому такое дело сильно любо, радостно им жечь кого-то каленым железом, да жилы щипцами тянуть из живого… А я считаю, что неправильно все это, не должно быть с радостью-то. Не должно. И, может статься, сами они тоже так считают, иногда, вот потому и видят они после вот такое… - Ну, дядька, ты как скажешь! Ну ты и завернул! Ну прямо этот, как его, да волколачья кровь нечистая, забыл я энто умное слово, а! Хфилософ!!! – откровенно изумился его племяш. – Так я жизню свою, почитай, что уже прожил. Всякого ужо на веку на своем навидалси, - со вздохом отозвался бывший солдат. - Только ты этого, не сказывай такого больше никому, не дай нам Тьма, вдруг до самого Гортхауэра еще каким-то образом дойдет! Тьфу, тьфу, тьфу!!! Еще расстроится наш темный майа, - суеверно поплевав вокруг себя, заметил ему Горг. - Да ты чего! Да это ж я тебе, мальцу, как сынке! И дале - больше никому. Ты это, сам, смотри, еще за мной не повтори где! - уже всерьез обеспокоился Гилдуш, нервно сминая в лапах свою старую, уже почти пустую фляжку. - Не переживай, дядька Гилдуш, далече нашего с тобою не пойдет, - заверил его племянник. – Ну, а пока бывай, спасибо те за угощеньице, да и за сказочку твою, вот позабавил. Не верю ни в каких я мертвяков, а потому пойду я, значить, дале, прошвырнусь чуток, да погляжу на люд-народ, все ж праздник… - Ну, дело молодое, - соглашаясь, молвил дядька. - А ну, скажи мне только напоследок, больно интересно что-то стало, Гортхауэр наш, по-твоему, переживает? - полюбопытствовал племяш. - Ну, ты чего спросил-то у меня! - мигом укорил его философ. - Да что же я тебе ответить на такое должен? - Да то, что думаешь, то и ответь, - пожал плечами Горг. Гилдуш помолчал какое-то время, словно бы в раздумье. - Да ни х..ра он не переживает, - в конце концов ответил он, - да и с чего б ему таким заняться? Вот что ходить-то далеко, эльфа себе какого-то завел и беспросветно его мучит, жизни ему не дает, подохнуть - тоже, всю кровь евонную повысосал, как говорят, уже сто раз всего перевернул похуже орка. А и оно-то ведь, поди – живое, хоть и с великой дурью в голове, навроде тех же простыней… Однако ж и такое недоразумение бывает жалко… - Это как же он его, по–твоему, измучил? - очень живо возмутился Горг, даже упирая руки в боки. – Вон в бархат нарядил да золотом всего обвесил, словно принца! В глаза глядит проникновенно, да все никак не наглядится и от себя не отпускает! - А ты откуда это знаешь? - удивился Гилдуш. – Ну, про бархат там и всякое такое, что глядит… - А я видал тут, мимо они шли, довольные, нарядные такие, наверно, к Повелителю поперли на веселье. А ты, измучил, говоришь… - Ай, и глуп ты еще, паря, словно зеленая какашка, - только и вздохнул Гилдуш, махнув рукой на племяша. А я еще с тобой тут лясы эти поразвел, как с умным… Бархат ему, тьфу ты… Пойду я лучше, самолично погляжу на варгов, что там к чему в хозяйстве у Ашкару… На том родня и разошлась. - Переживает он! - спустя какое-то время звонко донеслось до него. - Чего? - обернулся Гилдуш. - Гортхауэр, говорю, жалеет. А не жалел бы этого, которого завел, давно бы уже в яму скинул и так бы перед тем отделал, что Сивому и в страшном сне бы не приснилось! - Брехня одна, - пробормотал себе под нос более не обернувшийся ни разу дядька, - брехня, как есть. Не может никого он пожалеть, на то и прозван он давным- давно уже – Жестокий. Сказки это все, похуже бабьих. И хто такие только сочиняеть? Ей, батька-Мелькор, ну какой-то полный и блаженный идиот. А может, и не идиот, что хуже, а эта - вражий провокатор! Какой-нибудь засланец эльфий, хочет, значить, нашу веру через энто подкосить! Ой, лишенько какое! Храни нас тьма от эдакой дурной заразы! А есть те мертвяки или же нет их, неизвестно, а неспокойная, однако, будет ночь, - пробормотал он себе под нос, вновь прикладываясь к фляжке. А его племянник Горг, распростившись с ним, пошел своим дальнейшим путем. Но на подходах к главной крепостной площади он мигом оказался в страшной многолюдной кутерьме. Праздник, объявленный Повелителем по случаю поимки эльфийского короля, щедро выплеснулся и в народ. На площади было необыкновенно шумно, многочисленные подручные Шаграша, присланные с кухонь, были заняты тем, что устанавливали большие котлы для варки какой-то похлебки и споро разжигали огонь в уже заранее уложенных кострищах. К этому времени на огромные прокопченные чугунные вертелы были насажены целые туши быков, свиней и баранов. Слегка лизнувший их огонь уже заставил многих изойтись слюной, а запах жареного мяса, щекотавший ноздри всех без исключения, сводил с ума. На вынесенных легких жаровнях молодые поварята, веселя и подогревая народ, ловко и быстро жарили небольшие пирожки с разной начинкой, мгновенно раздавая их всем желающим. В основном они были с мясом, рыбой и грибами, ну, или сладкие с разными ягодами. Но иногда попадались и с какой-нибудь ужасной дрянью, это была давнишняя веселая традиция Ангбанда. Счастливчики с вкусняшками в зубах заливисто ржали над бедолагой, у которого из надкушенного пирога торчал большой крысиный хвост или еще чего-нибудь похуже. Причем не всегда откусивший был орк, какой-нибудь эльф, даже темный, выглядел вообще уморительно. Коварный пирожок во славу Повелителя нужно было съесть весь целиком, с чем бы он ни был, а затем полагалось его весело запить целым кувшином спиртного и после прямо в губы целоваться с первой встреченной в толпе особой женского полу. Девицы, ясно, по своей вредности девичьей - не давались, зато старухи сами резво прыгали на грудь, громко чмокая оторопевших кавалеров беззубыми морщинистыми ртами и всеобщее веселье только возрастало. Из обширных винных погребов на редкость дружненько и слаженно катили наверх бочки с крепким самогоном и не менее крепкой брагой. Отовсюду слышались приветствия, братания, могучий громкий хохот, а также пока еще не слишком слитные звуки варганов, бубнов, барабанов и сопелок. Где-то уже лихо откупорили первую бочку, подставляя здоровенные кружки, и уже раздались зычные здравницы Повелителю и всеобщий восторженный рев. Главная площадь вся бурлила кипятком, горела сотнями огней, искусительно пахла жареным мясом и прочей разной вкусной снедью, призывно хохотала женскими голосами, у всех спешащих к ней без исключения глаза блестели предвкушающим и возбужденным блеском. Горг, буквально против своей воли стремительно затянутый в этот кипящий праздничный водоворот, теперь как мог пробирался сквозь него, будто вплавь, усиленно орудуя локтями, поскольку задержаться там на этот раз не собирался. А шел он, между прочим, не куда-нибудь, а к главным крепостным вратам Ангбанда. Пока он выбрался оттуда, то он едва не выбился из сил. Но постепенно, мало-помалу весь этот шум и огни остались где-то у него за спиной, стало заметно темнее и тише. Очевидно, все, кто могли, к этому времени активно стекались на площадь, так что, в конце концов, он вновь шел почти в одиночестве. Если не считать небольшие встречные группки, время от времени все-таки попадавшиеся ему на пути и стремящиеся все туда же. Впрочем, они мало обращали свое внимание на какого-то чудака, идущего в обратном направлении, скорей спеша попасть на праздник. Сам Горг то и дело оглядывался, как будто проверяя, не идет ли кто за ним по следу потихоньку, вроде бы не шел, но какое-то смутно тревожащее подозрение никак не оставляло его все это время. Тем не менее четко оформиться оно у него ни во что не успело, и без того слишком много мыслей было в его голове все это время. На самих воротах тоже никого не оказалась, к его удивлению, положенной смены стражи поблизости не наблюдалось. Горг, конечно, тут же вознегодовал всем сердцем про себя, увидев это, потому как заходи на огонек кто хочешь, хоть сам Манвэ прилетай… Хотя, конечно, он бы вряд ли заглянул на их пирушку… - Не закипай понапрасну, это я их всех разогнал отсюда, потому что эти слюнтяи неимоверно бесили меня своим позорным скулежом, что и они хотят на праздник… Ну какая из таких вот стража, когда в тупых башках одно бухло, да бабы, не стража, а пустое место… Горг задрал голову к темному мглистому небу, голос говорившего все это шел откуда-то оттуда. Косомоко, подобно большой темной горгулье, сидел где-то сверху подъемного колеса, располагаясь там на самой верхотуре, изящно примостившись между его мощными перекладинами и щурясь алыми раскосыми глазницами, с тоской глядел оттуда на сверкающую далеко внизу огнями главную площадь. - А ты сам разве не хочешь? - спросил его Горг снизу, а после, поплевав на лапы, стал с усердием карабкаться к нему наверх. - Чего я там не видал, - мрачно буркнули оттуда, – разве что словленного эльфа, так уже поглядел. Тьма, да конечно, я хочу!!! - после взорвался он. - Что за вопрос такой дерьмовый! Обидно это пропускать! Знал бы я про этого паскуду Феанаро, во что он мне тут встанет-обойдется, так я тебе клянусь, что на руках бы эту тварь донес до самого Ангбанда, так бережно, как девок даже не ношу, которые дают как надо! Пылинки по дороге бы сдувал с него, гадюки! А ведь он гадюка был еще какая! - Я не спорю, - с сосредоточенным пыхтением отозвались ему снизу. – Я нечист, как трубочист, волчий хвост имею, - негромко напевал Горг себе под нос, на самом деле очень ловко взбираясь все выше, - если будут донимать - мигом им огрею. Я его себе завел, больше не скучаю, правда сам я иногда им и получаю… - Все посвалили на веселье, - продолжали наверху все это время, - хоть бы одна собака заглянула меня помянуть, куда там! Один торчу тут, словно перст, словно бы сыч какой-то на жердине, всеми позабыт и позаброшен, - желчно посетовал Готмог слегка нараспев. – Не с кем словом перемолвиться, вот дожил! Вот, они, дружки-то, - ядовито добавил он, - на одном поле срать теперь не сяду! Понял я, кто чего стоит, наконец-то рассмотрел… - Ну вот одна дружественная собака все же доползла тебя проведать, только бы теперь не рухнуть печенью на острый камень, - Горг с кряхтением добрался до него. – И чего было взлетать под самые небеса… - Высоко сижу, далеко гляжу, слыхал про такое? - демон, наклонившись, подал ему крепкую, как камень, лапу и помог усесться рядом. – А ты, смотрю я, снова целый! - Вот, починили, не спросив, - ответил Горг, не удержавшись. И наконец-то отдышался после долгого подъема, а затем со вздохом огляделся. – А вид в самом деле неплохой, такой, масштабный, - заметил он, так же устремив свой взор на площадь. - Пейзажи себе в глотку не зальешь, - сварливо буркнул балрог, с явной надеждой покосившись на него. - Ну уж это мы поправим, - ухмыльнувшись, ответил его собеседник, - это нынче самое простое, не переживай, топливо есть. Он взмахнул своим серым варжьим плащом и в следующий миг уже держал в руках огромную, с ведро, пузатую бутыль с чистейшим спиртом. - Один ты в этой Крепости нормальный, - явно повеселев, заметил Готмог, споро откусывая крепко заткнутую пробку мощными клыками и сразу делая внушительный глоток. – Хоррроший!!! - с одобрением рыкнул демон. - Сам? Горг противиться опять не стал, а также отхлебнул из переданной ему балрогом бутыли. – На вот, закуси конфеткой, на площади попутно прихватил, - он вынул из кармана жирный и ужасно смятый комом пирожок. Готмог сразу отхватил от того половину. - О, мой любимый, с крысиным хвостом! – с удивленной радостью заметил он, одобрив закуску, тут же с причмокиванием втягивая этот самый хвост между клыками. - А себе какой взял? – затем с набитым ртом, жуя, полюбопытствовал он. - С дохлой вороной и мухомором, - Горг так же смачно откусил от пирожка, на вид точно такого же, как первый. - Изысканно, - заметил балрог. После оба стали бурно чавкать и вновь лирически уставились на площадь. И некоторое время просто молча на нее смотрели. Но здесь, наверху, все было совсем по-другому. Многочисленные яркие огни и громкий шум остались где-то далеко внизу, уступая место иному. С ближайших гор дул холодный, пронизывающе-сильный порывистый ветер, норовя то опрокинуть, то, если же не выходило, наметая в глаза мелкий мусор и нещадно путая волосы. Над головой лихорадочно проносилось тяжелое, почти сплошное полотно низких мглистых облаков. Звезды, лишь только изредка мелькающие в его неряшливых оборванных прорехах, были неприятно колки и словно не давали себя рассмотреть, ужасно быстро снова исчезая в темноте. Чуть выше их двоих в одной из надвратных башен почти под самой ее крышей светилось теплым светом узкое окно, как будто чей-то желтый глаз. А еще выше вокруг ее крыши и тонкого шпиля, острой иглой протыкающего бегущие сизые облака, огромной стаей бешено кружило воронье с пронзительным и неумолчным хриплым граем. Снизу к их безобразным гнусным воплям то и дело добавлялся еще волчий вой, протяжное тревожное многоголосье. Горг, не торопясь с дальнейшим разговором, поглядел на окно, зачем-то гадая, кто может быть там в это время. Можно было бы, конечно, слазить, да и поглядеть из любопытства, но развлекаться было некогда на этот раз. Первым тишину нарушил Косомоко: - Мертвечиной у нас тянет… Чуешь? - Чую. - Тот хромоногий орк тебя не обманул, в отличие от твоего обмана, - заметил он. - Ты хочешь, чтобы я стал сеять панику в Ангбанде, поддерживая эти разговоры? - Скажи мне, зачем к нам наведался Намо, ты, верно, знаешь? - Сын Феанаро ему помолился, - негромко отозвался его темный собеседник и, прищурившись, опять взглянул на площадь. - Он, видишь ли, считает, что проклятие, которое всех их настигло, ими не заслужено, слишком уж оно жестоко и несправедливо, он больше обвиняет нас, пытаясь снять с себя вину. Что ж, я его прекрасно понимаю, такое на себе тащить - и надорваться можно быстро. Ты же его видел? - Проклятие Намо? Видел, - эхом отозвался Косомоко. – Да, за горбом таскать такое – неприятно. Интересно, его можно как-то снять? - Честно, не знаю, - покачал головой его собеседник. – Эта вещь сильна необычайно… В общем, ответ Владыки мертвых мало изменился, и он его наглядно показал. Жертвы Нельяфинвэ так же вопиют и не прощают, не снимают своих обвинений… Я их видел, тех, что он зарезал в Альквалондэ, их немало и они разъярены. Мелькор, я так понимаю, попустил случиться этому ответу, имея свой вполне понятный умысел при этом. Сын Феанаро должен быть отвержен Ими, без какой-либо надежды на прощение. Знаешь, тяжело бродить отверженным и проклятым изгоем по земле, которая рождает тернии и волчцы. Один, отчаявшийся, он так или иначе будет искать себе то место, где он снова будет принят… Я понимаю, почему наш Повелитель это допустил, несмотря на то что Намо он жестоко ненавидит. - Ужасная война у этих двух Владык, - заметил Косомоко. - Это его титулование Владыкой Судеб Арды само собой кричит о ней, его амбиции огромны, он хочет и живых, и мертвых, хочет все… Но мертвых мы совсем забрать пока никак не можем. Горг задумчиво кивнул. - Как ни прискорбно, но ты прав. Мертвое тело да, если угодно, мы его поднимем, наделяя, населяя его нашим духом, но настоящая душа, которую дарует Эру, за очень редким исключением почти всегда уходит к Намо, и нам ее не удержать насильно, если она по-прежнему чиста. Тут нужно очень постараться. – Он зря его сюда впустил, - не менее задумчиво ответил Косомоко, выдыхая легкий дым. - Тень его присутствия зависла над Ангбандом, она оставила свой след. Это касается не только того эльфа, это касается нас всех. Ты прав, души невинно убиенных, что явились вместе с ним, не обрели себе покой, они нас не простили даже там, в его чертогах. Настоящие Врата Ангбанда не закрылись до конца, в них этой ночью дует ветер мертвых… Их нужно затворить, чтобы мы вновь спали спокойно. - А я и так спокойно сплю, - ответил Горг. - Иначе как бы я их резал? - он полыхнул затлевшими во тьме очами. - Да врешь ты все, что ты спокоен, - фыркнул Косомоко. - Тебя, как никого другого из нас - задевает смерть перворожденных, если не сказать, что ранит. Не возражай, - велел он строго. – Все дураки остались там, внизу, а здесь их нет, ни одного. А впрочем, Горг и не пытался это делать. - Ты просто соткан из чудовищных противоречий, вот ты такой и есть, так что - не зарекайся, всякое бывает… Он смотрел на губы. Внимательно рассматривал их нежно-розовый оттенок, такой живой, такой призывный и манящий, и такой ужасно лживый… Он глядел на спящую красавицу перед его очами с еле заметным, чуть брезгливым любопытством, так смотрят на предмет для изучения. Предмет не слишком-то приятный и, может быть, опасный даже. И вместе с этим очень вызывающий предмет, который невозможно обойти вниманием. Красавица, как и положено красавице - была красива. Длинные серебристо–пепельные волосы, богато убранные цветами, пышными волнами обрамляли тонкое лицо с фарфоровой кожей, высокими, словно немного удивленными бровями, аккуратным носом и чуть пухлыми губами. Всем этим можно было любоваться вечно. Красавица, облаченная в свое дивно-белое подвенечное платье, (он хорошо помнил тот день, когда над ней держали тот самый венец, так, словно это было вчера) теперь покоилась в хрустальном саркофаге. Он был открыт, но крышка у него, конечно же, была, но тем не менее накрывать ее совсем не стали, снова отвратительная ложь…. Сам саркофаг стоял на мраморной резной плите и щедро был увит, как и она сама, сильно одревесневшими ветвями глицинии, щедро заткан гибкими побегами темно-карминовых плетистых роз, с вкраплениями белых звезд клематиса и прочими цветущими лианами. Их ветви уже подобрались к самой спящей деве, змеями вползли вовнутрь саркофага и, вплетаясь, захватили волосы и платье. И вот уже готовились обвить запястья тонких рук, сцепленных в замок на белой неподвижной груди. - Того ведь и гляди, какой-нибудь побег или воздушный корень весело покажется и выглянет наружу, прорастая изо рта. Допустим, той плетистой розы, - он усмехнулся, сорвав темно-красный цветок и прижав его к носу. - Ах нет, красавица, конечно, не смердит. Здесь тлена нет, - он снова усмехнулся, - однако я его прекрасно чую, - он потянул за хрупкое запястье, расцепляя сложенные руки, одну из них поднял повыше, после разжимая свои пальцы. И тонкая рука, ни на мгновение не удержавшись в этом положении без его поддержки, тут же упала срезанною ветвью вниз в многочисленные складки платья и цветы. - Здесь тлена нет. Нет смерти в благодатных землях, на то они и благодатны. Снова ложь. А может, есть, как и все остальное? - он наклонился еще ниже, еще острее вглядываясь в тонкий лик эльфийской девы и после от души потыкал в ее щеку пальцем. Крепко надавливая на фарфоровую кожу и сейчас же отпуская. Оставленные жестким пальцем вмятины на ней все же постепенно расправлялись, а кожа обретала гладкость, восстанавливая свой покров, но он не был этим всем обманут, нет. - Лгут, что ты спишь, - его губы наклонились к кончику острого уха, затерянному в пышных волосах, - бесстыдно лгут об этом миру… Твой муж и сын прекрасно знают правду, как знаю ее я… Говорят, что смерть осталась там, за морем, хотя смотри, я уже здесь, - он усмехнулся. – Но я себе, однако, сильно льщу, - вздохнул он после. Ведь разве я придумал с тобой это? Нет, ведь я, если подумать, всего лишь ваш несчастный случай и не больше. Скальный обрыв, болотная трясина, шторм или дикий зверь, ну или я, шансы могут быть вполне равны. Да разве дело в способе, в конце концов?! Дело в самой возможности такого. И вот вас все же больше нет…. Говорят, что после - вы у Намо, я хотел бы это знать наверняка… Хотел бы знать о тех, к кому я руку приложил, ну нет, не только руку, был и огонь, каленое железо, когти, зубы, да много что еще, здесь смысла нет перечислять. Я бы туда сходил в эти чертоги, пробрался поглядеть на них, да мне туда никак нельзя, боюсь, твои заморские собратья меня сейчас же опознают… Говорят, что многие играют в кости с Намо на весьма сомнительные ставки, все лучше, полагаю, чем сидеть и проклинать своих убийц без хоть какой-нибудь возможности им отомстить… Я бы наверняка сошел с ума от этой пытки, невозможность что-то изменить – ужасна. Как и выжидание справедливого суда, особенно чужого. Придется со смирением принимать, что он окажется таким, даже если он вдруг будет совершенно не похож на ваше представление о нем. Впрочем, я отвлекся, речь сейчас не обо мне… Знаешь, то, что с тобой случилось, даже одну возможность этого всего я почитаю худшим злом, что только допускает Эру и причина, по которой это происходит - не важна. Худшей несправедливостью из всех возможных. Потому что вот, что бесконечно разлучает, разделяет. Разделяет, кто бы что ни говорил, а то, что говорят, все снова ложь… Вот я держал в руках и нет, они пусты, как и разбитая душа! Разделяет!!! – нестерпимо взвился его голос так, как будто бы красавица ему при этом сильно возражала, а он ее старался перебить. - Иначе муж бы твой дождался вашей встречи, а не женился на другой. Как я смогу любить кого-то, зная это? Как я преодолею это зло? Ведь я не в силах буду отпустить, как я останусь? Ответь мне, спящая царевна! - он вновь потыкал ее в щеку. – Да нет, все верно, мертвые не говорят… Тогда я тебя в губы поцелую, ведь все равно не закричишь, моя прекрасная и мертвая царевна. Если бы ты только знала, как мне ненавистен твой единственный сынок! Он сделался соперником во всем мне, он все мои дороги перешел. Ну ничего, недолгим будет этот путь. Сказать тебе причину? Я скажу. Смерть – это зло, гораздо хуже нас, оставивших обитель света. И твоя разбила ему сердце, она его ожесточила. Муж твой это как-то пережил, утешился с другой, хотя и он калека, а твой сын не смог. Он разуверился и потерял надежду, через твою потерю и утрату его дорога исказилась, став кривой еще от самого ее начала. Не получив у Прочих милости, он разочаровался в Них и стал рассчитывать лишь на себя. Они стали не нужны ему, ведь в час его нужды Они остались к нему глухи и ничем ему не помогли. Ты все равно по-прежнему лежишь здесь! Он их презирает, он Их не слушает и он не может слышать… Тем легче Мэлко обольщать его разнообразными речами, которым он теперь внимает. Тем легче нам им овладеть… Вот к чему все это привело, но мы лишь снова следствие, а не причина, не мы разбили ему сердце, ох, не мы… Говорят, что ты сама оставила его, как будто обессилев, что ты за мать такая? Ты истощилась, все отдав? Ты этим оправдалась? Что ты все отдала, пожертвовала всем, все сделала для сына… Худший пример для материнства, что я видел! Говорят, любовь не перестанет… Не смотрел бы на тебя… - и он надолго замолчал. А после, словно бы вернувшись и не скоро, снова поглядел. - Но мне, наверно, стоит поблагодарить тебя за это, - он оглядел ее лицо брезгливо и одновременно с этим хищно, - самым своим горячим поцелуем… Что бы он сказал, увидев это. А может, я тебя не только поцелую, мне интересно, там ты все еще тепла? И даже если нет, так я зато горяч за нас обоих. Может, после этого ты встанешь, да и пойдешь прямо к нему. Сядешь на его пороге ждать, так, словно и не уходила, а он, вернувшись и увидев это - онемеет, не поверив собственным своим глазам. Но он так долго ждал, так умолял тебя вернуть, так истерзался этими мольбами, что он не станет долго думать и не станет рассуждать. Он просто бросится в слезах к твоим ногам, скорей обнять их. А ты запустишь пальцы в вороные кудри, наконец-то приласкаешь, как мечтал, потом наклонишься пониже, чтобы обнять его в ответ. Обнимешь крепко–крепко, ты же мать, коснувшись его лба губами, затем его висков и скул, а после невзначай и шеи, да и загрызешь гаденыша, подобная волчице! Глотку ему вскроешь, сладко упиваясь его алой кровью! Вот такую жизнь могу я дать, вернуть… Только такую, никакой иной… - и он закрыл лицо руками, надолго так и замерев. А после ожил, встрепенулся, снова наклонился ниже, роняя собственные огненные кудри на ее прекрасное лицо, прикрыл ресницы, плавно чутко потянулся… - Дай я крепко поцелую тебя в губы, разбужу как следует и ты пойдешь… Я разбужу… - Артано? Что ты здесь делаешь? Я думал, что тут, как обычно, Феанаро. - Ах, это ты, Хозяин Сада, - он отпрянул, так и не коснувшись, как хотел, и мгновенно отойдя от саркофага. - Я, как и многие, пришел взглянуть на Мириэль, - поведал он, пожав плечами. – Проведать, что с ней сталось. - Да, но что ты делал с ней так близко? - с беспокойным подозрением настойчиво спросил Владыка Лориена, выступая из ветвей. Он разжал ладонь с оторванным цветком. - Следил бы ты за ней получше, Ирмо, иначе эти розы прорастут покойной в рот. - Что ты такое говоришь?! - с заметным неприятным удивлением и возмущением воскликнул Вала. - Что слышал. И если это все не так, то где она, ответь мне? – он пристально взглянул ему в глаза. - Я вижу лишь пустую оболочку, только тело, пока что не подверженное тлену, но не дух. Ирмо в ответ вздохнул и промолчал. - Я так и думал, - бросил он и развернулся уходить. Владыка Сада напряженно глянул ему в спину. – Артано! - он решительно окликнул его напоследок. - Не являйся сюда больше, - коротко велел он. – Я разрешаю доступ к ней самым ближайшим родственникам и друзьям, а ты ни тот и ни другой… Еще раз здесь тебя застану, пожалеешь. - Ты что же, отчего-то угрожаешь мне, Владыка? - Я тебя предупреждаю. - Ну раз так, - желтоглазый майа усмехнулся, - тогда конечно. – Как повелишь, Владыка Сада, - он вроде поклонился, но до ужаса небрежно. – Но ты гляди за ней получше… Пустующее тело без души может надолго и не залежаться… - Уж затворить, наверно, может тот, кто и открыл, - довольно сдержанно заметил Горг, очнувшись от своих воспоминаний. – Мне одному такое не по силам, - неохотно добавил он. - Я на поклоны больше не пойду, - отрезал он, заметив то, что Готмог, кажется, собрался его в чем-то убеждать, - я сыт пинанием ногами! До сих пор спина трещит, я вон на камни чуть не рухнул, пока сюда карабкался наверх, по мне так хоть тут все зарезанные стройным рядом встань предо мной, мне наплевать! Пусть делает что хочет, лишь бы меня не трогал больше! - буркнул он. Готмогу хотелось возразить честности ради, что он не прав, что это в нем обида говорит, что нужно здесь ее оставить. Он всячески кривил физиономию в ответ и уже готовил убедительное предложение об общем благе темных, а после снова глянул на его лицо, потом на свою цепь и в результате воздержался и настаивать не стал. На этом двое иерархов темных завершили этот разговор. - Ты что же, значит, снова отхватил? - Ага, - кратко ответил Горг и щедро опрокинул спирта. - Это за что же? - Да вот обуть его не смог с первой попытки, - Горг расхохотался. - Что за дерьмовый у тебя вопрос! - вернул он ему. Балрог ответно оскалил клыки и только треснул его по плечу. – Тьма с ними, с мертвяками, в общем, не до них, есть тут дела и поважнее. Ты цепь свою готов снимать? Надеюсь, я сюда карабкался не просто потрепаться и поразвлечь тебя своей забавной рожей. - Готов, - решительно ответил Готмог, - да только я боюсь, что мы с тобой даже вдвоем против него не сдюжим… - Значит, нужно будет сдюжить. Все совместные усилия придутся не на то, чтоб расковать, разорвать его положенное слово, а как всегда на то, чтоб это скрыть от его взгляда, это будет очень нелегко… Надеюсь, я не схлопочу себе все то, чем я не так давно грозился брату Морэньяро. Надеюсь, это не схлопочешь ты. - Это что же? - поинтересовался Косомоко. - Роскошнейшую аневризму, - улыбнулся ему Горг, решительно блестя глазами, – так что мозги кровавым насморком польются. - Круто!!! – с тем же весельем пыхнул балрог. - Времени у нас немного, - предупредил он затем, - он скоро хватится меня. Сейчас он сыт моим пинанием и переваривает это удовольствие внутри себя, внимание его сместилось, отвлеклось, но это очень ненадолго. Так что за дело, мне тебя учить не надо… Если вдруг стану падать вниз, надеюсь, ты меня поймаешь, раздробленная черепушка пока никак не входит в мои планы, мне вполне хватило сковородки. - Чего? - не понял изумленный Косомоко. Но он уже стремительно схватил его за руку, локоть к локтю, подтянул к себе поближе, вспыхивая в темноте точно такими же глазницами, как у него. - Внимай! Откройся мне, могучее пламя Утумно, как тебе откроюсь я… Он вновь шел через площадь, хотя мог бы пойти и иным путем, каким ходят майар, мог, но не очень хотел. Мозг у него через нос, по счастью, не вытек, но он действительно упал, балрог, тьма бы его побрала с его шуточками, подхватил его всего лишь в пяди от земли, когда какие-то травинки уже слегка пощекотали его как следует напрягшийся затылок. Весело поглядел в его безумные глаза, чмокнул во вспотевший лоб и перевернув его ногами книзу, аккуратненько поставил наземь, попридержав, когда он снова чуть было не завалился, словно пьяный. – Надеюсь, получилось, - сбивчиво выдохнул он, стараясь отдышаться и утвердившись на ногах. От него волнами шел невыносимый раскаленный жар, от которого немедленно засохла вся последняя трава в округе. Он щелкнул пальцами чуть заторможенно немного и вот она опять зазеленела, он обрадовался было, но после на ней вдруг зачем-то резко выросли и расцвели красивые густые васильки. Оба нечистых демона уставились на них ошеломленно. - Перебор, пожалуй, - глаз его как-то нервно дернулся, а голос был пока что хриплый. – Дай-ка я сам, а то все силы у тебя, видать, иссякли, - Готмог решительно его подвинул чуть в сторонку, поспешно взмахивая лапой. Васильки к их обоюдной радости загнулись, но вместо них вдруг выросли какие-то кустистые розаны. - Чтоб вас!!! – Готмог принялся в сердцах топтать их, резво прыгая вокруг него. – Чего стоишь, давай уж так, раз по- другому не выходит! - Страшно подумать, чем приходится тут заниматься! – Горг с бухтением принялся уничтожать их рядом с ним. – Сильнее их дави своим копытом! Кстати, цепь твою пока нужно вернуть на место, чтобы никто не догадался и советую в ближайшем времени отсюда не сбегать, а смирно посидеть еще немного… Готмог, точно такой же весь растрепанный и раскаленный, его немедленно заверил, что, конечно, посидит, правда, Горг не очень-то ему поверил, глядя на его физиономию, широко расплывшуюся в ужасно радостном оскале до самых перепончатых ушей, за которые он запихал себе уже один оторванный бутончик. Расправившись с цветами и распростившись с ним, он шел теперь обратно, кроме того, что он слегка устал после того, что сделал с цепью, ему к тому же было любопытно поглазеть на Крепость, расслабиться, отвлечься, а заодно послушать между делом, кто и что тут говорит, понять царящие в народе настроения. А может быть, просто хотелось хоть на мгновение отвлечься от того постоянного внутреннего диалога, в котором он находился, и на каком он был сосредоточен до того, что его не раз уже толкнули, а он того и не заметил даже, пока его не обругали соплежуем, зюзей, фетюком и губошлепом. Впрочем, от всепоглощающих мыслей о Мелькоре его слегка отвлек Косомоко с этим его ветром мертвых. Теперь Артано, разумеется, их видел в самой гуще толпы тех самых - из ям. Сивый Гилдушу не наврал. Косомоко оказался прав, внезапное пришествие Намо взволновало скрытые силы, поколебало их привычные слои и привело в заметное движение и все вокруг пришло в какой-то явный непокой. И теперь он, так или иначе, размышлял над тем, что сказал ему Гилдуш, о том, что жертвы приходят к подспудно мучимым совестью палачам. Но за ним самим никто из них не являлся, и за руку его не хватал, выходит, его совесть беспробудно спит, да нет, она мертвецки пьяна, а то и вовсе подохла. Он поневоле усмехнулся своему каламбуру. К нему - главному Ангбандскому душегубу должна была бы выстроиться вереница его жертв длиной до самого Амана, но к нему они не приходят, он спит спокойно по ночам, по большей части… А иначе как бы он их резал? - Совесть - лишний атрибут для темных, - как всегда наставительно говаривал ему Вала, - архаизм и вредный пережиток, я тебе не раз все это говорил. То, чему у нас тут места нет и быть не может, так что избавляйся поактивней, сын мой, изживай, побольше пыла с твоей стороны, - как обычно бодро и настойчиво наставлял он его. "Совесть для таких, как мы, - непозволительная роскошь", - с усмешкой думал об этом Артано, то и дело выхватывая острым цепким взглядом не живых, по странной прихоти сил затесавшихся этой ночью в шумно празднующую толпу, их лица чуть светились тусклым призрачным светом. Впрочем, это видели отнюдь не все в Ангбанде. Они, конечно, тоже замечали его под чужой личиной, вздрагивали всем существом и с искаженными от ненависти и страха лицами настойчиво бросали ему вслед свои проклятья, к которым он давно привык и мало обращал на них внимания. – Ступайте назад в вашу яму, там ваше место, - он лишь усмехался с надменным презрением превосходящей силы, небрежно отметая прочь этот яростный шепот, и не желая тратить на них свое время, шел себе дальше. – Вам ничего не сделать мне, вы не смогли это при жизни, не можете и после смерти. Прочь! Однако, так или иначе, но он думал о них, о всех детях Эру, живых и погубленных им. - Нельзя привязываться ни кому из них, ни с кем нельзя заводить никаких отношений, это всегда мучительно, болезненно, обременяет, такая близость делает уязвимым, и кроме прочих самых разных неудобств, вдобавок, понуждает просыпаться ту самую совесть, которая мертвецки пьяна и которая таким, как он, - не нужна ни единой минуты. Ради их темных дел и целей, он, ни секунды не колеблясь, должен пожертвовать любым, любого с легкостью швырнуть в те самые ямы… Он и швырял, хотел доказать самому себе, что он это может. Но только эта была неправда, кого-то он скинуть туда просто не мог, он сам бы лучше упал вместо него. И вместо этого кого-то он ожесточенно сбрасывал туда десятки других, таким образом компенсируя это… Но эти меры не решали его главную проблему, он это знал, а главное, что знал это Мелькор, но, по счастью, он не был к нему настолько жесток, чтобы поставить его лицом к лицу с подобным выбором. И за это он действительно был ему искренне благодарен. Страшный огненный бич в черных руках был просто забавной игрушкой, действительно убить его в который раз он мог совсем другим. Вала, оставляя за собой это право, в любой момент мог это сделать, продемонстрировав свою истинную власть над ним, и он смертельно этого боялся. Вот что по-настоящему его пугало, и чтобы это не случилось, он был готов терпеть довольно многое в свой адрес, в противном случае чего бы ни за что и никогда не потерпел. Столь длительные отношения, как у них, это постоянная взаимная игра в различные по силе компромиссы… – Этого никогда не случится с тем, с кем я сделать этого не смог бы, нас нынче разделяет море, - как мог, утешал он себя. – И хорошо, и хорошо, что мы на разных берегах…, - сбивчиво шептал он, просыпаясь и подскакивая на своей постели. - Можно жить дальше, - и камнем падал обратно. И тут он, суеверный борец с суевериями, себя сглазил. Пока он снова пробирался через площадь, вовсю кишащую народом, то уже приметил несколько знакомых лиц, так или иначе обративших на себя его внимание. И вдруг его цепкое око внезапно выхватило из этой шумной пестрой толпы конец болезненно ему знакомой толстой золотой косы, небрежно болтающийся из-под низко надвинутого на лицо капюшона. Он, почти остановившись, болезненно моргнул два раза в мгновенно подступившем напряжении, сглотнул, все потому, что в горле как-то резко пересохло. Но взгляд его, однако, уже крепко зацепился за высокую широкоплечую фигуру, в это время удалявшуюся от него. Он живо отпихнул какого-то орка, в этот момент неудачно встрявшего поперек его дороги, причем с такой силой, что тот изумленно вылупился вслед щуплому с виду Горгу: – Ну ты гляди, прет, окаянный, как дурной троллище к котлу с мясом, а с виду - чисто тощая немочь. Ну и дела, вот разузнать бы, че он жреть, глиста, чтоб так пихаться… Он, не глядя на орка, поспешно рванулся дальше, настойчиво цепляясь за чьи-то плечи, раздвигая их железными пальцами и бесцеремонно расталкивая толпу у себя на пути. На него сейчас же посыпались со всех сторон ответные пинки и щедро излилась лютая брань. - Куда ты прешь, как на конюшне, немытое рыло, зенки разуй! Сопляк, бухать нормально не умеешь, так под подолом у мамки сиди! Чего хватаешь, сучье вымя, я ща в ответ те отхвачу в твой наглый бубен! А ну-ка, стой, щенок паскудный, когда те старшие изволят говорить!!! Его больно пинали в ответ куда доведется, с возмущением отвешивали крепких затрещин, мощно ревели разной степени брань и то и дело пытались остановить для выяснения отношений. Он, не желая тратить время, выдирался, просто отпихивая от себя особо рьяных, и ломился дальше сквозь толпу за той самой маячившей впереди фигурой, чтобы догнать, и что есть силы, хватанув за плечо, резко развернуть ее на себя, заглядывая ей в лицо. "Просто похожая коса, ты что, Артано, ты опомнись, что ты так завелся, да мало ли в Ангбанде разных эльфов, всех не счесть, ты успокойся…, - внушал он сам себе все это время. – Тебе просто что-то показалось на мгновенье, все оттого, что ты опять о нем подумал, вспомнил для чего-то… Зачем ты гонишься за этим парнем? Ты снова не в себе… Остановись…" Но он никак не мог себя остановить, он уже яростно отшвыривал всех встречных-поперечных, спеша освободить себе дорогу. Как назло, но дальше стало только хуже, на его пути пошли слегка уже подвыпившие и сильно подобревшие уруки. Кто-то от широты души, во славу Мелькора, пытался дружески впихнуть ему огромный, почти что не обглоданный бараний мосол с еще изрядным куском мяса. Кто-то медвежьими лапищами хватал его за ворот, приподнимая от земли, чтоб вместе выпить за Ангбанд и всовывал ему здоровый турий рог, расплескивая из него спиртное прямо на него. Какая-то бесцеремонная девица крепко навалилась, чтобы лобызаться, повисла у него на шее, как удавка, мощно дыша ему в лицо густым, словно трехдневным, перегаром и сразу обнажая свои груди. Он, отцепив ее не без труда, поспешно передал ее другому, тем более, девице было явно все равно, кого одаривать своим вниманием, похоже, разницы она вообще никак не ощутила. - Да отвалите от меня, - сквозь зубы цедил он, снова отбиваясь, страшно досадуя на все эти задержки и буквально закипая весь внутри, фигура между тем все ускользала, не даваясь. Майа, плюнув, поднажал, уже воспользовавшись силой и, наконец, достиг преследуемого им. Не раздумывая ни секунды, рванул фигуру за плечо, как и хотел, эльф обернулся, и он обомлел… Хорошо знакомое лицо старшего сына Арафинвэ, взглянувшее на него, было подсвечено холодным тусклым мертвенным светом… Он отшатнулся, отпрянул, уронив руку, когда он уходил из Валинора, он оставлял его живым! Живым и невредимым, тогда что же, тьма его возьми, теперь он видит?! Память услужливо подсунула воспоминания, которые, казалось, он похоронил… Теплый бриз, легонько развевающий выбившиеся из толстой косы длинные золотистые пряди, синие, как море за окном, глаза, печальные и грустные теперь. Он мастерит какой-то маленький игрушечный кораблик, но его мысли заняты другим. Он приехал погостить к своему второму деду, поправить здоровье, как сказала семья. Но он не жаловался на здоровье… Ольвэ особенно с расспросами не лез, но однажды внук застал его с письмом в руках, вскрытая сургучная печать верховного владыки нолдор, висящая на нем, была ему знакома слишком хорошо. - Финвэ пишет, что за одним из его сыновей увязался злой дух, - произнес он, разжимая пальцы и роняя на стол письмо, так, словно оно само являлось ядовитым. – Полагаю, речь идет о Феанаро… Он сделал паузу, задумчиво глянув в тройное стрельчатое окно и бросив взгляд на широко раскинувшуюся под ним белую Гавань, между его бровями обозначилась глубокая и резкая морщинка. – Но так же и за одним его внуком, - после некоторого напряженного молчания добавил он. – Как думаешь, зачем он пишет это мне? - дед, перестав глядеть в окно, вскинул на Финдарато свои яркие глаза цвета лазоревого моря. Стоящий против него внук в ответ повел плечами как-то неопределенно. – Скажи мне, золотой мой, с твоей сестрой и братьями все хорошо? - продолжил Ольвэ свои выяснения. - Все хорошо, - уверенно промолвил младший, ни на миг ни в чем не дрогнув при ответе. - Финдэ, а с тобой? - внимательно сощурился лазоревый красивый глаз. Ясное лицо застыло, напряглось, сразу сделавшись взрослее. – Дедушка, все хорошо, ты не волнуйся, - губы, сказавшие это, сложились в суровую жесткую линию. Ольвэ долго глядел на нее, потому что она, появившись, не становилась мягче, не проходила, не стиралась с молодого лица и удивительно ему не шла. Особенно на этих землях. - Поживи у меня, погости, не спеши возвращаться обратно в Тирион, - предложил он внуку после новой длительной паузы. - Что я здесь буду делать так долго? - А что тебе делать в Тирионе? - вопросом на вопрос ответил Ольвэ. - Да ничего, - потом пожал плечами он, - ты просто будешь жить. Ходить с парнями в море и рыбачить, ловить с ныряльщиками устриц, наконец, научишься готовить рыбу сносно. Будешь до изнеможения купаться голышом, кормить в аквариумах моего крокодила, потому что все его боятся, а ты нет, горланить что есть мочи песни на берегу у костра, лазить по скалам, ухаживать за девушками, - перечислил ему дед. – Тебе все это нужно… Поживи… Финдэ молчал. - Просто послушай старших, - сказал ему дед. И внук, наконец, неохотно кивнул, надолго задержавшись в Альквалондэ, и все он это делал там, но прежняя юная беззаботность к нему не вернулась, она прошла навсегда... Он знал, что скоро нужно будет уходить, но разве мог он просто так его оставить… Моря он никогда особенно не любил, его пугала чуждая ему стихия Ульмо. Но что ему, неукротимому пламени темной бездны - Ульмо, что ему Оссэ, и уж тем более Ольвэ, разве они его остановят, смогут ему помешать? Да никогда! И он, сделавшись чайкой, день и ночь кружил над Альквалондэ, цепко высматривая золотую косу. Настойчиво следил за ним, где бы он ни был. А потом, весь переполненный собственным чувством - упал ему на руки прямо с небес вместе с упругим ветром, мощно дунувшим в лицо и брызгами морской волны и белой пены. Упал с одним подраненным крылом, да так в них и остался. Знал и был уверен в том, что он сейчас же проявит о нем свою обычную заботу, не выбросит его обратно в море, словно безнадежную падаль. Его всегдашнее, никак не проходящее желание всех спасать было губительным и глупым для него же самого, но оно было бесконечно драгоценным и прекрасным для других… Эльда мастерил кораблик, а он бродил по большому столу, перебирая непривычными ему маленькими лапками и пытаясь обойти разложенные инструменты, подбирался поближе, неуклюже подволакивая свое бережно перевязанное платочком крыло. Смотрел на его сильные чуткие пальцы, на сосредоточенно-серьезное лицо, на синие глаза, на его мысли… Смотрел, запоминал, откладывал все это в памяти, малейшую крупицу, и прощался… Но все никак не мог проститься. "Еще денек, - все время думал он. - Еще один день просто с ним рядом…" Финдэ, вызывая насмешки, всюду носил его за собой в плетеной корзинке. Дома не оставлял, после того как однажды его попытались съесть какие-то коты. Коты на море были матерые, вместо мышей они легко ловили птиц и рыбу. Как-то они влезли в окно, и хищно напав всей своей бандой, и впрямь прокусили ему крыло. А он им позволил, ведь нельзя же было допустить, чтобы у них вдруг сами собой выпали глаза из глазниц, повиснув на тонких канатиках связок и они, захлебываясь кровью, выблевали все свои внутренности вон на глазах у изумленного эльда. Никак уж нельзя. Он, вбежав на его крики и истошное хлопанье крыльев, мигом отбил его у полосатых бандитов, тех разогнал, и снова горестно ахнул над ним, подхватывая в ладони. А он, болезненно потрепыхав крылом в них, - притих, прижался всем существом к их бережному теплу, слушая его взволнованный и утешающий голос. Ведь он со всеми говорил, даже с ним… Его крыло в отличие от всего остального довольно скоро исцелилось. Финдэ выходил его выпускать, он забирался на сильно выдающийся в море высокий скалистый выступ, поросший пожелтевшей жесткой травой, и сам подолгу стоял там, запрокинув лицо всем ветрам. Он неотрывно смотрел туда, за горизонт, через необъятные просторы моря, на лежащие там темные земли, на Эндорэ, он думал о них. Майа сидел в своей корзинке, эльда полагал, что он, самостоятельно выбравшись из нее, сейчас же улетит, почуяв ветер и свободу, но никуда он не летел, так, будто вовсе это не умел. - Улетай! - говорил он ему, снова держа его в теплых ладонях. – Ну же, давай! И сам не решался разжать свои вскинутые в небо руки, боясь, что он ошибся отчего-то и раненая чайка упадет, а может, тоже был не в силах с ней расстаться, привязавшись. - Я знаю, что ты полетишь туда и больше уже не вернешься…, - тихо говорил он, вновь пристально глядя за горизонт. Он всегда что-то чувствовал гораздо острее, намного тоньше и больше других. У белой чайки от этих слов разрывалось ее черное сердце. На третий день таких попыток он трепетно обнял его своими крылами, весь задрожав и с болью оставив тепло его рук, с пронзительным, режущим душу криком сорвался с уступа вниз. Подхваченный порывом штормового ветра, казалось, устремляясь туда, на восток, навстречу идущей оттуда на Гавань грозе… Прощальный белый росчерк на фоне потемневшего моря, он вскоре сгинул за горизонт… Он оставлял его одиноким. Он оставлял его невредимым… Он оставлял его залечивать нанесенные им тяжкие раны… Он оставлял его жить, как хотел его дед… Он, поступившись собой – дал ему этот шанс. Потому что любовь такого, как он - лишь убивает… Теперь глаза у него болезненно заслезились, их заволокло какой-то мутной и белесой пеленой, он снова поспешно моргнул несколько раз, яростно растирая слезы рукой и с одновременным облегчением и разочарованием увидал, что перед ним стоит, возвышаясь, совершенно незнакомый ему эльф, отдаленно даже ничем не похожий на Финдарато. Он сам не понял, как он мог так глупо обознаться. Эльф, удивленно вскинув брови, вопросительно смотрел на него. - Мелькору слава, - хриплым, сильно севшим голосом кое-как выдавил он, все еще дико шаря по нему глазами. - Слава, - певуче отозвался эльф, с легкой насмешкой взглянув на него с высоты своего роста, некрупный Горг был ему едва лишь по плечо. – Прости, я не по вашей части, - добавил он, на свой манер расценивая эти пожирающие взгляды, - даже в такую горячую ночь. Хотя я польщен, - изящно отбрил он его. - Не претендую. Извиняюсь, обознался, - кратко поясняя, буркнул Горг, сразу прекращая есть его безумными глазами, и быстро пятясь спиной обратно в толпу, чтобы скорей с ней смешаться. - Что же, бывает, - миролюбиво-насмешливо откликнулся тот и спокойно двинулся дальше по своим эльфийским делам. Отступивший прочь Горг закрыл лицо руками, крикливый, громкий шум гуляния затих, померк в его сознании, словно стерся. Истинная буря разразилась в нем самом. Внутри него все содрогнулось и смешалось, любая мысль и нота разбивалась вдребезги, едва родившись. Все разрывалось на какие-то куски, перемешиваясь в отвратительный и безобразно- деструктивный, панический и страшный хаос, щедро подкрепленный тошнотворным чувством какого-то слепого животного ужаса. Он знал, что ему нельзя этого делать, знал, что это запрещено, знал, что последствия обязательно будут и будут они страшны для него. Но вопреки всему он изо всех своих сил отчаянно потянулся своей мыслью к нему, чтобы узнать, понять хоть что-то… Мгновенный мощный бросок энергии, подобный броску отменного борца, привычно мечущего диск или тяжелое копье... И это раскаленное гудящее копье, стремительно пронзая слои Арды, в один момент достигло своей цели и безошибочно ударило в нее. Он сразу всем своим телом почувствовал страшный обжигающий смертельный холод, отовсюду объявший его, давящий и сжимающий словно тисками, чтобы убить. Он ощутил глухую немоту бездны под собой и гул собственной крови набатом в ушах, неровный сбитый и натужный ритм сердцебиения, невольный страх перед этой бездной, что хищно, жадно тянула вниз, в леденящую беспросветную черноту. Легкие, что вот-вот уже лопнут от напряжения, собственные онемевшие, словно чужие, почти уже непослушные ему окостеневшие руки, намертво сжимающие чью-то косу. Уже уставшее бороться сильное тело и не уставший бороться упрямый дух. Чужое имя рефреном в ушах: "Эленвэ, Эленвэ, Эленвэ… Нет! Я не дам тебе так же, я не позволю… Не отпущу, не отпущу тебя туда, я вытяну тебя обратно в мир живых, мы не умрем так, только не так, не здесь и не сейчас… Мы не можем так умереть, у меня столько долгов, что я должен отдать… Меня ждут…" Эта предопределенность, которую он тут же принял на свой счет, это роковое «меня ждут» больно вонзилось в него острейшим ножом и безжалостно полоснуло, прямо по всему его черному сердцу, взрезало его, вспороло, вскрыло, снова выпотрошило все оттуда наизнанку… - Живи!!! Живи! Живи!!! На, возьми от меня! Возьми!!! Только живи!!! Не смей умирать, где бы ты ни был!!! Не смей, я не дам… Твоя жизнь только моя! И смерть твоя - тем более только моя… - Эй, эй!!! Да что с тобой такое снова!!! - кто-то сильно тряс его за плечи, так что моталась голова, словно у куклы. - Эленвэ… Он сильно задыхался, одновременно слепо, жадно цепляясь за волколака, а потом за собственную грудь, болезненно сгибаясь пополам, хрипя и кашляя, упираясь руками в колени, потом его мучительно рвало морской водой. - Да ты блюешь морской водой, откуда?! Давай, давай, дыши нормально! Что ты лепечешь? Ты дыши! Какая еще Эленвэ, очнись! Вот уж не думал я, что ты зациклен так на бабах, прям до помутнения такого! – нервно приговаривал с ним рядом чей-то смутно знакомый ему в данную минуту голос. Одновременно с этим его продолжали трясти, словно грушу и по возможности вытрясать из него воду. – Великая тьма, ты же белый, как мертвец, весь ледяной, как стылый айсберг и вдобавок ужасно дрожишь посреди ангбандского пекла, как девственница перед орком! Что это такое?! Дай подышу тебе на пальцы, разотру… Вот, моя шуба пригодилась, не зря надел, сейчас я заверну тебя в нее получше… За тобою надо волочиться, словно хвост, а если этого не делать, ты сам куда-нибудь влипаешь то и дело… - Элэнвэ мертва… - Насрать сто лет, не знаю никакую Эленвэ! Меня волнует, что с тобой такое? - Ты!!! Ты мне помешал! - страшно скривившись, отчаянно прохрипел ему Горг, пытаясь яростно его отпихнуть, но волколак не отцепился. - Тебя что, Мелькор подослал!? - Да никто меня не подсылал, ты что! - ужасно возмутился Морэнорто. - А вы чего повылуплялись на меня, известно, орков я не жру! - прикрикнул волколак на десяток крепких уруков, сразу подтянувшихся поближе. - А чего вы, ваша темность, его под бок себе гребете своей загребущей волчьей лапой? Парнишка, может, не ахти какой уж ценный в нашем славном темном деле, однако все одно - из наших, так что обидеть не дадим! А ну, сымайте с его шубу, неча завертать! - А ну-ка, вон пошли, огрызки, - крайне недобро ощерился волколак, клацнув зубами и заслоняя собой пока еще совсем безучастно трясущегося Горга. - Повторяю, для глухих и всяких прочих недоумков, что жрать его - не собираюсь… Орки, узрев волколачьи клыки, опасливо попятились на шаг назад, однако же, не отступились. - Тогда чего? Чего схватили-то мальца? - Для горячей любви, - привычно, но не слишком удачно на этот раз сыронизировал майа. - Чего? – удивились они. - Ах, отпердолить, значится, хотите мальчугана в темном уголке под праздник?! Ну, ешкин кот, развратные аристократы! – с заметным осуждением чмокнули в толпе неподалеку. – Да ладно бы еще какую девку по старинке потянул, уж мы, кажись, к тому привыкли! Вы ж вроде, ваша темность, не особенно по этой части! - Вот, временами расширяю горизонты, - скрежетнула его темность, уже коря себя за свой язык. Орки ему мешали разобраться, что к чему и всплыли уж совсем ни к месту. - Тогда парнишка пусть кивнет, что он, кхм, согласный! А не силком вы его, значить, этого, того, околдовавши… А то ведь знаем мы вас - ушлых чародеев… Заметьте-ка, видок-то у него какой-то шибко малахольный, как по башке его прибили, а вроде ж он не дурачок. Ну точно, он опоен, обморочен, околдован! Братья, а то ж, кажись, племяш Гилдуша… Сирота. Сироток, значит, наших обижать хотите? - совсем уже набычились в округе, опять заметно сгрудившись напротив волколака. - Эльфийских лучше обижайте, как привыкли… - А ну-ка, малахольненький сиротка, немедленно кивни, что ты на все со мной согласный! - Морэнорто чувствительно наступил Горгу на лапу. - Пока до драки дело не дошло, клянусь тебе, мой околдованный патрон, я им бошки поотгрызаю…. Они ужасно бесят меня этой ночью, ну прямо нарываются все время… А снова в клетку из-за этих мелких гадов в самом деле – как-то неохота, у говнюков не тот калибр… Горг поглядел растерянно на плотно обступивший их народ и вроде бы слегка кивнул. Орки что-то глухо недовольно заворчали, и щедро отпуская скабрезные сальные шуточки, наконец, с презрительными ухмылками отцепились. – Не каждому-то под тобой охота, - напоследок бросили они волколаку, харкнув на землю. – Нормальные уруки свое достоинство бдят… Настоящий-то урук сроду снизу ни под кем не будет, ясно? Волколак в ответ им скорчил гадостную рожу и тоже на них плюнул. – Больно вы нужны, вас жрать - печенку только портить, а уж там-то проку вовсе никакого… Орки живо показали ему сильно непристойный жест, он им в ответ такой же, только трижды, еще чуток погавкавшись привычно и позадиравшись с волколаком, которого они вниманием никогда не обходили и любили дергать за усы, чтоб непременно выказать свою молодцеватость, они с заметным удовлетворением отвалили. А репутация настоящего Горга с той самой ночи сильно подкосилась, так что дядька Гилдуш, философ и вояка, глядел на него укоризненно и на все его недоуменные вопросы только неопределенно крякал, разрываясь между философией и солдатской простотой, не зная, как сказать ему о том помягче, все же племяш-то сирота… Ну вот, поддался, горемычный… Теперь на службу точно не возьмут… Между тем Морэнорто, поглядев оркам вслед, с заметным сожалением счел, что нынче не до них и снова взялся приставать к Артано с усиленной заботой. - Живой, живой, - не своим голосом проговорил в это время поддельный Горг. - Живой!!! - истово рявкнул он в лицо Морэнорто, сверкая пожелтевшими глазами, так, будто тот с ним все это время яростно спорил. - Да кто живой-то? - в недоумении сморщился он, прищурив один темный глаз в ответ, попутно еще более плотно укутывая его в каракулевую шубу. - Отцепись ты, проклятый репей, а ну, довольно меня лапать! - привычно вознегодовал поддельный Горг. - Надеюсь, что ты не собрался делать со мной это! - Дурак какой, прости мне Мелькор! – на этот раз не выдержал волколак его ужасно ядовитого и крайне желчного сарказма. - Чего ты здесь вообще забыл-то? Я весь с ног тут уже сбился, разыскивая твою милость по всем известным, да и неизвестным темным закоулкам! Думал, что ты после надевания туфель в тоске забился в гроб какой, замуровался в нем и там рыдаешь безутешно, ну как ты любишь. А ты, оказывается вот где, в виде орка шаришь, да и выпивал уже, я чую! Только чего теперь блюешь морской водой - не понимаю! - Пошел в народ! – ответил Артано. – Имею право. Свалил подальше от развратных и разнузданных аристократов, тошно стало мне глядеть на это все, тебе понятно! И когда это я рыдал в гробу, ты что несешь-то, волчье твое рыло? - Ну, погулял и хватит, значит. Давай завязывай свое хождение в народ, назад нужно грести, к столу! Промедлишь снова, непременно хватятся опять и думаю, что обязательно приволокут, а то и к стулу, может быть, привяжут, а может даже, сразу цепью прикуют, после того, что уже было, - с мрачной усмешкой заметил он. - Надобно идти, чтобы подобного не допустить, - донес он до него минутой позже. – Тьма, да ты вообще не слушаешь меня и продолжаешь весь дрожать, словно осиновый листок, ты что-то видел? - утверждающе добавил он, пристально вглядываясь в его бескровное лицо под неказистой орочьей личиной. - Сегодня над Ангбандом дует ветер мертвых, - замогильным голосом ответил он, - и ты еще почуешь это, ощутишь, мой верный волк, поберегись, он растревожит и тебя… - Да ты чего? - уже совсем обеспокоенно подергал его Морэнорто за рукав, причем уже довольно робко. – Чего такое говоришь? - Я ничего… Я ничего не видел, показалось, - хрипло ответил Горг. – Пирогом, должно быть, подавился, проклятые крысиные хвосты, видать, попали не в то горло. - Ага, не доверяешь, значит, - немедленно обидчиво насупился лорд Морэнорто. - Где, где этот сучий сын, где феаноринг? - воскликнул Артано. - Он должен что-то знать об этом всем… Проклятье! Что я должен думать…, - он нервно закусил себе губу до крови. – Что я должен делать, а? - взгляд был беспомощный на редкость. - Понятия не имею, - честно отозвался волколак с великой укоризной в тоне, - о чем ты балаболишь тут. Ты же не говоришь мне толком, что случилось, все скрываешь. А как по мне, так лишь бы глупости опять не делал, а я печенкой прямо чую, что ты нацелился и хочешь, глаза горят и дыбом шерсть. Кстати, вот как раз об этом, я вековечной тьмой клянусь, ты его укусил, я видел…, - еле слышно прошипел он, сверкая на него глазами. – И пребольно! Да он же еле удержался, чтобы не ахнуть в полный голос, губы даже закусил… - Отстань, да никого я не кусал! Да ты, животное, помешан на укусах! - Поверь мне, даже я шокирован твоим поступком, - сообщил он ему, покачав головой. – Сам не пойму, я восхищен подобной дикой дерзостью или до ужаса напуган, одно скажу - во мне все взбудоражилось и стало сильно неспокойным… Тьма и огонь, уж лучше вам скрывать такое…, - покачал он головой. - А остальным ты, значит, не шокирован, что тут творится! - тут же взвился старший майа. – Вот только этим! Порка меня бичом как распоследнего раба вкупе с пинанием ногами это, конечно, пустяки и проза жизни, ерунда, ну стоит ли внимание обращать! А что насчет скрывать, так мы и так, поверь, усиленно скрываем и я с большим трудом все это отстоял. Просто ты, по счастью, не застал былых порядков уничтоженной Утумно, когда он взял себе чудесную манеру при каждой встрече целовать меня публично в пах! И думаешь, он слушал мои возражения?! Ты представляешь, что я в этот миг переживал?! - Однако, - хмыкнул Морэнорто, смущенно почесав себе затылок. – Пожалуй, я завелся еще больше! - в результате, ухмыляясь, выдал он. - Ладно-ладно, только не бесись, я пошутил. Возможно. А возможно нет. Я лучше буду нем, как рыба Ульмо, - быстро пошел на попятную он, взирая на его рассвирепевшее от ярости лицо. – Уж и сказать мне ничего нельзя. Тогда еще раз повторяю, что мы с тобой должны идти в давно известном направлении застолья. И потом ты не желаешь распрощаться, наконец, с этой непритязательной и малопривлекательной личиной? - А оркам ты другое говорил, - мигом поддел его Артано. - Пока что не желаю, - буркнул он. К нему опять явился майа. Среди жирного дыма, плотно застлавшего помещение, внезапно возник какой-то скверно ругающийся темный сгусток, затем соткавшийся в чью-то неясную и зыбкую пока еще фигуру. – Вот же дерьмо!!! – яростно взвыла она, всплескивая длинными, до пола, рукавами. – Да что здесь происходит!!!! Тьма не благая, Повелитель меня уничтожит, - надрывно простенала она, хватаясь за голову и в неподдельном ужасе оглядывая ту неприглядную картину, в которую к этому моменту успела превратиться роскошная хозяйская спальня и после вновь сорвалась с места черным вихрем. Небольшие уже догорающие то тут, то там языки пламени стали резко гаснуть один за одним. Быстро и споро загасив остатки пожара, фигура тотчас бросилась к Майтимо. Старший сын Феанора надрывно кашлял в этот миг, мучительно задыхаясь от едкого дыма, казалось, до отказа забившего его легкие, несмотря на то, что все это время он плотно прикрывал плащом свой рот и нос. Но все равно дышать было почти что невозможно, а из его воспаленных глаз сами собой ручьем катились слезы. Темный отлично видел его в злополучной клетке, он отворил ее, как видно, знал ее секрет и нужное для этого слово и после выволок его оттуда, поспешно оттащив его подальше, чтобы он смог хоть как-нибудь уже дышать. - Эй, эльф, ты цел? - потряс он его. Майтимо никак не мог разобрать, кто он такой, ему мешали слезы, пока что застилавшие глаза, к тому же образ майа четким не был, но голос он зато признал. Голос этот он уже слыхал здесь. - Ты что, переживаешь о моем здоровье? - натужно прохрипел он через все никак пока еще не проходящий кашель и отпихивая черный сгусток от себя. – Или снова просто лезешь! - Да вот еще, была забота о тебе переживать, - скептично хмыкнули в ответ. – Живо отдай мне наволочку, что ты держишь! – велели ему. - Нет, не отдам, - немедленно воинственно уперся нолдо, сразу плотнее прижимая ту к груди. - Отцепись сейчас же, - проскрежетало рваное черное марево напротив него и, облепив ее, с силой потянуло на себя. - Не отцеплюсь!!! - Мне некогда с тобой возиться!!! В следующую за этим секунду это марево слепилось в жуткую черную, жирно блестящую чешуйчатую морду, вернее, в четком фокусе Майтимо оказалась только пасть. Она стремительно раззявилась на всю катушку, наполненная сгущенными, острыми как клинья, несомненно ядовитыми зубами и с лязгом дико схлопнулась напротив его носа, едва не отхватив тот напрочь. Вместе с этим густо обдавая его мерзким смрадом и летящими, противно липкими слюнями. Турко еще в детстве приволок однажды где-то выкопанный им цветок мухоловки. А потом издевался над ними, засовывая в него палец, а когда створки цветка сжимались на нем, дико орал благим матом, что цветок откусил ему палец! Помнится, что этим гнусным фокусом он просто до смерти напугал доверчивых близнецов. А сам Майтимо после еще долго с удивлением наблюдал за хищными цветами и поневоле думал, а бывают ли они побольше и кого они еще способны съесть, помимо всяких мух и мелких мошек. Теперь вот эти челюсти напротив живо напомнили ему тот случай, а глупый детский страх, как после он считал - внезапно ожил… Выходило, что бывает, все бывает… Нолдо резко отдернулся назад, чтоб сохранить пока что нужный ему нос, на миг ослабив свою хватку, и наволочку тотчас выдернули у него. - Гад! – с чувством выдохнул Майтимо и, подавшись на него назад, тут же уперся грудью в выставленную словно камень руку. - Спокойно, рыжий! - лязгнули ему. - Иначе я чего-нибудь тебе могу случайно оторвать… Ты же понимаешь, это не останется в твоих руках надолго, - размытый сгусток тьмы оформился в Лангона и нолдо наконец-то его толком разглядел. Теперь напротив было узкое бескровное лицо с высокими скулами, верхнюю половину которого заодно с его головой прикрывал какой-то головной убор, похожий на расшитый жемчугом кокошник. Так что все внимание смещалось вниз на рот, сейчас он стал довольно аккуратен, но был все так же полон тех самых отвратительных зубов. И ведь где-то он уже подобный ужас видел… Ага, да на болотах, у той невыносимой кровососки, вот бы снова ее встретить, чтобы еще раз ей сказать все, что он думает о ней... Рука, упершаяся ему в грудь, была когтиста, как у зверя, и вдобавок от запястья у нее по коже начиналась чуть мерцающая чешуя, сначала мелкая, а уходила под рукав уже побольше. Темные глаза под его полумаской поблескивали, словно черный жемчуг, украшающий ее. - Ты кто? - отрывисто спросил Майтимо, с трудом остановив осмотр этого чудесного создания. – Имя ты имеешь? - Я Лангон, - ответил, представляясь, майа. - Глашатай самого великого Владыки судеб Арды. - Намо, что ли? – тут же фыркнул нолдо с явным издевательским смешком, все поневоле пялясь на поблескивающую чешую. Темный напротив возмущенно зашипел и, опять резко подавшись к его лицу, жутко клацнул своими зубами. - Прекрати так делать, - процедил Майтимо, снова отшатнувшись, его снова щедро обдало слюнями. - И лапы от меня свои убрал! - потребовал он. - Непочтительный рыжий зверенышшшш, - совершенно по-змеиному прошипел ему майа, высовывая из своего вновь сократившегося рта неприятно-юркий змеиный язык. Язык высовывался в сторону Майтимо и как бы тоже норовил его достать заместо убранных рук. – Не наживай в моем лице себе врага, рыжий эльф… У тебя и без меня их тут уже довольно. Давай с тобой лучше дружить, - внушил он ему. Эльф на это предложение сплюнул. - Отдай мешок, змея! – решительно потребовал сын Феанора. - Попробуй забери! – прошипел он в ответ. - Я пошутил, мне не до игр. А вздумаешь кидаться, я тебе мигом руку оторву, затем другую, а чтобы Вала сильно не гневался, назад потом пришью. Наоборот, - предупреждающе заметил он, глядя на то, как сразу сузились зеленые глаза, напротив. – Не вмешивай меня в историю с камнями, - после отрывисто добавил он. – Я не хочу ее касаться. Она приносит беды всем. С Вала все о них решай, понятно? А пока ты не решил, лучше скажи мне, что ты видел, пока был здесь? Что произошло? Какая бешеная тварь и гадина все это учинила? - вновь повысил голос он, вскидывая руку и живо обводя царящий вокруг них просто чудовищный погром. – Ведь ясно же, что не само оно тут загорелось… - А что же, этой гадине влетит? – тут же проницательно полюбопытствовал Майтимо. - Уж в этом ты не сомневайся! - с убеждением заверил его тот. - Что же, любопытно будет посмотреть. Ну так Артано это темное великолепие и разорил, - весело ответил он. При этом имени Глашатай аж отпрянул и сделался еще бледней чем был. – Артано? - Ну да, - поведал эльф, - вбежал сюда, даже не знаю, как сказать, ну в виде волка, в общем, белого, здорового такого, я сперва не понял даже, что это он и есть, - в голосе эльфа просквозило некое смущение. – Вы все, что ли, такие тут? - хмыкнул он и, не дождавшись реплики Лангона, сам продолжил. – Вбежал и ну тут все крушить напропалую, сначала все изгрыз в труху трудолюбиво, словно бобр, зубы-то у него побольше, чем твои, - поддел он его, - а после сжег остатки, да убрался. - Может и побольше, - ядовито буркнул майа, не пропустив этот момент. - Скажи, а до него никто не появлялся? Майтимо хмыкнул. - Появлялся. Котище такой черный поначалу сюда влез, тоже не мелкий был зверюга и ну тут шарить по углам. Отвратительная тварь, - добавил он. - Согласен, - к удивлению Майтимо, внезапно согласился темный. - И что же, просто шарил, да и все? – не поверил он. - Непросто, - агрессивно отрезал нолдо, с большой неприязнью вспоминая Кота. – На постели он после изволил валяться, - обтекаемо озвучил он Глашатаю его проделки. - На этой вот валялся, что сгорела, - кивнул Лангон на остывающее пепелище. - Других тут не было, - отрезал нолдо, дернув плечами. - Ну что же, это все, конечно, проясняет, - хмыкнул тот, - если я правильно все понял, - и вопросительно взглянул ему прямо в глаза. - Правильно, - процедил ему нолдо. - Что тут у вас вообще в вашем гадюшнике творится? – с осуждением покачал Майтимо головой, весь перекривившись. - Интриги и скандалы, как у всех, - теперь уже отрезал майа. – Вставай, ваше величество, пойдешь со мной, - велел он после. - Это куда же и зачем? - сразу сильно насторожился Майтимо. Компания была не очень, хотя другой тут, поприличней, явно не предполагалось. - Приводить себя в порядок, - сообщил ему тот. – Впрочем, если ты не хочешь, можешь явиться за стол в своем обгоревшем плаще. Но в этом случае ты рискуешь быстро оказаться без него, потому как многие, веселья ради, будут пытаться за него тебя зацапать. Хотя нас совершенно не смутит такой застольный вид у гостя, - он ухмыльнулся. – А некоторым он вообще до ужаса приятен будет. Сожрать нельзя, как основное блюдо, так хоть пооблизать немного взглядом, тоже развлечение. Майтимо возмущенно фыркнул, не сдержавшись, услыхав все это и, поплотнее замотавшись в этот самый плащ, самостоятельно проследовал за ним, решив, что все же стоит как-то приодеться. И напоследок оглянувшись на покидаемое пепелище полным удовлетворения взором. Ушли они не сильно далеко, вскоре оказавшись в очередном роскошно отделанном помещении, центральное место в котором было отведено вместительной чаше ванной, вырезанной из цельной глыбы темного мрамора. В иное время нолдо бы залюбовался полировкой камня и разводами на мраморах, но было не до них. Он глазом не успел моргнуть, как вслед за ними туда мигом набежала целая толпа прислуги. Он с удивлением взглянул на местных женщин. Сначала невозможно удивился, увидав эльфиек, задумавшись о том, по какой же прихоти судьбы они вдруг очутились в этом нехорошем месте, самостоятельно ли выбрали здесь быть или так же стали тут заложницами, как и он. С первого взгляда было не понять. Затем во все глаза уставился на гоблинш, которых прежде не видал. Эти были крепко сбиты, невысоки и коренасты и до того фигуристы, что нолдо поневоле поразился этим формам. Очнулся лишь тогда, когда какая–то из них явно призывно ему подмигнула. Он вздрогнул, тут же опустив зеленые глаза и обругав себя за это неуместное внимание. Все тоже пялились исподтишка, он это видел, что им крайне любопытно. Но открыто не глядели, видимо боясь Лангона, бурно распоряжавшегося здесь же. "Ага, да ты, видать, не из последних", - про себя подумал эльф. Сам он едва не прозевал, как две какие-то девицы дружно кинулись к нему и ухватили его плащ, так что он едва успел остановить их. Девицы удивленно поглядели на него, а после вопросительно на майа. - У ваших заморских владык принято принимать ванну одетыми? – с наигранным недоумением осведомился он. - У наших владык, - холодно ответил Майтимо, - принято принимать ванну без двух десятков пар глаз, созерцающих их. Я хочу, чтобы все они отсюда вышли, - потребовал он. – С этим я вполне могу справиться сам, - заявил он ему, искоса поглядывая на девиц. - Довольно глупая щепетильность, - отметил Лангон, закатив глаза и небрежно кивнул, девицы были убраны, к большому облегчению Майтимо. – Чего ты ждешь? - не понял майа. - А ты так и останешься торчать здесь? Темный расхохотался чуть ли не до слез. – Может, мне вообще исторгнуться из Арды? Полезай давай, - в итоге бросил он. Майтимо скрипнул зубом, поняв, что большего он не добьется, развернулся к темному спиной, повел широкими плечами и небрежно сбросил плащ, будто он был одет под ним в стальной доспех или как будто за его спиной нет никого и там одно пустое место. Он намеренно скопировал отца, вот уж не думал, что такое пригодится. - Красивое мяско, - негромко отметили сзади. - Чтоб ты подох, - нолдо не соизволил даже обернулся. Чистая горячая вода сначала больно обожгла все многочисленные ссадины на теле и порезы, снова больно дернуло в ключице, так что он кратко выдохнул сквозь стиснутые зубы, загорелись обожженные камнями руки, но Майтимо снова лишь вздохнул, прикрыв глаза, как долго был он без таких простых вещей. Он с осторожностью откинулся на спинку, на мгновение забыв о том где он, забыв о всем, просто давая телу насладиться этим ощущением. Впрочем, наслаждался он недолго. На смену изгнанным девицам явился страшноватый рыжий дядька. Дядька этот гоблин был, верней, не рыжий, а лысый, ярко-рыжей была шерсть, густо покрывавшая его огромные ручищи и грудь, как заметил Майтимо. Одет он был не в слишком-то чистый толстый кожаный фартук и стеганые ватные штаны. Он принес с собой пару каких-то коробов, и преспокойненько, не обращая своего внимания на Майтимо, взялся аккуратно раскладывать их содержимое на ближайшем к ним столе. Там оказались бинты, корпия, банки с мазью и всевозможные пузырьки каких-то темных эликсиров, ну и кое-какие хирургические инструменты. Однако дядька этот на лекаря никак не походил. Разложив это добро, он уселся против нолдо и вот теперь уж стал глядеть. Внима-а-ательно глядеть так, будто продавать его собрался, глазки у него на морде были маленькие, такие прямо поросячьи, даже не поймешь какого цвета, да больно цепкие, зато. Майтимо этот взгляд перехватил, в ответ сам зыркнул так, что бывало иные вмиг опускали глаза. А дядька этот поросячий даже не сморгнул, не ухмыльнулся, пряча за этим неуверенность и неудобство, а продолжал глядеть все так же. - Гобхат, - кратко представился он через какое-то время этих гляделок. - Нельяфинвэ, - спокойно ответил эльф. - А почему ты так глядишь, а, гоблин Гобхат? - прищурился он. - На будущее изучаю, - выдал тот. - Сейчас я прислан лично обработать твои раны, включая те ожоги, что ты получил, - пояснил он ему. - А ты что же, лекарь? - неприязненно спросил его сын Феанора, снова вернувшись мыслью к камням, которые Лангон быстро припрятал. - Я-то?! - этот рыжий боров вдруг расхохотался сочным надтреснутым гудящим басом. – А то как же, - всхлипнул он, аж утирая своей волосатой лапой набежавшую на глаз слезу. Майтимо этого веселья попросту не понял, но оно сразу сильно не понравилось ему. Зато его, очевидно, отлично понял Лангон у него за спиной. - А не исключено, что он тебя еще не раз у нас как следует «полечит»… - А если я против этих медицинских услуг? - обернулся Майтимо. - Мы не настаиваем, - ответил Лангон, - но в этом случае ты явишься на наше сборище и вовсе без того плаща, что милостиво одолжил тебе Владыка. Мы к тебе пока вполне добры, не нужно перекашивать лицо и так нехорошо скрипеть зубами, тем более, что лучше нашего это никак не выйдет, - Глашатай Вала самолично подал ему чистую льняную простыню. "Да это саван мне сейчас подали, похоронят меня тут, - с прозрением подумал нолдо, искоса взглянув на эти жутко добрые заботливые лица в чадящем пламени свечей. – Ладно, это мы еще посмотрим…" После нужно было претерпеть прикосновения лысого детины. Тот свое дело явно знал, как это сразу отметил Майтимо, мерзких шуток непристойных не шутил и не пытался его лапать. Орк кое-где как следует почистил, кое-где зашил, причем на редкость аккуратно, кое-где забинтовал со слоем мази. Действовал он четко и в отсутствии лишних движений не по делу читался немалый опыт за его плечами. - Не повезло тебе, нолдо, - закончив с ним, почти сочувственно заметил он. - Интересно, почему? – осведомился эльф, внимательно и напряженно наблюдавший за всеми его действиями все это время. - Крепкий больно, а значится, надолго тебя хватит…, - хмыкнул орк. – Ну бывай покамест, Нельяфинвэ! – он легонько хлопнул его по плечу, вставая. – Да молись своим богам заморским, чтобы пореже ты видал дядьку Гобхата… С тем и ушел, перед этим педантично собрав все свои инструменты обратно. - Странноватый у вас лекарь, - заметил ему вслед сын Феанора. - Зато самый лучший, - ухмыльнулся Лангон, так же проводив его взглядом, - у него за просто так ни один из вас пока еще не помер. - А что ты все зубы свои гадкие скалишь, я не пойму? - А непременно еще узнаешь, потом, - заверил его темный. Затем опять явились прежние девицы, да с ними за компанию еще какая-то ужасная карга, хищно растопырившая желтые слоеные, неряшливо обломанные когти и сразу сунувшаяся было с ними к его голове. - Волос моих не трогать! – сурово повелел Майтимо, вскинув руку. – А кто тронет, на того заморское проклятие сейчас же упадет! Тот сам, глядишь, через седмицу в эльфа превратится! Горбунья опасливо отдернула уже занесенную было над ним когтистую лапку. – Ишь ты какой! - с явным испугом возмутилась она. - Рыжий - бесстыжий!!! Зачем старуху пугаешь?! Ну и ходи себе, как оборвыш, покоцанный саблей… А ты чего глядишь-то, дырку норовишь проделать, я для этого уже стара, - бросила она Лангону, - не стану я такого трогать! Сам его чеши, если тебе охота эльфом стать! Не знаю, может, ты мечтаешь! Кто вас, слизней темных, разберет, что у вас в бошках родиться! Понятно, искажение одно! - Вот суеверная старуха, - фыркнул он. – Ну прямо как ребенок. Орки…, - покачал он головой со вздохом. - Да не случится этого с тобой, Ронгана! – громко донес он до нее, словно она была глухая. - Не ори! - отрезала она. – Ишь разорался, как на девку. Случиться - не случиться, а я уж гоблиншей помру! Не хватало мне в мои четыреста подобного позора, - гневно пробухтела бабка. Затем она поспешно мелко обплевала себя кругом, после смачно плюнула на них обоих и, больше ничего не слушая, ушла. – Вот рыжие, вот норов… Только с одним тут еле-еле совладала, ан глядь, второй нарисовался террорист…, - донеслось до них ее глухое бормотание. - Она права, ну ты и рыжая зараза… - Да не заразнее тебя! Затем, словно в отместку за его насмешку над старухой, появилось абсолютно черное платье. – Я что, должен надеть ваши цвета? - поднял бровь эльфийский король. - Да как угодно, - пожал плечами Лангон, - можешь надеть свои. И он опять кивнул девицам, те живо подскочили, отгибая край темной ткани, в которую было завернуто ослепительно белое одеяние, резанувшее глаз своей белизной. – Ну, или-или… Надевай, если считаешь нужным, - в голосе темного сквозила явная усмешка. Нолдо болезненно скривился, долго рассматривая этот цвет. Затем набросил ткань обратно, закрывая. – Нет, уноси, - скупо ответил он. – Выбор без выбора, вы молодцы… Я первое одену. - Вот и хорошо, - сказал Глашатай, - белый тебе точно не к лицу. - О….еть!!! - с чувством произнес тяжелый низкий голос. – Лангон, скотина!!! – страшно взревел он минутой позже. Пораженный хозяин Ангбанда застыл, узрев свою опочивальню, с широко раскрытыми глазами и упирая руки в боки. Его Глашатай в это время обретался за прикрытыми дверьми, долго перед этим не пуская его в них, ловко заговаривая ему зубы и в конце концов повиснув там крестом в проходе. Но Вала, как обычно, настоял зайти и посмотреть, просто убрав его с пути. Лангон, ругаясь про себя последними словами, побился собственным затылком о их створки, когда он все-таки туда настойчиво проник. - Мою кровать спалил мой брат!!! Прицельно!!! Должно быть, молнией какой в нее шарахнул!!! – Вала судорожно тыкал черным пальцем в пепелище. – Залез повыше на макушку той Горы, взгромоздился в стратосферу, да и ну палить оттуда! Да?!!! - Нет, - скрипнул зубами Лангон, - это не он… - Не о-о-он?! - с притворным удивлением громко протянул Владыка. – А-а, погоди-ка, неужели это Нельяфинвэ так разорил меня из-за камней!!! Вот это да, ужасный злобный эльф! Все рыжие - собаки! – безобразно заорал он, сообщая свою мысль на весь Ангбанд. – Да??? - он вновь воззрился на Лангона. - Да, ну то есть нет. Да что я говорю, нет, эльф тут так же совершенно ни при чем, а собаки - да, - выдавил как мог Лангон, весь обмирая. По его опыту такой намеренный сарказм Владыки ничего хорошего не предвещал, он сразу же его до ужаса пугал, вплоть до того, что он готов был заикаться, хотя своим змеиным языком владел очень неплохо. - А кто тогда при чем? – уже негромко поинтересовался Мелькор, крепко прихватив его за воротник. – Только не говори мне, что не знаешь. А если, не дай тьма, ты это сдуру мне тут ляпнешь, я прямиком тебя отправлю чистить нужники в казармы к оркам, это надолго станет твоим новым местом службы. Ты понимаешь, что я говорю? Что ты моргаешь, у тебя что, нервный тик?!! С чего бы!!! Ты для чего сюда поставлен, дырки в полу протирать? Докладывай давай мне четко! Лангон, долгое время не пуская его в двери, уже успел, конечно, доложиться о мелком возгорании, случившемся в его покоях, очень небольшом, локальном, таком, что даже повода переживать здесь нет. И поспешно поведал о том, что оно, конечно же, уже устранено, а обе главных ценности - венец и эльф - целы и что они никак не пострадали, они в сохранности и под присмотром. - Похоже, это был Артано, - крайне неохотно выдавил он, опять про себя исстрадавшись и хорошенько вспомнив его угрозы кинуть его в пекло. Правда, он Мелькора боялся в сто раз больше, чем его. - Я так и знал! Я так и знал! Он что, вконец уже рехнулся!!! - рявкнул Вала, крутанувшись, словно дикий смерч, вокруг своей оси и оскалившись, как зверь. – Иначе как все это понимать?! - воздел он руку, бурно потрясая ей вокруг себя. - Повелитель, полагаю, что все же у него имелся некий повод… - Что?!!! Повод? Какой, б…ть, повод!!!! Ты только посмотри на это!!!! Посмотри!!!! Ну это точно повод должен быть!!!! Прямо весомый аргумент, размером с чертову Таниквэтиль!!! Да что ты там лепечешь, словно мышь, живущая в подполье! Громче говори Владыке! Или ты голоса лишился?! Тогда казармы, нужники! Лангон, стараясь прямо не смотреть, с поспешностью прочистил горло и как мог собрался с духом. - Рыжий эльф, все это время просидевший в вашей клетке, свидетельствует то, что перед ним как раз в ваши покои для чего-то заходил Тевильдо. - В самом деле? - очень притворно удивился Мелькор. – Ну и что? - отрывисто добавил он. - Эльф намекнул на то, что Кот в ваше отсутствие стал выражать вам пылкое и страстное почтение… - Вы все должны его мне выражать!!! – вновь прикрикнул Вала, перебив Глашатая и посуровей сдвинув свои брови. Лангон замялся, собираясь с мыслью. - Он, кхм, выказывал его на вашем ложе, Повелитель… - Что! – изумился Вала. Майа мелко и согласно покивал. - А ну-ка, - Мелькор, наклонившись, подхватил какой-то черный уголек, сжал тот в ладони и на мгновение прикрыл глаза. – Вряд ли Нельо это все придумал, уверен, он пока так не испорчен. Хм, действительно, такое действие имело место быть, - он усмехнулся, разжав свои пальцы и роняя тонкий черный пепел с них. – Нет я вовсе не отказываюсь от такого рода почитания всех моих подданных, - заверил он Лангона, - однако я боюсь, моя кровать не выдержит подобный натиск. - Ну вот она и не снесла, Владыка, - Глашатай сделал робкую попытку пошутить в ответ. – Потом сюда пришел Артано, видимо, учуял это почитание и все испепелил тут, верней, не все, а лишь кровать… Владыка, пожалейте, мне, как всегда, неловко это обсуждать… - Ну так подналовчись уже, - отрезал Вала. – Или мне тебя намеренно в углу оставить, чтоб ты как следует все посмотрел? Лангон отпрянул, весь смешавшись. - Ах, волчья ревность, значит, тут взыграла, - после кратко усмехнулся Мелькор и глубоко вздохнул, не продолжая, видимо, переживая эту мысль. - Скорее вспыхнула, - чуть больше осмелел Лангон, видя его уже довольное лицо. - Что ж, эта новость пока что лучшая за вечер, - обронил его Владыка, по губам которого мгновенно растеклась едва заметная полуулыбка, для смотрящего - волнительная очень. – Лангон, очнись пока от почитаний, или ты надумал делать, то, что и Тевильдо!? - Нет, как я могу, мой Повелитель, так дерзнуть, я не посмею… - Ты не можешь? - строгим голосом спросил Владыка. - Нет, в этом смысле я могу и в том, конечно…, - майа окончательно смешался перед ним, не зная, что ему ответить толком и уже не понимая, где насмешки, где угрозы и отчего он снова мигом вспыхнет и станет головы сносить. – Это хорошо, что все же можешь, - усмехнулся низкий голос. - Я, стало быть, - спокоен за тебя, - черные пальцы щелкнули под самым его носом. – Сосредоточься, ты мне нужен. Значит, Кота подать мне руки бинтовать на облачении. - Тевильдо? - удивился майа. - Именно Тевильдо. А этого Волчару - дикаря и бешеного зверя, заставить ноги мне обуть, понятно?! Хочу, чтоб на коленях постоял передо мной, хочу… Пошевелись, Лангон, заботы много у тебя, потом отдашься почитанию… А как там, кстати, нолдо поживает, как настроение у него? - Ершится страшно, но соображать – соображает, - ответил майа. – Про рыжих вы сказали верно. - Что же, другого я не ожидал пока что….