Волчья шкура.

Морэнорто что-то ему говорил, шагая с ним плечом к плечу, возможно, даже что-то важное на этот раз. Они совсем неторопливо брели впереди своего отряда по какой-то звериной тропе, под сенью тонких, уже заснеженных ветвей рябин. Между большими гроздьями чуть подмороженных ягод он заприметил снегиря. Его сейчас же безотчетно захотелось сжать в ладони, не сильно, просто чтобы остро ощутить такое хрупкое неповторимое биение жизни, а заодно свою привычную над этим власть. Снегирь, словно почуяв это, немедленно вспорхнул и мигом улетел, он лишь разочарованно вздохнул ему вдогонку. Кажется, его верный спутник в их темных делах увлеченно вещал всю прогулку о придуманном им плане скорой засады и жаждал его мнения на этот счет и, разумеется, немедленного одобрения. Но он вдруг совершенно перестал его понимать и перестал его слышать, просто бездумно кивал головой, создавая не слишком искусную иллюзию своего присутствия в разговоре. Даже не особо утруждаясь тем, чтобы сделать ее более правдоподобной. Они пол-осени мотались по Белерианду, развлекаясь регулярными стычками с местными квенди. План был, конечно же, не развлекаться. Накануне их отъезда им были обозначены вполне конкретные задачи, которые они должны были решить, конечно, максимально эффективно, а после обо всем подробно отчитаться. До намеченного возвращения в Крепость времени осталось еще примерно половина. Как же безумно долго… Что-то пошло не так еще сначала, он никак не мог по-настоящему сосредоточиться на деле. Может, просто ему вовсе не хотелось ехать в этот раз, он предпочел бы зимовать в Ангбанде. Рядом. Чтобы видеть каждый день и, что еще важнее, - ночь. Он любил беспросветные зимние ночи с непременным теплом очага и таинственным мерцанием углей, и порой готов был вообще не выбираться из постели, вопреки своей натуре. Особенно когда в этой постели рядом обожаемое тело, разгоряченное от ласк. Выгоняет, как собаку на мороз, подумал он. Иди, мол, рыскай, прошвырнись, проветрись, а заодно делов наделай мне, раз уж пошел. Того и этого давай. А не наделаешь, как надо, то как следует получишь, что просто так там где-то шлялся. Его всегда интересует результат, он всегда оценивает результаты, несмотря на отношения. И ты должен соответствовать все время, все время что-то подтверждать. Не расслабляться. А что он сам там делает все это время? Что? Просто мучительное беспокойство где-то у него под кожей. Он его все время давит, заставляя себя думать о намеченных делах, но оно навязчиво зудит по-новой. Та осень выдалась на редкость теплой и длинной в этих краях, какой уже давно не бывало, но и она когда-нибудь должна была уступить место зиме. И теперь он неотрывно смотрел, как с неба, тихо кружась, мягко падают пока еще редкие крупные хлопья снега. Провожал их падение своим задумчивым взглядом. Этот момент всегда был чем-то особенным, ради него стоило прерваться, остановиться на мгновенье, выпасть из бесконечно вертящегося колеса суеты и взглянуть. Побыть наедине вместе с ним, прочувствовать его. В его сознании он был таким же особенным, как первый пожелтевший лист на ветке, первый еще хрупко-тонкий ледок на луже, первый серебристый иней на траве или же первый распустившийся в неряшливых бурых листьях подснежник. Он всегда находил, что он слишком зависим от смены времен года, слишком чувствителен к ним. Всегда внимательно наблюдает, всегда отмечает детали, сравнивает с тем, что было раньше и почти всегда чего-то ждет, каких-то своих меток, знаков, отмечающих годовой цикл природы. Снег уже не единожды выпадал, но, к разочарованию, всякий раз таял, не удержавшись, и лишь совсем недавно только полноценно закрепился. И вот теперь опять пошел. Он запрокинул к небу лицо, с внезапным острым наслаждением подставляя его крупным, слегка щекочущим его прохладным снежинкам. Прикрыл на миг ресницы и глубоко вдохнул полной грудью свежий воздух с бодрящей звонкой нотой легкого морозца. Снегопад меж тем усилился, сделавшись гуще. Заставившая себя ждать зима наконец на пороге этих земель. Она уже шагнула за него, протянула к нему свою прохладную руку, уже касается его, пока приятно гладит по макушке оторочкой длинного белого рукава. Он соскучился смертельно за эти пару месяцев после отъезда. наверное, снег сейчас идет везде, подумал он, над всем Белериандом, и над Ард Гален, засыпая степь, и наметает поземку в Железных горах. И может быть, точно такие же, как эти, снежинки где-то через несколько сотен лиг от него мягко падают на чуть волнистые темные волосы, небрежно расплескавшиеся по богатому собольему воротнику, споря с ним своим блеском и густотой и однозначно побеждая. В их пушистой глубине есть пряди совершенно удивительных оттенков, его любимые - оттенка спелой вишни… Он такой всегда красивый на морозе, у него румянец на щеках, глаза и волосы как-то особенно блестят… Бодрый, решительный, ужасно грозный, шуба по-царски следом долго волочится, в бинтованных руках очередная плетка или хлыст. Ярко-белозубый, когда щерится в ухмылке, хмурит четко очерченные темные брови, свежо пахнет морозом, густым смолистым дымком от жаровни, немного мускусно мехом, парчой, сафьяновой кожей сапог, золотом украшений, для всех он пахнет – безоговорочной властью. Все чуют этот запах и все без исключения боятся и трепещут. Он тоже весь трепещет, но очень редко в этом признается. А если резко потянуть к себе, жестко схватив за воротник, после толкнуть в плечо, затем со всей возможной силой прижимая широкой спиной к холодному серому камню, шубу на груди рывком распахнуть, нетерпеливо плотный бархат с треском - разорвать, не жалея, то там, под этим всем, неимоверно горячо. И сердце, ооо, это самое черное, самое жестокое, самое холодное в Арде сердце, как иногда о нем говорят, колотится слишком рвано и слишком гулко. А если ткнувшись носом в кожу шумно потянуть им, жадно вдохнуть в себя до предела, то пахнет вишней… Для него зимой он пахнет вишней… Дикой, сладкой, забродившей от мороза вишней… И он от этого запаха становится пьяный… Дальше с треском рвет его парчу… Чтобы добраться, дорваться, настырно протиснуться глубже, через все проклятые препятствия, что есть, чтобы в руках, наконец - обнаженная кожа. Чтобы грубо ту сминать до страшных синяков и вместе с этим исступленно - нежно ласкать и гладить бедра, талию и спину, губами в это время плотно присосавшись к кадыку. Чувствительно прикусывая в поцелуе глотку, еще нахальней лезть своей железной лапой под ремни его штанов, чтоб ухватить покрепче там. Чтоб в рот потом ему несдержанно стонать, в эти умопомрачительные вишневые губы, всем своим весом втиснув его в стену, уверенно водя рукой по всей длине. Безумно сожалея лишь о том на тот момент, что он укутан еще больше, что он сейчас не может тесно прижаться своей взмокшей кожей к коже напротив. Прилипнуть к ней, коснуться своими ноющими напряженными сосками его проколотых сосков, заметно подобравшихся и затвердевших на морозе. Чтобы горячо о них тереться и краем глаза пьяно наблюдать, как постепенно они расправляются от трения, чуть набухают и как краснеют от прилива крови, две эти сладких вишни. Два вызывающих пятна на светлой белоснежной коже. Он любит красоту контрастов, он бесконечно помнит каждый такой миг… И плотный мех его собольего воротника щекочет ему подбородок, раздражая этим еще больше. Сорвать, сорвать с него, и заодно с себя все эти шубы, кто их придумал только им назло. Враги! Могут увидать? Он вообще не понимает, что он говорит ему все это время, смысл звуков не доходит до него. Он в этот миг сосредоточен на губах. Заворожено смотрит, как они раскрылись и как из них ему навстречу вырывается легкое облачко теплого пара, касаясь его лица. Как на них прозрачно-влажно поблескивает слюна. Он без конца очерчивает взглядом уже чуть припухший, но в то же время очень четкий контур, впивается голодным злым зрачком в насыщенный вишневый цвет нижней губы. А после, снова - в нежно-розовую глубину, что укрывается за ней… Он его в десны будет целовать, вылизывая их. Он сладко вылижет его всего, все его тело дюйм за дюймом, начиная с самых кончиков мизинцев его ног… Увидят? Да пусть себе увидят, как в Утумно, будто они не знают все про них. Ах да, ведь он же первый этого не хочет в трезвом состоянии ума. Неужели у него оно вообще бывает? Он искренне не помнит в тот момент. Ну, раз они кого-то здесь еще смущают, вот же ересь, то значит, вниз его скорее уволочь, в самое пекло! Вот что одно он понимает. В пекло его! Пинками, кулаками, когтями и зубами, самой страшной дикой дракой, где не жалеют себя. Им там, проклятым, и гибнуть, стискивая друг друга в смертельном захвате, разрывая на части, ломая не жалея. И не жалея об этом! И наплевать, что бьют по морде через раз, чтоб осадить его напор! Ему плевать! Он бы его сожрал, если бы только мог, как он, бывало, пожирал когда-то младших. Засосал и заглотил, слегка бы поднатужился, весь вздыбив шерсть, и вобрал бы в себя целиком до последнего волоска. Может быть, конечно, сразу лопнул, сделав это, и бессмысленно развеялся по Арде в поток звездной пыли, ну или в мерзкую черную слизь, что верней, так оно скорей всего и было бы, случись такое. Такой кусок не по нему. И кто это сказал? В бездну тьмы его несчастную и жалкую душонку! А может, он в итоге сыто и томно лежал бы потом на боку, вытянувшись в струнку, с трудом смыкая вместе лапы, с огромным бочкообразно вздувшимся брюхом, тяжело, натужно и шумно дышал, вывалив малиновый язык из пасти набок, закатив в нахлынувшем блаженстве и экстазе янтарные глаза себе под лоб. И был бы самым удовлетворенным и счастливым существом на всем темном свете. Все потому, что заполучил бы его всецело в свое полное владение, это обладание было бы вполне надежным, оно бы успокоило его ревнивый и мятежный дух. Немного погасило бы бушующий внутри него огонь. Его сердце уже совершенно точно билось бы в нем, он бы потом лежал на рдяных углях, дремал и слушал его стук. Надежно укрывал бы то от мира и оберегал самим собой. Так не доставайся же ты никому, кроме меня… Рядом с ним он с этой темной жаждой обладания справиться вообще не мог, напротив, его близость лишь усиливала эти разрушительные чувства. Он всегда несытый и нечистый рядом с ним. Его самый бесноватый бес из всей его бесовской клики. Самый одержимый. Самый… Конечно, это были совершенно сумасшедшие звериные мечты и когда они овладевали им, он делался от них совсем шальной. И немедленно кусал его, как только мог, несмотря на все хозяйские запреты это делать. Просто не мог себя ни чем остановить, терял контроль от этой дикой исступленной жажды обладания, что его огнем терзала. Этот сладкий запах зимней вишни… С первым холодом и снегом он всегда навязчиво преследует его, где бы он ни очутился. Он должен зарыться носом в эти тяжелые темные волосы на его затылке, полностью утонуть в них лицом, вдохнуть его всем существом, скользнув дальше носом под ухо. Крепко прижаться к бедрам, настырно и откровенно вдавиться своими, тесно грудью к широкой спине, врасти в него всем своим телом, мимолетно устроив собственную щеку у него на плече…. Тьма, как он скучает… Он просто разрывается на части. Хотя бы только вздохнуть, ощутить его запах, всего на мгновенье. Как долго еще, как же мучительно долго. Месяца два еще, не меньше, пока они закончат все свои дела здесь, столько всего еще нужно… Нужно, да, конечно, нужно… Да, ты прыгаешь с вершины елки на какого-то коня… Да, да, еловая вершина выдержит такой прыжок… - Не на коня! Причем тут конь? Конь, может быть, вообще ни в чем не виноват. Коня я сразу отвергаю, как досадный промежуток. Я резко и прицельно прыгаю на седока, руководителя коня! И в один присест откусываю голову еще на стадии полета! Вернее, приземления. Раз, хряп и нету! Нет, огонь Утумно! Не коню!!! Какая-то зацикленность на лошадях! Но если ты настаиваешь, я, в конце концов, могу отгрызть обоим. То есть как это кому обоим??? Манвэ с Эонвэ! Я знаю, что они сейчас за морем, в курсе. Эй, в чем дело? Ээй, ау, патрон!!! Очнись, мой милый благодетель! Ты где вообще витаешь своей темной мыслью? – весело спрашивает его знакомый звонкий голос. Чьи-то сильные руки бурно трясут его за плечо, и он в недоумении вскидывает глаза. Смотрит блуждающим взглядом, расплавленным золотом волчьих глаз на длинные темные волосы перед собой, все в крупных красивых снежинках, сейчас похожие немного на те, на другие… Невольно тянет чуткими ноздрями морозный свежий воздух, чтобы ощутить желанный запах. В округе пахнет чем угодно, сырой корой деревьев, терпкой еловой хвоей и смолой, стылой речной водой от недалекого ручья, очень густо - волчьей шерстью, железом, кровью, давно поношенной промасленной кожей, едким горючим чадом от ближайших факелов, конской упряжью и свежим потом, орками, наконец. Но вожделенного запаха вишни рядом с ним нет… И это внезапно так больно, так ранящее-больно, что он сейчас не то дико взвоет, не то он задохнется от своей мучительной тоски, упав на колени. Он подцепил полную пригоршню свежего снега с ближайшей ветки, безжалостно растер ей пылающее лицо. Не помогло, не охладило, остатки снега кипятком вскипели у него ладони и обожгли ему пальцы. И тогда он упал, как хотел, кувырком переворачиваясь через голову три раза, обратно на ноги вскочив уже большим матерым зверем, встряхнулся весь, подпрыгнул, резко взмахнул толстенным хвостом и живо припустил во весь опор куда-то прочь, с глаз долой. Только длинные искры летят из-под его задних пап и взметаются белые пригоршни снега. - Эй!!! Это что еще такое!!!! Ты куда???!!! Что за внезапная херня, что за подстава?!!! Ты нас бросаешь?!!! - с возмущением вопил что было мочи Морэнорто, кажется, что уже где-то сзади на пол-лиги. – Раньше ты сказать не мог?!!! Кто вообще так поступает?!!! "Жди, скоро вернусь", - коротко бросил он ему осанвэ, оборвав на этом все свои скупые пояснения. И еще слышал, как тот что было мочи матерился ему в спину, возмущенно прыгая на месте, и рьяно понося его на всевозможные лады. Как орки, впавшие в такое же недоумение, поспешно гомонят ему наперебой свои вопросы, активно машут ятаганами и тычут ими ему вслед. А он орет на них, плюя слюной, что сам он ни черта не знает, куда это его темность сиганули! И какая это злая муха так резко укусила его в зад! И что его так припекло! И что вообще здесь происходит, он не знает! Просто понятия не имеет! - Вот ублюдок чертов, ну куда же его понесло? - пробормотал он вслед ему, с досадой стягивая шапку с головы и утирая ей свое вспотевшее и возмущенно покрасневшее лицо. – Может, это я чего не то ему сказал? - совершенно расстроился он в результате, толком не зная, что и думать о таком. - Он как-то странно на меня смотрел. Потом на всякий случай снова стал орать на орков, может, это вообще они ему так чем-то досадили. А он, покинув их далеко позади, резво бежал по первому снегу, все только больше набирая скорость. И в самом деле, оставляя за собой взметающиеся вихрем искры и огненные следы четырех волчьих лап, что, постепенно остывая, еще долго рдяно угасали, выдавая его путь. Вокруг него была какая-то стихия, снег сыпался сверху с небес, его мягкие хлопья кружили все сильнее, грозя потом обратиться в метель. Он стремительно бежал по Нагорью, снега в иных местах было значительно больше, будто зима давно уже пришла сюда. Он задевал низкие, тяжело опущенные ветви могучих елей и сверху ему на спину щедро сыпались грузно съехавшие снежные шапки. С высот макушек с хрустальным звоном падали сосульки и обледеневшие большие шишки, но он лишь встряхивался на ходу, ни разу не сбавляя заданного темпа. В иных местах лапы беспомощно скользили, бестолково разъезжаясь, и он, сильнее растопырив пальцы, со скрежетом цеплялся когтями за лед, оказалось, что под снегом укрывались уже замерзшие ручьи. Мало-помалу лесные склоны гор становились все ниже, он безумным вихрем мчался прочь с Нагорья. Отчаянно рулил хвостом на поворотах, когда его куда-то резко заносило, столбом взметая ледяную пыль. По самый нос проваливался в опасно оползающие прочь по склонам гор сугробы. Вынырнув, громко отфыркивался и отплевывался от снега, отчаянно тряся головой, и упрямо устремлялся дальше. Ему казалось, что вокруг него, вторя его внутренней буре, которая его охватила, кипел, словно в котле, какой-то хаос. Он неистово кружил его в своей карусели, в своей безумной круговерти, что-то вдруг вспыхивало остро, рядом, что-то, напротив, было вдалеке и смутно, общим планом. И все какими-то разбитыми осколками, отрывками, клочками, быстрой сменой декораций. И только всюду в этом беге - снег. Снег с неба, из-под лап, с ветвей, порывы ветра, что волной взметали стылую поземку, зябко швыряя ту то в хвост, то в морду. Еще там были высоченные деревья у него над головой, но он не созерцал вершины, не терял на это свое время, краем глаза замечал лишь их огромные шершавые стволы и корни. Мельком отмечал замерзший камень скал, то серый, то какой-то красноватый. А на дальнем плане горы, частоколы синих елок полосами друг над другом. В его ушах звенел хрустальный нежный и тревожный перезвон и потом вдруг в дополнение резкий мощный звук ударных, сам по себе подстегивающий, заставляющий бежать еще размашистей, еще быстрей. Фокус пейзажа расплывался еще больше. - Как можно было не понять? Как можно было не увидеть, куда он так от них сорвался? Ты знаешь, ты больной, ты совершенно сумасшедший, ты же знаешь? Ты же знаешь, сколько лиг, знаешь расстояние, которое вас разделяет? И почему вот так вот тебе это нужно, чтобы лапы у тебя дымились? Чтобы ты стесал, сломал себе все когти, изрезал все подушечки о лед и камень в кровь. К Ангбанду ты при этих скоростях сотрешь их в мясо, до костей! Неужто же нельзя было без этого всего, просто позвать по осанвэ, поговорить, раз так уж захотелось. Представить и потрогать этот запах через мысли, вытянуть его оттуда. Ты же можешь. Но ему не нужно было через мысли, ему нужно было только так, пробуя все силы этой тварной оболочки на износ, на крепость, чтобы чувствовать острее, на пределе этих чувств, чтобы ощущать до боли, чтобы все вещественно, материально, грубо, очень объемно, очень полно, как ни странно. До краев. Чтобы как натянутая до предела тетива, которая рискует лопнуть, разорваться. Только так, никак иначе. - Ты ужасно чувственный, ты это знаешь, - черная рука не торопясь отводит прядь его волос…. – Ты чересчур порой привязан к вещественному проявлению Арды. Тебе все хочется исследовать, все плотское попробовать на вкус, на цвет, на запах и на ощупь, по максимуму воспользоваться чувствами, доступными тебе, когда ты воплощен вот в этом теле. Тебе все любопытно, - рука слегка касается скулы, а после, чуть весомей, подбородка. Он знает за собой подобный недостаток, но только не поймет, нравится ли тот ему. Судя по тому, что черный палец, в результате задержавшись на губах, сначала мягко их массирует по кругу, а после размыкает их ему и очень медленно суется ему в рот все глубже, фаланга за фалангой, как видно, нравится. Это слышно по дыханию. Равно как и то, как он его потом сосет, глядя ему прямо в глаза. Впрочем, это все перечисляется по поводу его в хорошем настроении, а когда в плохом, характеристика ему была совсем другая. Обычно очень резко: - Ты чувствительный, чрезмерно эмоциональный, склонный к депрессии и к нагнетанию драмы. А при усугублении ситуации ты - настоящий психопат. Он бы мог ответить ему тем же, дать при случае характеристику ему еще похлеще, у него имелось, что сказать, но он обычно только буркал: на себя, мол, посмотри. Ему, конечно же, не нравилось все это, этот оттенок осуждения в его адрес. Но в глубине души он знал, что его собственные чувства слишком много значат для него. И он частенько руководствуется только ими, даже там, где делать этого категорически нельзя. Он почти что огненной стрелой бежал вперед уже через заснеженную степь, через метель, через Ард Гален. Тепло светящаяся точка, резко пронзающая синь пугающих пустых просторов. Сверху он был, конечно же, замечен двумя приятелями Соронтора, которым, очевидно, не дремалось в это время. - Видно, случилось что-то страшное, - предположил один из них, обеспокоенно поглядывая вниз. - Вот это бешеная скорость, - он не мог скрыть изумления, - бежит быстрей, чем мы летим. Сильная зверюга. Второй на это усмехнулся: - Страшное в тот миг случилось, когда они вдвоем сошлись. По моим глубоким наблюдениям он так безумно носится только к нему. - Конечно, чтобы новый план захвата обсуждать или еще чего злодейское нам всем готовить, - с откровенным осуждением мрачно хмыкнул его собеседник. - Говорят, у них другие поводы имеются для встреч, - опять усмехнулся второй с легкой долей презрения в тоне. - А может быть, рискнем и остановим для вопросов? Он совсем один в степи на много лиг, нас двое. Пока он не приблизился к Тангородрим, там будет уже поздно это делать. - Не в этот раз, пожалуй, - задумчиво заметили в ответ. - Ты что, не видишь, он нас распотрошит на перья, чтобы свиданию не мешали. Он же совершенно бешеный сейчас, раскаленный, как летящая звезда. И несомненно, он летит, чтобы упасть еще сильнее… - Ну, хоть давай усилим бурю, чтобы он выбился из сил. - Он сам внутри сплошная буря, весь на взводе, весь огонь. Я даже слышу отголосок его дикой музыки в округе, той, что беспрерывно бьется в его голове, пока он там бежит все это время. Она нежно звенит на первых нотах струнным перебором, но сразу резко набирает обороты, а после колет льдом до крови, потом бьет по ушам мощью ударных и рвет на части изнутри надрывной судорогой скрипки. Слишком много в ней безумной, низкой и тяжелой, очень агрессивной страсти. И вместе с тем мучительной тоски, такой, что можно захлебнуться. Что если тут же и немедленно ее не утолить прикосновением к своей грезе, то можно вены себе вскрыть. Даже слегка касаться не хочу, все выворачивает наизнанку. Мне - слишком от нее, мне разрывает каждый нерв, мне голову всем этим разбивает, я в лихорадке весь потом… Как они выносят это? Как на таких частотах существуют…. Им что, нормально это все? Меня бы это все убило, - рассудил он вслух. - Сила искажения, наверное. По мне так изломало их серьезно, - с почти что суеверным ужасом заметил другой голос. - Очень странные они… - оба одинаково склонившись, задумчиво и молчаливо снова поглядели вниз. - А впрочем, снега мы ему добавим, пусть прорывается в Ангбанд через метель, - потом как бы опомнился кто-то, оставив слишком философские вопросы. – Говорят, преодоление препятствий только разжигает страсть, - насмешливо пропели сверху, взмахнули мощным крылом, и сильный ветер над заснеженной равниной загудел еще сильнее. Он их, конечно, чуял, и плевать! Ему сегодня не до них! А сунутся к нему притормозить, то пожалеют! Глупые куры, он им глотки в миг порвет! Он яростно взрыкнул, на мгновение вздыбив всю шерсть, как-то весь мощно встряхнулся всем телом, покрепче прижал уши, еще сильнее запрокинув их назад, вздернул хвост повыше и наподдал еще быстрее. Так, что буквально лапы задымились. Почти сто с лишним лиг от Нагорья, ему наплевать… Это ничто! Для его желания это ничто. Он хочет почувствовать его запах и он до него доберется…. Увидеть, увидеть, увидеть тебя… Тот самый нежный и щемящий струнный перебор, заставляющий лететь еще быстрее. Упасть тебе в руки, коснуться их, сплетая крепко пальцы, затем лица, высоких скул, теплой шеи, раскрывшихся губ, шелка волос, широких плеч, сильной спины, остального… Это безжалостно, ошеломительно ударные вступают. До боли стиснуть все это в объятии, самую главную свою часть, ну хоть на мгновение, это рыдает скрипка в его сердце. И можно как-то дальше, выдохнуть и вновь дышать. Все - можно дальше… Он доберется, во что бы то ни стало для него, через метель и злую вьюгу, через внезапные навалы снега, через эти остервеневшие ветры, что вот-вот оторвут его от земли, свирепо зашвырнут его куда-то в холодное снежное низко-угрюмое небо, а после - выплюнут на том конце Белерианда, еще дальше, чем он был, когда он начал этот сумасшедший бег. Через этих светлых дураков, что жмутся где-то наверху, которым это в жизни не понять. Зачем они вообще живут? Они боятся проявлений сильных чувств, исправно давят в себе это. В чем смысл такой выхолощенной и стерильной жизни, которую они себе определили? Это презренная подделка, суррогат… Отдает какой-то тухлой немощью и страхом. Кому все это нужно? Их Владыкам? Если Владыки таковы, то это настоящий мрак… Он сразится со всем этим без малейших колебаний, он сразится со всем миром, если это будет нужно. Он доберется, очень живо, а потом опять - назад. Одна лапа здесь, другая уже там. Он сон в зимнюю ночь, может, привиделся только тем, в небесах? Может быть, и не было его, и не бежал он в Ангбанд в это время. Ведь он там, на Нагорье, где ему и положено быть и быть ему еще два с лишним месяца там. Ты же понимаешь, что ты сумасшедший? Что ты на голову отбитый целиком, как обычно орки говорят? Он буквально протаранил лбом врата Ангбанда. Резко возникший желто-багряный росчерк, стремительно разорвавший синь и метель, вынырнувший из них. Орки, дежурившие на вратах, от изумления заголосили, словно девки, подхватывая на руки его. Когда он, было пошатнувшись, едва не упал, растрепанный, растерзанный, тяжело дышащий, раскаленный как снаряд, со следами крови на нем. Они ужасно испугались, что на него кто-то напал, кто-то, видимо, могущественный и суровый, иначе кто бы мог довести его темность до подобного критического состояния? Он злостно обозвал их сучьими детьми, тупыми выродками преисподней, с гневом расшвырял их от себя по стенкам арки, живо смазался до вязкой рваной черной мглы и на прежних скоростях рванул куда-то дальше внутрь крепостных сооружений. Без промедления вниз, конечно, в самое главное логово тьмы, в его богатые просторные покои. Ворвался в них точно так же, мощным пинком ноги распахивая двери, пронесся через анфиладу комнат и ввалился прямо в спальню. В фокусе его безумия на тот момент была только одна огромная и хорошо знакомая кровать, он беспощадно рухнул на нее, проехавшись по ней всем телом, утопая в сильно смятом черном шелке и глухо застонал от разочарования, все потому, что его не было на ней. Он не нашелся, под руками было пусто. На ощупь, слепо добрался до его подушки, на которой он обычно спал, сжал ту в объятьях, задушил, плотно уткнув в нее свое лицо, вдохнул в себя тот самый запах сладкой вишни, что преследовал его зимой, сводя с ума одним своим воспоминанием. Втянул тот до предела, так что легкие едва не взорвались после этой сумасшедшей гонки. Волшебной красоты скрипичная нота в его голове, такая объемная, протяжно-страстная, готовая его разорвать, без возможности ее разделить. И не сдержавшись, громко, в голос, с чувством застонал, растрепанно перекатившись по постели: "Мелько"… Затем распотрошил ее на части, одним махом разорвав напополам, оттуда валом повалил тончайший черный лебединый пух. Он взялся его живо есть уже в своем зверином виде, сжевал все до последнего пера, наволочку даже съел, чтобы насытиться хотя бы этим и не умереть от ощущения пустоты, заткнуть дыру внутри себя хоть чем-то, что ему причастно, что носит его отпечаток. Нет, ему опять не полегчало. Он отчаянно взвыл, бешено ударяя хвостом о постель и снова утыкаясь в нее носом, поскреб ее несчастными разбитыми когтями. Разочарование от его отсутствия было чудовищным, ужасным, непереносимым… Будто он был обязан тут сидеть, а лучше сразу уж лежать и ждать, что он к нему вот так ворвется. Должен был почувствовать его! Не может быть, чтоб он не ощутил, не может, чтобы он не слышал музыки внутри него… И не откликнулся на этот зов. Ну что ж, дела, это понятно. Очень важные, наверное. Поважней. Майа поднялся, принимая прежний вид, отстраненно посмотрел на свои руки сплошь в крови, на безобразно сломанные ногти и на крепко сбитые костяшки. – Знаешь, ты большой дурак, Артано, - тихо заявил он сам себе и после двинулся на выход. – Ох, какой же ты дурак…, - покачал он головой со вздохом. - Неизлечимый…. А теперь ты уйдешь. Нет, ну и не надо, ждать не будешь, не собака. У него и без тебя таких довольно, ему, наверное, с ними лучше. Ровно через пять минут он без промедления покинул Крепость. Снова обернулся в волка, взяв курс на юг через Ард Гален, бежал еще злее, страшно рычал всю дорогу… Жалел, что тех двоих вниз сдернуть не может, чтоб им хотя бы навалять, они предусмотрительно повыше забрались, явно почуяв что-то. Не об этом, конечно, жалел… Просто не знал, на что спустить свою разъедающую, пламенем опаляющую его злость. Не было его здесь этой ночью и быть не могло, да мало ли что привидится глупым оркам в такую метель, он ведь за полторы сотни лиг, он далеко, на Нагорье… Когда он явился обратно через сутки, то, конечно, выслушал от Морэнорто все, что он думает о нем. Тот в своей всегдашней темпераментной и красочной манере битый час, разоряясь перед ним, голосил на морозе. - Где ты был, чертов псих?!!! Что, мать твою, случилось! Куда тебя понесло! Какого, ни хрена не объяснил? Да что это было, вообще!!!! Что, бл…ть, за фортель!!! Я тут чего только не передумал! Может, объяснишься? Поглядел он в ответ – нехорошо. Мрачно так поглядел. Исподлобья. Особенно на орков, которым это тоже было очень интересно. Что за фортель? Те мигом отодвинулись подальше и быстро потеряли к этой теме интерес. От него вовсю валил раскаленный пар, сразу белеющий на морозе, а густая длинная шерсть на концах слиплась в обледеневшие, даже слегка звенящие сосульки. Лапы были страшно сбиты в кровь, а морда дико злая. Отвечать он явно не желал, но Морэнорто просто так, конечно же, не отцепился со своими выяснениями. Хотел было протянуть к нему руки, чтобы сосульки хоть немного с него посбивать, но, снова глянув, как-то воздержался с этим. - В Ангбанд я мотался, - процедил он в итоге, буравя его желтыми глазами. - Что такого случилось? Зачем!!! – не понял младший майа, с нескрываемой тревогой взглянув на него. – Известия, что ли, какие? Чего ты молчишь? Военная тайна?!!! - он сделал «страшные глаза» и сразу же придвинулся поближе, сглотнув от напряжения. Б…ть! Ну не говорить же, зачем! Особенно после военной тайны. Да чтобы просто волосы его понюхать… Так вот припекло. Бывает! У него бывает так… - Повидаться, - в конце концов скупо выдавил он. - Оо, - как-то даже растерянно произнес волколак и совершенно умолк на какое-то время, как видно, переваривая это сообщение про себя. А потом, прищурив глаза, оценивающе взглянул на него. – Почти триста лиг отмахнуть меньше чем за сутки, в этом виде, чтоб только..., - он выразительно хмыкнул. - Ты сумасшедший…, - покачал он в изумлении головой и даже сдвинул шапку на затылок. - Я тоже так хочу! - резюмировал он. - Что?!!! - дико взрыкнул его собеседник. - Ты не понял, не рычи, он здесь ни при чем. Просто я тоже так хочу, чтобы ко мне вот так кто-то летел. Кто-то такой же восхитительно-безумный, - он мечтательно, завистливо вздохнул. – Ему повезло, - задумчиво добавил он. – Ну и как, повидались? - потом откровенно осклабился он. - Нет, не застал…, - угрюмо буркнул старший майа, отвернувшись вбок и как-то поджимая свои волчьи уши. Волколак опять издал это свое «Ооо» и вроде перестал к нему с этим лезть, но вознамерился погладить. - Руку отгрызу!!! – бешено рявкнул он. Лорд Морэнорто ловко отпрыгнул, сейчас же передумав выражать свое сочувствие ему в такой излишне вольной манере. – И смотри, не смей ему сказать, когда вернемся, - сурово пригрозил он ему, - хвост оторву. Местным квенди в начале той зимы совсем не повезло. Они сошли восточным краем Соснового Нагорья в сторону Ард Гален. Через суровый Аглон зимой предусмотрительно не полезли, спокойно двинулись еще восточней. Обогнули большей частью холмы Химринга и спустились по реке Келон на юг, дальше забирая западней уже… Гортхауэр, выкатившись на охоту, свирепствовал страшно, сам себя в лютости превзошел, никого не щадил, никого не брал в плен, с остервенением резал всех, кто попадался к нему в лапы. Кишки наматывал на елки по всему центральному Белерианду, в прорубях на реках бессчетно топил, весь снег кровью залил. Самолично, без всякой жалости, с наслаждением давил каблуком чьи-то изрезанные в кровь о лед пальцы, из последних сил отчаянно цепляющиеся за край страшной проруби, за край отнимаемой жизни. На следующий день после своего возвращения из Ангбанда он вышел перед своим строем с саблей наголо, взмахнул той и проорал во всю луженую мощь своей майарской глотки: "Убивайте, убивайте, убивайте!!! За все отвечаю - я!" И началось. Злой, словно смерть, он развернул страшный и беспощадный террор той зимой. Нижние Земли воем выли от него, стенали и захлебывались плачем. Спал один в сугробе в волчьем виде, свернувшись в угрюмый и нахохленный клубок, никого к себе не подпускал. Морэнорто, привычно пробующего подлезть к нему под бок, для тепла, как он выражался, злобно кусал за его же бочину. – К девкам пойманным своим греться ступай! - и нещадно выпинывал его прочь от себя. - Да я хотел поговорить об Арде…, - жалобно подлизывался тот, потому как в своей звериной ипостаси очень любил спать рядом с ним, приткнувшись нос к носу, вдобавок непременно положив на него сверху переднюю лапу. - Пошел! Настроения нет. Завтра чтобы снова прорубь мне расчистил, - глухо и скупо. – К утру опять замерзнет, лед за ночь нарасти успеет. Загуляешься, самого туда живо спущу! Он раздраженно смотрел ему вслед и в это время думал, что волколак не то бессознательно, не то напротив, тут он не определился, копирует хозяина Ангбанда. Что-то прямо их роднило, особенно зимой, не то волосы эти, не то любовь к черным мехам… Пекло бы взяло всех лоснящихся породистых черных тварей! В общем, вот это все его бесило так, что зубы у него хрустели! Темноволосый понятливо хмыкал и благоразумно отваливал от него. Назад к большому костру, к шумным разнузданно-пьяным оркам, что удобно расположились вокруг. И к взятым пленным. Хватал за волосы присмотренную накануне девку, выволакивая в круг, на свет. Под общий адский гогот при всех раздевал донага, сдирая одежду, затем сажал к себе на колени, запахивая в свою волчью шубу, а после пил вместе со всеми, ржал, как лошадь, над пошлыми шутками своих солдат, горланил во всю глотку песни и грубо тискал под шубой дрожащее горячее тело. А потом, целиком замотав в эту шубу, с утробным урчанием деловито тащил прочь от костра подальше в сугробы, на щедро присыпанный хвоей наст, под тяжело нависшие от снега почти до самой земли темные ветви елей. Подальше от прочих глаз, в синий сумрак и терпкий еловый дух, который любил, в самое логово зимней ночи. Где все с себя сбросив, отчаянно прижимался горячим сильным жарким телом и в иные моменты бывал даже нежен, целовал, а не грыз. И в забытьи шептал чье-то женское имя, всегда одно и то же, раз от раза. А иногда и не тащил. Иногда, напротив, подтаскивал ближе к огню, рывком распахивал давно нечистый, свалявшийся мех и, едва стянув штаны с ягодиц и не потрудившись снять основную часть кожаного доспеха, с остервенением брал свою добычу прямо перед всеми, под новый общий вой и хохот. А потом, вдоволь насытившись и откатившись, отдавал ее после себя солдатам. И пристроившись неподалеку, подпирая щеку рукой, заинтересованно глядел своими темными глазами, в которых отражалось красноватое багровое пламя костра. Гортхауэр - злодей все равно завтра в прорубь отправит, так что нужно успеть…. - Мне донесли, что в этот раз ты переусердствовал, как будто? Отчего это такая прыть, мне интересно? Что послужило поводом, причиной твоих лютых зверств? - Когда тебя такое волновало? - Ну, мне есть дело до всего. Прежде всего, конечно, до тебя. - Я, видно, что-то пропустил в последние полгода. А что до твоего вопроса, перфекционизм вообще достоинство, от которого я не намерен избавляться. Ты мне сказал, я сделал, для тебя, как мог, старался. Это очевидно, разве нет? - Ты приходил тогда? - потом допытывался Вала, когда он вернулся в положенный срок. - Скажи мне правду! – требовал он, напирая. Кра-си-и-вый, сука, зимой, чтоб его в пекло. Сытый, холеный, роскошный. Породистый такой, как дикий черный жеребец. Такой упругий весь, в каждом движении тела - грация и сила. Темная грива волос по спине - шелком блестит, вся прямо бликами играет, кожа матовая, с почти девическим румянцем, опять весь в соболя укутан, в темно-красную, шитую тусклым золотом парчу и губы в этот самый цвет, будто ему их накусали… Надеюсь, что ты это сам… Прорубей здесь нет, конечно, но зато колодцы есть, глубокие такие… И много, много что еще для тех, кто бы посмел. Кто только бы вообще подумал, затаившись в самом чреве мрака, будучи уверенным в том самом, что эти мысли навсегда останутся сокрыты там… Я все вижу, я все слышу! Я проживаю каждую мысль, обращенную на тебя… - Нет. Что за нелепый бред чьего-то воспаленного сознания, - пожимал он плечами, скроив невозмутимое железное лицо. – Надеюсь, что не твоего, хотя бы? Стоял он прямо, словно кол вовнутрь проглотил, нарочито копируя самую протокольную стойку Лангона, только крепкий подбородок заметно вздернут повыше того. Значительно выше. Какой-то весь осунувшийся и потрепанный, потасканный в своих бесчисленных кровавых стычках, скулы все в косых порезах. Одет в простецкие меховые штаны, зачем-то мехом этим самым наружу, заношенный подпаленный тулупчик сверху, так туго подпоясанный, что сразу видно - похудел. Светлые волосы в давно нечесаном раздерганном хвосте. А морда - каменная, ледяная. - Но ведь полно свидетелей, которые мне утверждали, что видели тебя в ту ночь, - Вала, как он привык, бродил вокруг него кругами, черные соболя величественно волочились следом, нежно полируя гладкий мрамор пола, и то и дело резко подавался ближе, пристально глядел в глаза, как на допросе. - Твоим оркам показалось. Вот что утверждаю - я. Как только меня нет, караульные пьют на воротах, особенно зимой. Беда твоего распорядка, - слегка сощурил глаза. - Со своим распорядком я как-нибудь разберусь, - как всегда очень веско, чтобы не сомневались. - Сознайся. Ты был. Кроме караульных на воротах, тебя видела моя личная стража. Станешь утверждать, что они тоже пьют на службе? – знакомо щурит на него свой светло-серый глаз в ответ. - Нет, Повелитель, я не был. А им привиделся кто-то, ну, или кто-то к тебе тут похаживает под моей личиной. - Что? На что ты намекаешь?! – с негодованием морщит нос. - С твоей гнусной мордой ко мне похаживаешь только ты! Сознайся мне сейчас же! Ты украл мою подушку…, - вкрадчиво, уже чуть за плечом. Еще вдобавок этот низкий шепот, пока еще слегка рычащий. До мурашек. Если он подбородок на него сейчас пристроит по привычке, да еще подышит в шею, опалив ее своим дыханием, щит его злости может дать недопустимую слабину. У него и так все волоски на теле - дыбом, когда он так кружит вокруг него невыносимо хищно. Цапнуть, цапнуть его лапой… - Как ты вообще все это объяснишь? Для чего ты возвращался? - снова отстраняясь и набирая обороты тона выше. - Очень смешное обвинение, ты не находишь? – на самом деле он натянут, как струна. Чтобы держать себя в руках и не скатиться к роли пса. С которым делай все, что хочешь, а он проглотит все, на все будет согласен. Будет обожать, даже когда хозяин убивает. И тьма его дери, ведь он такой и есть на самом деле…. Этого полно в нем. Прямо хлещет временам через край! Вот сейчас на руки его смотрит, что мелькают из-под длинных рукавов, то и дело ловит взглядом бессознательно, завороженно… Как их досадно, как досадно мало… Ну покажи чуть больше… Покажиии… Внутри все ноет. Особенно низ живота. Дай посмотреть… Снова эти шубы! Начать с того, что взять и настырно вылизать костяшки, поцеловать запястье, может даже прокусить… Пусть ему тоже будет больно. Пусть он потом в ответ задушит его ими. Повалит наземь, грубо насядет сверху, плотно обхватывая бедрами бока, пряди своих волос уронит ему на лицо. Сожмет на его горле свои руки, крепко стиснет ими, с упоением выдавливая у него последнее дыхание, скаля зубы, роняя жаркий пот с висков, пока от этого под ним он будет с хрипом, бесконечно сладко содрогаясь, извергаться, биться в конвульсиях, отчаянно вжимаясь собственными бедрами в него. Оторвись! Да оторвись ты от него хоть на мгновение своей жизни! И чего он так боится? Я никогда не исцелюсь! Шубу потом - сожгу, в Тангородрим ее закину… Дальше платье… Все сдеру! Разорву на нем все в клочья! Чтобы кожа, чтобы только его сладостная кожа таяла на языке… - Ну, мало ли желающих ее украсть. У тебя полно здесь лизоблюдов… Я давно уже со счета сбился, вышвыривая прочь их от твоих дверей. Ты ошибаешься, тогда я был на Нагорье. - Упрямая волчина… Ты будешь правду отвечать мне или нет?! - Я уже тебе ответил, - спокойно и невозмутимо. - Ты начинаешь меня злить своим нахальством и упрямством! Ты вообще явился в Крепость холоднее глыбы льда. Рожа-то какая, только гляньте! Похоже, он еще досадует, что зрителей вокруг привычно нет, - отметил он. - Ты ее полгода специально мне готовил, чтобы обрадовать меня? Чем ты снова недоволен? Тем, что должен возвратиться? Одолжение какое! Ну, так и вали обратно, не держу, раз я тебя так утомляю страшным гнетом своей воли! Иди и снова шляйся по своим лесам хоть сотню лет! - Отлично, Повелитель, мы все прояснили, - скупо роняет он и мнимо равнодушно жмет плечами, разворачиваясь от него с ничего не выражающим лицом. Отправит - он отправится, не засидится, ныть, как прочие, у ног его не будет, робко царапая когтем подол. Вот только снова как-нибудь вернется втихаря и на этот раз он обождет… Ох, обождет он, притаившись, воздаст ему его монетой за все его подкрадывания в темных закоулках. Мало тогда ему не будет, у него не заржавеет сделать, он ни разу не пустой мечтатель, дрочить в тоске в темном углу не будет. За царственный затылок пятерней и разгневанным лицом в ближайшую перину, он сумеет… Прочь одним рывком штаны, пошире его бедра и чтобы сразу продавиться, резко, с силой, до конца, потом назад и вновь до жесткого и громкого упругого шлепка, подумаешь, немножко больно, хорошо! Чтобы за волосы еще потом натягивать, как девку, дергать эту восхитительную гриву в своем крепко сжатом кулаке. Душить его локтем за горло, перекрывая кислород, заставляя прогибаться и безжалостно размашисто вбиваться, так, чтобы дерево кровати громко жалобно вовсю скрипело, вовсе угрожая развалиться под финал. Чтобы стонал под ним на разные лады и задыхался от его пронзающих все естество толчков. Не все ж ему такое счастье. И чтобы, вылившись в него как можно глубже, пометив этим, в изнеможении упасть ему на спину и все равно потом сжимать в своих объятьях, не отпуская ни на миг, лизать и целовать между лопаток, кусать и грызть за холку, покуда у него опять не встанет, а затем опять по-новой. Жарко вытрахать, чтобы из глаз его летели искры и собственные ноги еще долго не держали, а потом назад в леса. И с удовольствием там смаковать воспоминания об этом, а он пусть злопыхает, как угодно сидя здесь. Он с ним насмерть сцепится, помрет, а сделает с ним все, что он захочет! Ну, или он его убьет примерно так, как он мечтал. Одно из двух. Хорошо, штаны на нем сейчас такие, правильно, что не поторопился их сменить, не переоделся в боле приличную одежду. Сразу же пришел, как есть. Просто потому, что по-другому он не мог, сил на это не хватало, чтобы промедлить хоть еще одну минуту и не видеть. Нужно перестать так пялиться, взять себя в руки, хватит примеряться… - Стоять! Куда? - Куда-нибудь. В леса по твоему завету, - жмет широкими плечами. - Великая Тьма, дай мне терпения на него, терпения дай…, - рукавами даже машет, а потом змеей опять к нему… Проклятый и желанный аспид, еще так круг один нарежет, и он, не выдержав, в отключке упадет ему под ноги, словно девка, от всех тех чувств, что рвут его на части изнутри. Это обида, жгучее желание тут же укусить в ответ, и просто затмевающее, пожирающее разум вожделение. Только ближе бы не подошел… Нет, пусть подходит… - Я хочу, чтобы ты сам мне рассказал! - его же давно задубевшую от крови нагайку из-за пояса потянул. Сжав ее в кулаке, еще выше ей поднял его подбородок. - Тогда сильнее угрожай, - слишком отрывисто, слишком хрипло, бесконечно вызывающе. Тьма, ему безумно нравится, когда он ему угрожает, нравится, когда он пробует его на зуб. Заводит. Это все бешено его заводит. Он как будто спирта хорошенько жахнул. Он весь дрожит от возбуждения, просто от того, что он - напротив! Давай, ходи вокруг меня… Не отпускай… Доведи меня одним своим видом. Я могу всего лишь от просмотра, мне достаточно всего лишь на тебя сейчас смотреть. И я хочу смотреть не отрываясь, я так долго не видел… Не видел тебя… - А что с руками? - Вала, озабоченно нахмурившись, вместо вожделенных угроз кивнул на точно такие же, как у себя, забинтованные кисти. - Когти немного стер, за эльфами гонясь. - Дашь мне взглянуть? - Не дам. - Ты почему так смотришь на меня нехорошо все это время? - Тебе снова показалось, Повелитель. - Гад! И так тогда до самого утра с этой нелепой перебранкой, ну, разумеется он не признался и не собирался это делать, он был слишком зол на него за то, что все тогда так получилось. Скрипя зубами, нарочито холодно смотрел ему в глаза, скроивши свою самую паскудную и пакостную рожу и злорадно повторял про себя его же собственную любимую фразу: "Упустил ты свое счастье… А я так хотел той зимней ночью…. Я так много тебе хотел сказать в том числе… Но… Теперь не скажу". - Посмотрите на него. Прямо страдающий Ангбанд, куда деваться…, - хмыкнул Владыка Судеб Арды, театрально закатив глаза. – Скука-то какая…, - затем кисло скривился он. – А вроде так неплохо начиналось, сначала пожирание селедки, после хвост! Я уже настроился повеселиться, – он, состроив соответствующую мину, поглядел на Лангона, а затем опять уставился на тот конец столов. - Что я ему не додаю? – вздохнул он минутой позже. – Вот что, скажи мне, а, Лангон? - Честно сказать? - отозвался тот у него за спиной. - Естественно, а как иначе. - Пиз…лей, - мрачно буркнул Хранитель покоев, огласив свое мнение. Вала, развернувшись, напряженно смотрел на него минуту, во время которой майа уже раз сто успел пожалеть о подобном ответе, а потом расхохотался до слез, даже согнувшись в результате пополам. Смех был густой, раскатистый, уже конечно, малость пьяный и от того особенно заметный, привлекающий к себе внимание. Лангон немного отмер, когда мгновением позже услыхал почти сквозь слезы: – Лангон, дружище, давай выпьем! За что тебя люблю, ты иногда не в бровь, а в глаз! Вдобавок к этому он получил одобрительной шлепок по плечу черной дланью. "Значится, не в бровь, а в глаз? Прекрасно", - подумали на том конце столов. Майа ждать себя не заставил и уже через секунду подавал на небольшом золотом подносе две рдеющих сине-фиолетовым пламенем стопки. – А давай на брудершафт, - душевно предложил ему Повелитель. - Ваше здоровье, мастер! - привычно отозвался он и они, сцепившись локтями, с удовольствием ловко опрокинули угощение. Что говорило о том, что они давным-давно уже притерлись к обществу друг друга. - Закусить! – с оживлением потребовал Мелькор, утирая губы тыльной стороной черной длани и деловито ткнув пальцем другой в большое хрустальное блюдо с черной икрой, что первым попалось ему на глаза. Лангон по его молчаливому, но выразительному указанию подхватил его, аккуратно взял вычурно чеканную ложку, щедро зачерпнул ей икры с верхом и поднес ту ему, стараясь не ронять с нее икринки по дороге. Мелькор с готовностью открыл пошире свой хищный белозубый рот, и с явным чувственным удовольствием съел, таким образом, поданную им закуску. Необыкновенно аппетитно слизнул ее с этой ложки, так что некоторые из его придворных совершенно засмотрелись, позабыв про все на свете. – Хороша, - после одобрительно прочавкал он, жуя, от удовольствия прикрыв ресницы, - закусывай давай, не стесняйся… Лангон кивнул и той же самой ложкой зачерпнул себе икры и сунул ее в рот, затем посасывая ту. В этот момент на том конце столов резко встрепенулись, мгновенно выпав из своих переживаний. Вспыхнув, желтые звериные глаза зажглись недобрым огоньком, немного выглянув из-под убежища локтей и волос, как из засады. Так глядит затаившийся волк. Этот острый взгляд цепко скользнул по чеканному профилю Вала, по которому вместе с ним скользили блики от свечей и прочие мечтательные взоры, отметил выражение удовольствия на нем, а затем мощным тараном ввинтился в Лангона. Распорядитель покоев в этот момент по повелению Вала зачерпывал для Мелькора уже вторю порцию закуски. – Не стесняйся, - поощрительно комментировал тот, жестикулируя ему рукой, - больше бери. С этим Лангон не стеснялся, вторая ложка вышла еще больше предыдущей, добротная такая ложка, практически такой себе - хороший черпачок. Он уже осторожно нес ее к раскрывшимся губам Владыки, аккуратно подставив под нее вторую ладонь, и был сосредоточен исключительно на этом, как бы лучше донести, как в голове его раздался задыхающийся от ярости сдавленный голос:" С руки его кормишь! Сука, ложку после него еще сосешь, закатив глаза, как последняя шлюха!!! Как ты посмел!!!" - рявкнул он так, что Лангона качнуло какой-то упругой волной. В тот же самый момент проклятая ложка вдруг, словно бы ожив, совершила какой-то быстрый и неудержимый разворот в обратном направлении. Она при этом еще как-то отклонилась у Хранителя покоев в лапе, словно натянутая боевая катапульта, а после, резко распрямившись, пружинисто метнула ему в физиономию икрой! Которая, достигнув близкой цели, с громким чавкающим звуком метко подбила ему правый глаз под маской. А потом, почувствовав особую фривольную свободу, взметнувшись, с треском добавила по лбу! Да так, что у Лангона на мгновение полыхнула ослепляющая молния пред глазами. Но будто этого ужасного удара было мало, вслед за ложкой все блюдо тоже непокорно дернулось в руках Глашатая, который в это время как-то ослабел, и лихо подскочив повыше, щедро выплеснулась ему в морду, опрокидываясь целиком. Мелькор на миг застыл в немом ошеломлении, округлив глаза и словно бы боясь пошевелиться. Сглотнул. Проделав это дело, ложка со звоном повалилась на пол и он машинально, побыстрей, как следует прижал ее ногой. На всякий случай. Всецело ослепленный закуской, Лангон глухо взрыкнул из-под нее. Кратко, но мощно мотнул головой и с остервенением провел рукой по лицу, одним движением резко стряхивая, что возможно, на пол. – Б…ть, Гортхауэр… - проскрежетал он от удушающей его досады. - Простите, мастер, - после слегка опомнился он. - Ликом зело черен и прекрасен, - резюмировал Мелькор, поглядев на него, и даже малость почесал себе макушку. - Тебе идет, не тушуйся, - бодро поддержал он его. После чего со вздохом милостиво подал ему чистое полотенце и тот, приняв, стал, молча утираться им. - Ну, ничего, зато для кожи, говорят, полезно, икра отменная была, - вновь утешил его Вала, в это время подробно озирая собственную грудь на предмет отрикошетивших туда икринок. - Да что за выходки весь вечер, сначала кость, теперь еще икра вот эта! А может, это мне вообще предназначалось, а? - процедил он себе под нос. Ложка в это время с тонким истеричным писком выдиралась, как могла, из-под его ноги, отчаянно скребясь об пол и он посильней придавил ее каблуком. – По пальцам тебе твоим шаловливым! По лапам! Горг на том краю немного ойкнул, и сжал ладонь в кулак, поспешно сунув себе в рот костяшки. - Это не он, Повелитель, - внезапно пошел на попятный Хранитель покоев. - Чтооо? – поднял он взгляд. - Я что, по-твоему, слепой! Ты уж прости, но мне пока глаза икрой не залепило. Ты смело взял удар на себя. Он что же, снова тебе угрожал? Лангон усердно утирался, вроде как сосредоточившись на этом. - Говори, - приказал ему Вала, сейчас же отобрав назад измазанное полотенце. - Угрожал он тебе? - Помилуйте, Повелитель, - с досадой отозвался майа, в данный момент безумно ненавидящий свое положение между этими двумя катастрофами мира. - Ты опять за свое, как всегда, - слегка повысил голос Мелькор. – Лангон, я все понимаю, - ласково продолжил он. - Ты, видимо, знаешь, что он с тобой сделать может. Лангон, купившись, закивал. - Но ты, мой дорогой змееныш, еще понятия даже не имеешь, что с тобой могу сделать я, - вкрадчиво добавил хозяин Ангбанда и улыбнулся. Ласково очень. Его Глашатай сглотнул и весь как-то замер. - Давай, говори, - потряс он его за локоть, заговорщицки понизив голос и притиснувшись ближе, несмотря на аппетитно поблескивающую икру у того на плечах. – Лангон, отомри, я пошутил. – Я так и понял. В лаву скинуть обещал, - угрюмо, неохотно выдал майа. - Это за что же были им обещаны такие зверства? - светски осведомился Мелькор, вскинул бровь. – Да всего-то-навсего за службу, - ядовито булькнул тот, не сдержавшись. - Которую я, как могу, исправно исполняю, со всем тщанием. - А сейчас за что в лоб ложкой отхватил? - За нее…, - буркнул тот. – Не понял? – кратко рыкнул явно изумленный низкий баритон. - Женщина еще замешана? Не поделили? Кто?!!! - тут же полыхнул хозяин. - Мастер, - прошипел Лангон, болезненно скривившись, - вы мне руку оторвете, прямо со всем, что к ней приделано там дальше, вплоть до пяток! Помилуйте, при чем здесь женщины еще? Я про женщин ничего не знаю. - Сочувствую такому положению вещей, - попутно вставил Вала, усмехаясь. – Да ты ведь только что сказал! - Тьма, я ничего не говорил такого… - Надеюсь, что не говорил. Да ты яснее можешь выражаться? Или икра забила тебе глотку сразу до хвоста и что гораздо хуже - закупорила весь мозг? На своем веку за время своей темной службы еще с былых времен Утумно майа видел все. Он вообще - все видел. Он был одним из тех немногих, кто знал практически обо всем, что касалось Мелькора лично. С кем он, как, когда и как часто. Но у него хватало мозгов знать свое место и при случае делать вид, что он не знает ничего, пока его настойчиво не спросят. Мелькор ему по своим причинам доверял и потому держал так близко. И Лангон лучше бы хвост отрезать себе дал, и вообще себя безжалостно развоплотить до протоплазмы, чем его доверие хоть в чем-то подвести. Ему нравилось жить под сенью этой всемогущей грозной силы, нравилось быть зависимым от нее и ведомым, нравилась спокойная уверенность в завтрашнем дне. Ему нравился вожак, он им всецело восхищался и не уставал рассматривать его, как нечто исключительно удивительное, чему замены быть не может. Как нравилось быть частью стаи. Гортхауэра он по большому счету считал крайне толковым парнем в их делах и выбор Вала признавал. Но уж больно тот был норовистым. Этот сумасшедший норов, когда бывал взбешен – вообще плевал на все авторитеты. Откровенный психопат. Впрочем пример-то у него имелся самый мощный, но что позволено Владыкам, то не позволено их слугам, как известно. И эту иерархию порядка еще никто пока не отменял, подобных диких революций даже основной мятежник Арды никогда не замышлял, хотя бывал достаточно демократичен, двигая идею равенства перед Великой Тьмой. А Артано так, бывало, заносился, что Лангон просто немел, теряя дар речи, и мысленной в том числе. Тот слишком много мог себе позволить, что он уже, конечно, однозначно осуждал. Недостаточное придыхание в сторону Владыки Судеб Арды его задевало, чего он скрыть никак не мог. Мирило его с этим положением только то, что ему доподлинно было известно, что Артано, не колеблясь, жизнь свою за Мелькора положит, если это будет нужно. Он это видел и запомнил еще при взятии Утумно. Его бы взяли вместе с ними, если бы не Мелькор, который просто вынудил его своей железной волей их в результате бросить и бежать. Та еще была чудовищная сцена, так вышло, что он наблюдал ее случайно. Он пришел в себя в какой-то грязной дымной рытвине, в которой он лежал ничком, скрючившись, на самом ее дне, как видно, сильно оглушенный подкосившим его взрывом. Потом он судорожно попытался в ней хотя бы сесть, упираясь в край ногами и поскорей нашарить взглядом оружие, которого он при себе не находил. Он рвано, загнанно дышал, упорно соскребая свое израненное тело, вопреки тому, что хвост был у него почти критически разорван, а весь доспех оплавлен, искорежен так, что сам он очень глубоко изрезал майа. И тогда он услыхал их голоса, сначала показалось, что почти над ним, настолько звук был мощный, но они стояли выше на дымящихся руинах. Артано упирался и орал, что он его не бросит ни за что, что это все позор и оскорбление и он его не примет. Что лучше он подохнет, словно жалкий смертный, но будет биться до конца, прежде чем он кому-нибудь позволит хоть волоса на голове его коснуться. Что ни единой твари в Арде, ни большой, ни малой он не даст притронуться к нему. Вала в ответ орал еще сильней, буквально опрокидывая его этим ревом, вдавливая в землю. И правда вдавливал, по щиколотки - точно. На тот момент даже превосходящий их противник был обоими забыт. В какой-то миг противник перестал их волновать вообще. Все это воинство без счета в сверкающих доспехах и его полные стальной решимости суровые вожди, спешившие осуществить свой вынесенный приговор, глубоко им были безразличны в ту минуту. Важно было продавить друг друга, только это! А остальное подождет, весь мир их, несомненно, подождет. В итоге побежденный Волк с проклятьями ретировался. Причем он проклинал не только Манвэ с его псами, тому на тот момент досталось явно меньше поначалу. Он орал, что это его брат плюет ему в лицо таким приказом. Что он его унизил им настолько, как никто еще и никогда до этих пор не унижал. Что он его за это не простит до гроба, причем желательно его гроба! "Чтоб тебя на части разорвали!!! - хрипел с надрывом он, уже давно сорвав свой собственный голос в их раскаленном убийственном споре, подбито отступая прочь, но все еще не в силах повернуться к Мелькору спиной. Просто будучи не в силах. – Как ты мог со мной так поступить? Не делай этого со мной! Я не могу тебя оставить… Не могу. Да, я понимаю, что ты говоришь, я понимаю то, что я полезен тебе буду больше на свободе, то, что я многое смогу, я понимаю, что так лучше для меня и для тебя, для всех для нас… Я понимаю, - не понимая ничего на самом деле. - Не отрывай! Лучше бы ты меня убил, ты это знаешь? Убей меня, пока не поздно, но не заставляй… Убей меня, убей, убей, убей, избавь от этого поступка… - одним сплошным горячечным речитативом, опять порывисто прильнув, тесно прижавшись окровавленным лбом к точно такому же пылающему лбу напротив, плотно хватаясь пальцами за скулы, притягивая на себя, слепо цепляясь, размазывая кровь еще сильней. – Ну что же ты! – требуя и с силой потрясая за грудки. - Проклинаю, проклинаю, проклинаю, слышишь ты меня…", - задыхаясь от бессилия и плавно оседая вниз, куда-то в ноги, рвано стуча в чужую грудь каким-то ослабевшим кулаком, стараясь достучаться, но безрезультатно. Он был в который раз уже опять насильственно отцеплен и отброшен прочь, как можно дальше. - Я буду мстить. Я буду мстить всей Арде, ты запомни… Я все разрушу, весь их мир из-за тебя, они не станут жить как раньше… Нет, не станут… Смерть им… Смерть Альмарену!!!!!!!!!!!!!!!! Смерть!!!!!! Лангон, который как-то приподнялся поглядеть над краем ямы, запомнил этот страшный шепот, после перешедший в откровенно сумасшедший хохот, увенчавшийся безумным громогласным и разящим внутренности криком. И это выражение полнейшего отчаянья в его глазах запомнил тоже, запомнил ярость и протест, увидел и запомнил разрывающую душу боль. Это было самым настоящим, неподдельным. Он запомнил. И на памяти Лангона таких моментов было много. – Ступай, - Вала, закаменев лицом, смотрел непримиримо, пригибая этим взглядом до земли, да что там, он как молотом вколачивал им в землю, забивал, Гронд был всего лишь слабым отголоском этой мощи, и позволил себе выдохнуть устало только тогда, когда он совершенно скрылся с глаз долой. И Лангон прекрасно понял, что подобное решение оторвать, отсечь, отправить, разделиться, даже ради очень нужных, жизненно-необходимых и практичных целей, далось ему довольно тяжко. После Мелькор резко обернулся и уже через мгновение, кряхтя, вытаскивал рычащего от ран Лангона, подставив ему крепкое плечо, сам будучи не сильно его лучше, настойчиво тянул его из той воронки. - Выберемся, обещаю… Я не разбрасываюсь собственными майар. А когда из дыма показались те и стало все уже понятно и очевидно, непримиримо стиснув челюсти, запихнул его себе за спину, заслонив его собой и делая шаг им навстречу… И они выбрались, так или же иначе, и они опять сошлись все вместе, и снова все у них, как раньше, а возможно, даже лучше. Так что у Лангона были собственные многочисленные основания в него верить. Тем не менее, оба майар регулярно грызлись, но по большей части снисходительно терпели общество друг друга, молчаливо примирившись с выбором Владыки. Мелькор легко мог развести всех зверей по углам одним лишь своим взглядом. Тем самым, что забивает. Звери рыкали, конечно, потому они и звери, но исправно слушались его. Лангон вздохнул: - Извольте, Повелитель, его взбесило то, как я икру вам подал и то, что ложку эту после сунул себе в рот… - Фу ты, бестолочь, Лангон, - чуть выдохнул Владыка и отвесил ему легкий подзатыльник. - А что же, у тебя при этом были мысли? - тут же еще вкрадчивей полюбопытствовал он у него на ухо, чуть дергая его за длинный рукав, невзначай снимая с него и съедая икринку и заодно поглядывая в зал, туда, на тот конец столов. - Мысли, Мастер, есть у всех, даже у орков, - крайне обтекаемо ответил тот, - говорят, я мыслю, следовательно, я существую. Вала проницательно ухмыльнулся, легко считав, что он, как всегда, вообще не хочет в это лезть. – Ну, во-первых, у орков мысли точно есть, так что ты на грани ереси, мой милый. Или ты так тонко меня как бы, хмм, под….колол? – все же нарочито вежливо закончил он. - А во-вторых, немедленно мне подыграй, - потребовал он. - Он меня на лоскуты порвет, - сквозь зубы еле слышно процедил Глашатай. – Милости прошу… Не вмешивайте меня в это, Повелитель, - почти что жалобно добавил он, скроив физиономию кота, которого хозяева затискали до смерти. - Чем не пожертвуешь ради Владыки, - Мелькор его мучения презрел, причем цинично. - Хотите, Мастер, сразу на коленях, - страдальчески добавил он, решившись упираться до конца. - Только попробуй, выкинь это, - точно так же сквозь зубы процедил ему хозяин Ангбанда. Мелькор, вновь подхватив полотенце, придвинулся к нему вплотную и аккуратно стал им вытирать ему лицо. - У тебя тут что-то, кажется, еще осталось… - намеренно интимно протянул он, высунув кончик языка и очень нежно отирая ему скулы, все это время краем глаза внимательно следя из-под ресниц за тем концом стола, где, так же неотрывно наблюдая, притаился Горг. Лангон как-то прерывисто вздохнул, под таким напором претерпевая это все, и вышло не особенно притворно. Горг весь снова напряженно подобрался, как пред прыжком. - Отлично, - выдал Вала, продолжая наблюдать в ответ. – Ну, раз так вышло, что тебе закуски не досталось, на-ка, закуси, чем тьма послала. Что тут? Он живо сгреб какой-то мягкий, слишком сочный фрукт и стал с усердием запихивать его Распорядителю покоев в рот, поглубже, старательно засовывая вместе с этим свои пальцы. Прижатый к стенке его волей, майа широко облизывался поневоле, сок изобильно тек по его подбородку. - Руку оближи… "Слышь, Бауглир, а ну-ка, живо вынул лапы у него из пасти, - настигло его осанвэ, низкий баритон, потяжелев еще сильнее, ушел почти что в бас, - иначе я тебе их оторву. Дважды повторять не стану". Вала едва сдержал улыбку: "Ну попробуй, Саурон", - так же ответил он, нисколько не бросая своего дела и заодно намеренно растягивая, выделяя и подчеркивая это имя. На том конце прямо вскипели. Лангон в этот момент, отчего-то вскинув глаза к потолку, непроизвольно побледнел. Самая большая многоярусная люстра, та, что неподалеку от них свисала из центра подсвеченного красным купола, на сверхнадежной толстой цепи, вдруг как-то мелко задрожала. Поначалу тоненько задребезжала хрусталем плафонов на высокой ноте, возникший звук мгновенно нарастал, став более отрывистым, пониженным, густым и плотным. Вибрация меж тем усилилась, плафоны затряслись еще сильнее, буквально клацая, как чьи-то зубы в дикой лихорадке. К ошеломлению майа, Мелькор, не бросивший заботливо промакивать его лицо, вдобавок взялся что-то мелодично намурлыкивать себе под нос, будто то, что начало сейчас твориться практически у них над головами, его мало волновало. Впрочем, вслушаться он толком не успел. "А вот теперь запахло жареным, - мгновенно понял темный царедворец. – Сейчас, похоже, меряться начнут… Ну а тогда тушите свет и выносите Манвэ"… И не успел он это подумать, как пламя, до этого ровно горящее в трясущихся теперь плафонах, взметнулось яростными языками очень высоко. Буквально полыхнуло вспышкой, весь край стола, задравши головы, заворожено пялился на это вдруг возникшее и непонятное пока явление. Лангон все моментально оценил, бросив краткий взгляд на Нельяфинвэ, тот сидел как раз под люстрой и тоже с удивлением глядел наверх. - Тупые недотепы, - взвыл про себя Глашатай и ловко вывернувшись из-под полотенца, стремительно рванул под люстру. В этот момент раздался оглушительный хлопок, раскаленные плафоны почти одномоментно мощно взорвались, разлетаясь ослепительным дождем осколков на ползала. И вся люстра, рассыпая крутящиеся вихри искр до потолка, с кошмарным грохотом обрушилась прямо на стол. Лангон, стремясь исправить свой досадный промах с пирогом, схватил в охапку рыжую эльфюгу и буквально выдернул того из-под удара, прикрывая его голову руками, куда-то споро повалившись вместе с ним. Майтимо тряс слегка гудящей головой, стараясь вытрясти возможные осколки, и отплевывался от волос, как оказалось, не своих. - Слезь ты с меня, - кряхтя, отпихнул он его. – Свали! Тяжелый, гад, а с виду тощий. Эру, что это… Что это!!! Хвост??? Змеиный, что ли… Правда!!! Фу! Да что ты снова лапаешь меня!!! - Кто кого лапает еще! Нормальный хвост, не из последних… Ты цел, эльфеныш бестолковый? - также отфыркиваясь, подал голос майа. - Гадкий рептилоид, спасибо говорить не буду! - Ну и засунь себе его куда подальше, можно подумать, я мечтал… - Что это вообще такое! У меня такое впечатление, что ваш гадючник так или иначе вознамерился меня угробить… Что с этой люстрой, тьма ее дери? Я видел, цепь вполне надежная была? - Что, что… перформанс, - буркнул майа. - Что это еще за искаженческая гадость???! - скривившись, охнул эльф, тычком пихнув его куда-то в бок. - Что тут непонятного, она не выдержала напряжения в зале… Оба привстали, зацепившись друг за друга. – Отодвинься, мерзкий ящер! – снова как следует пихнув его, Майтимо пораженно оглядел образовавшийся разгром. Рухнув, люстра весом своей конструкции серьезно проломила стол и теперь внушительно вырастала из него покосившейся искореженной пирамидой, и до сих пор еще то тут, то там с треском искрила и дымила. В радиусе тридцати шагов повсюду что-то догорало, какие-то горючие невнятные осколки. Сидящая вокруг компания, ловко отпрянув при падении осветительного монстра, возбужденно материлась, второпях затушивая кое-где горящую на них, до дыр прожженную одежду. Урунуру, выставив лапы и сделав пару приставных шагов, ловко ухватил индейку, которая упала ему прямо с потолка, видимо до этого отброшенная в выси пиршественного зала прогремевшим взрывом. Кому-то, между прочим, щедро прилетело по макушке холодцом и прочими изысками застолья. Пойманная тушка была черна и вся дымилась, балрог, оценив ее, довольно облизнулся. Кот сидел на прежнем месте, благо оно было чуть подальше, сжавшись в тугой комок и спрятав голову в руках. Когда от люстры снова что-то запоздало отвалилось с новым треском, он, вздрогнув, съежился еще сильней, как видно, даже не рискуя поглядеть. Относительно уцелевшие блюда дымились, в кубках что-то мощно полыхало, валараукар, ухмыляясь, дружно подхватили их, и, стукнувшись со звоном их боками, живо опрокинули в себя, как ни в чем и не бывало. Потом, растормошив Тевильдо, милостиво всунули ему один из них и какой-то абсолютно черный копотный кусок чего-то, вроде головешки. Кот с недоумением машинально взял его двумя перстами, в это время изумленно озирая рухнувшую люстру и сразу же отыскивая взглядом Вала. – Не очкуй, на вот тебе ножку в утешение, ну наконец-то все прожарилось как надо, закусывай давай, братишка, хрупай! Сейчас, похоже, будет чья-то песня, чуем... Зал, отмерев, как по команде зашумел. Лангон уловил мимолетно брошенный в его сторону взгляд Мелькора, который, видимо, одобрил его действия с эльфийским королем. - Ты обеспечил мне прекрасное вступление, - тихо заметил их хозяин себе под нос и вскинул свою черную руку, отщелкивая пальцами такт, пока что тихо напевая с почти закрытыми глазами. – Музыканты!!! – затем громоподобно гаркнул он, резко распахивая их. – Играем…, - после низко выдохнул он. Музыканты, которые располагались от него довольно далеко, тем не менее мигом чутко подхватили его совсем негромко заданный мотив. Шум в зале сразу резко притупился, а звук, напротив, словно сразу вспыхнул, сделавшись объемным. И он запел, начал почти что с разговора… Майтимо, которого Лангон втащил на какое-то кресло и потом упал в соседнее с ним рядом, резко вздрогнул и двумя ладонями вцепился в его спинку, едва услышал первый звук. – Что это? – невольно выдохнул он, ощутив упругую и мощную вибрацию по полу, сразу передавшуюся его телу. - Разве ты его не слышал? - удивился майа. Нет, он его, конечно, уже слышал раньше, этот голос, и не раз, и ни с каким другим бы он его не перепутал, но это было там, еще в Амане, то есть совершенно по-другому, как теперь он понимал, здесь он зазвучал совсем иначе. И музыка была другая… Такой он никогда еще не слышал. И лучше бы, наверноее, не слышал вовсе. Потому что как он будет теперь просто спать? Дышать, да жить, в конце концов? Наверняка как-то уже иначе. Потому что к прежнему возврата нет, теперь все время будет некое сравнение. Опасное познание… Он будто вновь сейчас опять лишился того самого, с чем он уже расстался, как ему казалось - однозначно. Нолдо ошеломленно замер, распахнув глаза. Он настолько погрузился в сами звуки, в какое-то переживание и осмысление их, что поначалу даже упустил слова и смысл самой песни. Низкий бархатистый баритон околдовывал сам по себе, только одним своим звучанием, особенно на выдохе с такой тягучей, прямо обольщающей интимной хрипотцой, как будто бы ему предназначающейся в уши. У него мурашки даже побежали от того, как он все это делал. Это слишком. Эру, он словно бы ему все это шепчет, ему так выдыхает. В уши, а на самом деле - в губы. А если не ему, то он сейчас хотел бы, чтобы именно ему. Его прямо метнуло в жар от этих мыслей. Он задрожал и замер, обратившись в слух. Нет, в Амане точно не было таких мурашек. И быть, наверное, не могло. Там не предполагалась эта близость, именно такая. Не звучала. И будто одного такого искушения было мало, он еще вкусно порыкивал на звуке "р", вот как это эльф определил. Вкусно порыкивал… Эру, он этим голосом… Вот, что он делал. Однозначно. Напористо и очень чувственно. Так что в ответ хотелось. Будто он с ним сейчас… Майтимо резко сделался мучительно пунцов, от этого, пришедшего ему на ум, довольно яркого и смелого сравнения, от которого уйти никак уже не удавалось. Даже уши ощутимо загорелись. Целиком. Понятно, что за морем никто бы распевать ему так не позволил. Что он вообще творит… Безусловно, в нем звучала потрясающая страсть, что-то сильно задевающая в нем самом, какие-то его воспоминания, звучало размышление о жизни и какой-то горький опыт и может быть, даже надлом… Эльф поначалу был вообще как в трансе, слушая его. Краснел, бледнел, и пораженно замирал. Но в итоге постепенно начал вслушиваться в смысл. Эру, о любви???? Он верно понял? Он о любви сейчас поет? Нет, они такой любви не знают, это не любовь, это другое что-то. Да что за жуть, что за больные отношения? Смысл песни вызывал протест и внутренне неприятие, даже пугал какой-то темной кровожадностью, которой был наполнен до краев. Искаженческие песни! Вот это что, во всей красе. Они… А им мы сразу скажем - нет! Однако песня не оставляла его равнодушным, напротив, она все переворачивала в нем. Трогала каждый нерв и задевала каждым словом, что-то тянула из него наружу, какие-то его переживания. И словно промелькнули синие глаза… Там, в Альквалондэ. Все то, что он бы предпочел вообще не вспоминать. Майтимо на мгновение уронил лицо в ладони: "Это не про нас и никогда не будет нашим, никогда не станет. Не пропускай через себя, это чужое. Это опасное чужое, не касайся. Не сопереживай тому, что осуждаешь. Не подпевай ему! Он что-то бередит даже во мне. С ужасной силой…. Он действительно опасный… Его откровения действительно пугают. А кому он это все вообще поет? Это же его собственное обращение к кому-то. К кому-то близкому", - он поднял неспокойный взгляд. Мелькор с грацией хищника сейчас упруго шел по залу, казалось, что вокруг столов, кого-то обнимал за плечи, трогал за подбородки и заглядывал в глаза, будто обращался к каждому, кто его слышал. Рассказывал историю и все внимательно, заворожено слушали этот рассказ. Но Майтимо ясно чувствовал, что цель была. Кто-то конкретный, про кого вообще эта история сейчас звучала. Горг сидел не шелохнувшись и глядел исподлобья. Слушал – напряженно, едва сощурив желтый глаз. А руки, спрятанные под столом, были сцеплены в кровь. Он шел. Он шел с этой песней к нему. Все ближе и ближе… Веревки из них вьет… Он из него веревки вьет все время… И так он его в узел завязал, что можно только разрубить… И даже если вся пресветлая Таниквэтиль его лечить возьмется, со всей своей объединенной мощью, то все равно не излечит. Он окончательно потерян. Он в нем просто потонул и сладостно лежит на черном дне, окутанный со всех сторон. Все сейчас гадают, куда это он идет, к кому, чуют что-то, но понять пока не могут. Вот он, значит, как меня себе представляет, как видит, что я чудовище, которое его терзает… Кости ему рвет. Да только все наоборот, это он меня сейчас опять куда-нибудь потащит… Что же я опять так жду… Надрывная какая песня, слышу - больно… Слышу. Точно так же, как и мне… Слышу, что зависим точно так же. Купить меня на это хочет, знает, куда бить! Я не куплюсь! Вала уверенно приблизился к какому-то невзрачному орчонку и явно задержался рядом. Мог бы идти куда-то дальше, но отчего-то он не шел. Музыка меж тем уже ревела, до основания сотрясая пиршественный зал. Весь длинный стол, естественно, шушукался, внимательно следя за Повелителем глазами, и с недоумением хмурил брови, наблюдая это дело. Темный двор, не особенно скрывая недовольство, очевидно ревновал. - Кто это жалкое создание? – вот что, в основном, сквозило во всех взглядах. – Оруженосец, что ли, чей-то? Что за морда? Вроде мелькал уже сегодня… И почему он там над ним сейчас завис? Зачем остановился? Выбрал, что ли, для чего-то? И отчего столько внимания убогим в эту ночь? Когда здесь и получше есть!!! Куда как лучше! – вот что читалось в обращенных лицах. И лица эти сами, между прочим, только ждут, только и ждут свою возможность, все, обратившись в тонкий нерв, на все ради нее готовы и все мгновенно отдадут… За спиной стоит, как любит, руки свои черные на плечи положил… Горг бурно вздрогнул от его прикосновения, так что его плечи дернулись в ответ. Прочь их от него! Стремительно вскочив с сиденья, он резко развернулся, по-волчьи глядя исподлобья. Встретил такой же взгляд в ответ. Вала мощно отпихнул ногой проклятый стул, который еще как-то разделял их и толкнул орчонка в грудь. Горг отлетел спиной назад, в результате уперевшись в край стола. Мелькор решительно шагнул за ним вдогонку, сокращая расстояние, явно загоняя, припирая его к этому столу. Приблизился уже вплотную, орчонок сильно отклонился, явно стремясь оставить расстояние между ними, а Вала резко подсадил его на стол, тут же вклинившись меж бедер, потянулся еще ближе, казалось, что с последней нотой и последним спетым словом… Весь зал одновременно изумленно ахнул, упругая волна от звука его голоса зримо качнула жаркий воздух, вокруг полопался хрусталь с какой-то очень музыкальной нотой, опять взорвался на осколки, засыпав все вокруг очередным бриллиантово сверкающим дождем. За ним вдогонку самостоятельно приподнялись, а после и взлетели в воздух все столовые ножи и прочее железо, угрожающе зависнув над столами в каком-то прямо беспокойном кровожадном выжидании. Те как-то загудели, завибрировали вместе с полом, вся прочая посуда мелко зазвенела, точно так, как давешняя рухнувшая люстра. Все с диким любопытством таращились на Повелителя, после ошарашенно на стол и с явным опасением вверх, не зная, что еще им ожидать. Ножи, зависнув в воздухе, пугающе дрожали, словно невидимый и очень страшный повар, который их сейчас держал, был беспросветно пьян. Те, кто сидели к ним поближе, на всякий случай не дышали. Все ножи, как по команде, хищно всадились в стол вокруг хозяина Ангбанда и орчонка и остались в нем торчать. В многочисленных бутылках у игристых вин с резким хлопком повыбивало пробки, а вино из них плеснуло высокими перекрестными струями над столами, щедро поливая всех гостей. А впрочем, не было уже орчонка, он пропал, песня Вала словно сорвала с него совсем неподходящую ему обертку, сбросила ее и страстно развернула, обнажила спрятанную под фальшивкой драгоценную сердцевину, чтобы прильнуть еще плотнее. Взметнулись темно-золотые волосы крылом за уже широкой спиной, длинная коса красиво расплелась, исчезла щуплая фигура, тело сделалось точеным. А лицо… Он зря страдал, ведь он был все еще прекрасен, он ясно видел эту мысль в сверкающих глазах напротив. На вновь разгромленном столе среди хаоса ножей, колбас и мандаринов теперь сидел их Комендант, максимально отклонившись корпусом назад, чтобы избежать прикосновения, вскинутой рукой крепко и упрямо упираясь Вала в грудь. Мелькор застыл над ним, хищно нависнув, прихватив за талию одной рукой, стараясь подтянуть к себе поближе, губы в миллиметре от лица, почти касаясь бархатной щеки, выдохнули из себя последний звук, словно последний вздох. - Я это, к извращениям вообще не склонен с малолетства, даже это, как бы порицаю, - пробасил Ишбаг соседу, - но у меня щас прямо встал на них… Искрит пиз…ц там! - Палец отхряпай, помогает, - буркнул ему темный эльф, в душе, конечно же, сейчас согласный с этим, что искрит, потому что пробрало. Весь зал, похоже, пробрало точно таким же ощущением, этих двоих мощно закоротило, а остальные хорошенько подпитались. - Они что же…, - охнул Майтимо, глядя на них вконец расширившимися, на пол лица, невероятно изумрудными сейчас глазами, - они…, - он как-то неопределенно вскинул руку, поболтав той. – Это, что ли?! - он пару раз ударил о кулак ладонью. - Ах ты ж, Эру…., - пораженно выдохнул он. И потом еще добавил пару фраз. Услышав их, сидящий рядом майа поневоле поднял бровь и даже хмыкнул, покосившись на него. - А, я и забыл, что за морем это большим секретом было, - откликнулся Лангон в итоге. – Рот, величество, закрой. Пока туда чего не нужно не попало. "Я должен с этим что-то сделать, - в голове Тевильдо тупо билась эта мысль. Одна-единственная мысль. - Я что-то должен с этим сделать"… Что он должен с этим сделать, он сейчас не понимал, его просто-напросто заклинило на этой мысли. Перемкнуло. Он, не глядя, откусил от черной головешки и принялся это бессмысленно жевать, уставившись перед собой незрячими глазами в одну точку. - Что ты меня хватаешь постоянно, как собаку! И снова на виду у всех! - взрыкнул Комендант, стремительно выныривая прочь из-под него, и сразу же перетекая в стойку. - Да это ты мне руки отрывать собрался! - Будем отношения выяснять? При всем честном народе, что ли? - А тебе охота, как я вижу! Ты весь вечер мне хамишь! На месте усидеть не можешь, как с цепи вообще сорвался! Ожил, что ли?! Ты думаешь, я ничего не слышу, что ты дружку там своему лепечешь относительно меня весь вечер. Ты же намеренно лепечешь, чтоб я услыхал, ну так давай, в лицо теперь пролепечи. Посмей-ка! - Ну и посмею! - майа набычился напротив. - Вот как! Ну, что же, значит, будем выяснять, раз ты так хочешь! И сходу два к тебе вопроса, какого ты, тварина бешеная, сжег мою постель? Как ты вообще посмел такое сделать, морда твоя волчья?! Хвост бы тебе за это оторвать под самый корень! И о каких конкретно братьях ты так настойчиво выведывал у Нельяфинвэ?! Так что мозги ему едва не выжег, хотя я ясно дал понять всей вашей своре, что делать этого нельзя! - Мою постель, мою постель! - гадко передразнил его Артано. – Твою-мою, - отрезал он. – Ты, как видно, постоянно забываешь, что она еще моя. Вот захотел и сжег! Понятно! И нечего так пялиться в ответ, Владыка! – ядовито рявкнул он. - Или ты думаешь, я дальше буду это все терпеть, молча смотреть, как там еще вползает кто-то? И к тебе, замечу, в основном! Ты меня, похоже, с кем-то перепутал! - Раз уж твою, тогда бывай почаще там, пока тебя не заменили! - Что?!!! - снова басом вместо баритона. - Где тебя носит постоянно! - Может, мне нужно выйти, подышать, пока я окончательно не задохнулся! - Ах, подышать тебе! Кем подышать? Я, как ни хвачусь, тебя на месте - вечно нет! У тебя твои дела на первом месте! А я тебе все время досаждаю! Отвлекаю от чего-то, может, от твоих мечтаний, которым ты там предаешься втихаря? А? Это каких тебе тут братьев подавай? Каких! Может быть, мы оба знаем! А уж не того ли, чью шкатулку я тут Грондом колотил на днях? Я что тебе велел с ней сделать. Помнишь? Ты помнишь, гадина такая, что ты мне тогда ответил? Что пообещал! В глаза смотри, паскуда желтоглазая, пока я их тебе не вырвал!!! А хочешь, - он придвинулся вплотную, зверски цапнув за руку его и с угрозой понижая голос до шипения, - я, так и быть, тебе того, кого ты хочешь, подарю? Хочешь, я тебе его достану, через сутки будет тут уже сидеть? Скажи… Только кивни…. Давай… Давай же!!! Дай мне знать!!! - этот дикий вопль, исторгнувшись на весь Ангбанд, сотряс его до основания и легко сорвал очередную люстру с потолка, словно какую-то пушинку. Она была, конечно, сильно меньше основной, но и она, как следует наделала переполоху. Все опять с истерикой метнулись кто куда, отчаянно стремясь уйти из-под удара. Кто-то что-то голосил друг другу, кто-то разнузданно ругался, слышался отчаянный женский визг, кто-то кого-то спас и с полным правом судорожно зацеловывал, даже не поднимаясь с пола, явно воспользовавшись положением. Одним словом, типичное ангбандское гулянье набирало обороты. - Ха! – майа с остервенением выдрал свою руку. - Один несчастный эльда не дает тебе покоя, - он в ответ расхохотался так, что мелко затряслась еще одна люстра. – А мне, б…дь, не дает покоя половина Арды! Я должен с ней тебя делить. Да ты соотнеси на миг! Тут каждый хочет от тебя кусок оттяпать, тут каждый ждет и выжидает, каждая больная тварь! Все за тобой следят, как на охоте, зубы свои точат! Все тянут лапы тебе вслед! Все дрочат на тебя без передыху! А ты всем рад! Тебе все это нравится, ты благосклонен! Ты в своей стихии, идите все ко мне! Ты, б..дь, широкая натура! Да ты в определенном смысле с каждым. Да я в гробу видал это духовное родство вкупе с единством! - он, перекривившись, сплюнул на пол. - У тебя со всеми отношения, в которые я не имею права лезть. А я терплю такое положение вещей. Ты понимаешь, как я почитаю твою власть? Насколько! А ты мне тут еще каким-то Нельяфинвэ жалким в морду тычешь! Не будь вот этого, о чем я только что сказал, так я бы каждого убил, ты это понимаешь? Любого бы на части разодрал! Слышишь ты меня вообще! – та самая, которая дрожала, в результате все же сорвалась, взметнув очередной искрящийся фонтан до потолка. Все снова взвыли, мешая в этом вое ужас и восторг. - А ты меня иссек за Феанаро… Ты меня почти убил, причем с невиданным позором. А я терпел ту мысль, что эта тварь там что-то значит для тебя. Жаль, она случайно сдохла. Жаль. Все потому что я бы сам ее убил, свершись твои намерения и планы! Ясно! Не дави сверх моей меры, не затягивай ошейник, - процедил сквозь зубы он, весь ощетинясь. – Я могу его порвать… А заодно и твою глотку! - Ну, давай, попробуй, бей! – Вала поманил его к себе рукой, щедрым приглашающим жестом. - Я разрешаю! - он широко приветственно раскинул руки. – Хватит колотить мне Крепость! - Я построил, я и колочу! В отличие от тебя! А чтобы дать тебе разок-другой по сытой морде, твоя темность, мне разрешения спрашивать не нужно! – и он, оскалив зубы, размахнувшись, хлестко влепил пощечину ему, с удовольствием пронаблюдав, как, рассыпаясь, резко взвились волосы вокруг его лица. Зал пораженно охнул, взрыкнул, задохнулся! Все валараукар, сейчас же полыхнув, вскочили, словно по команде, едва не опрокинув стол, и живо дернулись к нему. - Не лезьте!!! - рявкнул Вала, резко вскинув руку, так, что они споткнулись, словно жеребцы на скачках, сбившись в яростную кучу. Затем содрал с нее бинты. - Ну, мой теперь черед, - весело заметил он, с нескрываемым азартом поглядев на майа, оглядывая того с ног до головы со вкусом. И точно так же размахнувшись, влепил ему свою пощечину в ответ, тоже с удовлетворением наблюдая, как запрокинулось лицо, и как мотнулась голова его дражайшего любимца. Артано отлетел на несколько шагов, согнувшись пополам, после распрямился, громко шмыгнул носом, из которого сочилась кровь, вздернул повыше подбородок. Снова поглядел с большой охотой. - Давай! – Мелькор все так же поманил его рукой к себе. – Я знаю, что ты можешь лучше! Майа незамедлительно вернулся, поиграл широкими плечами, примеряясь, размахнулся посильней и с диким запредельным удовольствием ударил снова, даже застонав. Стон вышел абсолютно непристойный, будто он по другому поводу случился. Ударил тяжело, наотмашь, ощутимо, вполне уже серьезно для него. Вложился. Вала от его удара покачнулся, но в результате - устоял, тоже громко хлюпнул носом, отбрасывая окончательно растрепанные волосы с лица. А потом, осклабившись - задвинул сам, на этот раз рассек ему губу своим ударом и радостно смотрел на кровь. Ну и на то, как рефлекторно он облизывает ее языком, слепо ощупывая им губу. Оба, стоя друг напротив друга, шумно с присвистом дышали, очень похоже морщили разбитыми носами и идентично вздергивали подбородки, чтобы спутанные волосы не лезли на лицо. Артано еще как-то всхрапывал, щупая в оскале зубы языком, а Мелькор тыльной стороной запястья то и дело зажимал свой нос. Оба смотрели друг на друга совершенно прожигающее и абсолютно пьяно, насмерть утонув в глазах друг друга, просто не в силах оторваться. Будучи не в состоянии впустить в свое сознание еще что-то помимо лиц и глаз друг друга. Потом Артано снова размахнулся, тут же получил ответ, потом еще раз и еще… Весь зал неистово ревел им что-то, кто-то, вскочив, отчаянно молотил сразу двумя кулачищами по столу, разбивая посуду, кто-то хрипел, срывая глотку, яростно выкидывая руку вверх, кто-то скандировал там что-то, зайцем прыгая на месте, кто-то разбойничьи свистел, лихо засунув пальцы в рот, а заодно забравшись на колонну, чтобы оттуда видеть все получше, местные девицы без стеснения обнажили груди, и выставив те, дерзко потрясали ими, барабанщики отчаянно дубасили по самым низким и тяжелым барабанам. А кто-то просто нервно ел. Шум стоял неимоверный. - Бей, бей, бей!!!! – в конце концов надсадно заорали темные уже согласным общим хором, в ободрение очумело колотя во что попало, выражая этим свой экстаз. - Я к тебе тогда приходил. Той зимой, когда не сказал, - очередной удар по самому любимому и ненавистному лицу. - Ну и зачем же приходил? Ты наконец-то скажешь это! - немедленный удар в ответ, такой же щедрый и такой же страстный. - Чтобы увидеть. Чтобы почувствовать твой запах. Чтобы прикоснуться… Для чего же? Но только ты меня не ждал…, - самый отчаянный удар, очень гневные янтарные глаза и слишком уж изломленные брови. Совершенно искаженное лицо. - Ну хватит, бешеный волчище! - в конце концов Вала крепко перехватил его запястье и резко дернул на себя, ловко хватая его поперек, крепко притискивая ближе, совершенно по-хозяйски зажимая за затылок куда-то под свою подмышку. Затем, схватив ладонями за обе щеки, звонко чмокнул его в раскаленный лоб, сразу ероша волосы ему. – Дай, я тебя немножечко поглажу, мой хороший, хватит драться…., - очень тихо, уже вовсю наглаживая по растрепанной голове своей черной рукой, с очевидной лаской запуская изувеченные пальцы в изумительную темно-золотую шевелюру. Тот пытался его отпихнуть и увернуться. Мелькор притиснул только крепче, горячей. - Придешь ко мне еще раз, чтобы все исправить? Прямо сегодня, после…, - сказал это тем самым голосом, которым ему пел, низко выдохнул куда-то в ухо. И еще немного подышал, чуть трогая его губами. – Ведь я соскучился невыносимо… - Не приду! - взрыкнул Артано, продолжая непокорно выдираться. – И не дыши мне, не расплавлюсь! И от песен в том числе… - Ты мне отказываешь в этом после того, что только что тут выдавал на весь Ангбанд? - Мелькор, пользуясь моментом, и не думал отпускать, с удовольствием обнимая его тело и явно чувствуя скользящими ладонями прошедшую по нему дрожь от его вкрадчивого предложения. Кратко улыбнулся, спрятав улыбку где-то у него в макушке, пальцами слегка коснувшись им самим разбитых губ, как бы с просквозившим легким сожалением в этом жесте. - Ну как видишь! - Песня моя разрезала тебя на части. Приходи, я все обратно соберу… Каждую твою частичку поцелую, каждую возьму в ладони… - От….бись ты, Бауглир!!! Или я тебя не знаю, соберешь, а после снова плеткой размолотишь! Перерыв! - Да как угодно, - Вала разжал свои горячие объятия и Артано откатился от него, взъерошенный, растрепанный, весь покрасневший, с разбитыми в крови губами, ошалевший дикий волк, который как-то выпал из капкана и сам не понял, как это случилось с ним. Смотрел секунду, словно бы не верил, что свободен, после чего со злостью снова плюнул под ноги ему, и непримиримо шмыгнув хлюпающим носом, развернулся, чтобы двинуть прочь. Вала вскинул руку, призывая чрезмерно возбужденный зал слегка утихнуть. - Закусывай, давай, получше, ты явно перебрал сегодня, - после снисходительно настигло его в спину. - И хватит твоих выходок дикарских, чтобы я тебя не видел и не слышал больше этой ночью! Займи положенное тебе место! - Ты меня опять с Тевильдо перепутал…, - буркнул майа на ходу, уже цепко вглядываясь в это время в лица за столом, и походя жестко впечатывая парочку из них в тарелки, хватанувши за затылок и безжалостно ломая этим нос. – Молча жрите и не пяльтесь…. Ясно!!! - Живо! Я кому сказал, унялся! - Я всегда тебя жду… Всегда, - отпустив этот резкий окрик, еле слышно прошептали его губы. – Не делай вид, что ты не знаешь… - Фу ты! – вытер лапой пот Ишбаг. – Я, очевидно, очень склонен к извращениям, - грустно заявил соседу он. - Я бы, пожалуй, тоже еще палец отрубил, - в ответ заметил ему тот.