Not Like It

Потом до слуха мальчика донеслось чье-то ровное размеренное дыхание. И хотя звук этот был едва слышен, в нем крылась угроза. — Бальтазар, это ты? — с замирающим сердцем прошептал Томлинсон. — Ты оскорбляешь меня. Услышав низкий, хриплый мужской голос, Луи вздрогнул, обернулся и увидел огромную фигуру Стайлса. Омега снова схватился за засов и открыл рот, чтобы позвать на помощь. В следующее мгновение широкая ладонь рыцаря запечатала мальчику уста, а другая его рука легла на хрупкую талию. — К чему так спешить? — дыхание Гарри было неимоверно горячим.— Мы с тобой должны кое-что обсудить, и разговор нам предстоит длинный. Прежде Луи не испытывал страха, но теперь, чувствуя у себя на шее жаркое дыхание рыцаря и железную хватку лежавшей у него на талии могучей руки, омега вдруг осознал, какого это. Память услужливо воскресила в сознании мальчика те роковые минуты, когда рыцарь, прижав его своим телом к земле, готовился поцеловать его. Пронизывающий взгляд графа обладал над Луи странной, необъяснимой властью, лишал его воли к сопротивлению и превращал в слабое, безвольное существо. Гарри же, подмечая в Луи проявления страха, испытывал истинное наслаждение. Так забавляется мучениями жертвы дикий зверь. Усилием воли омега стряхнул с себя оцепенение и открыл рот, намереваясь твердо потребовать, чтобы рыцарь покинул спальню. Увы, заготовленная Луи грозная речь пропала даром. Широкая ладонь рыцаря надежно запечатала ему рот, из которого вырвались лишь слабые звуки, похожие на мышиный писк. — А вот и традиционное приветствие, — ухмыльнулся Гарри. Томлинсон хотел сказать, что лучшим приветствием для Гарри был бы удар кинжала, но ладонь Черного Дракона не позволила ему выразить свое мнение по поводу отвратительного характера, грубости и дурных манер рыцаря. Стайлс прижал мальчишку к себе спиной, и он чувствовал прикосновение его могучей груди. В следующее мгновение мускулистые бедра рыцаря коснулись мягких ягодиц, а еще через секунду омега ощутил его твердый возбужденый орган. «Что же его так возбудило?» — недоумевал Луи, всю жизнь сомневавшийся в своей привлекательности. Косвенным подтверждением тому были поцелуи Брайана, нежные, но скорее дружеские, нежели исполненные страсти. Сам Луи легко мог отстраниться от губ жениха и, как ни в чем не бывало, вернуться к оторванному делу. Пока мальчик размышлял обо всех этих увлекательных вещах, Гарри истолковал молчание омеги по-своему и, приблизив губы к его уху, спросил: — Неужели твое молчание означает, что ты сдался, тигренок? Как это мило с твоей стороны. Мне не хотелось бы, чтобы ты своими воплями перебудил весь замок. Надеюсь, если я уберу руку, ты не будешь кричать? Горячее дыхание Гарри не только жгло, как огнем, кожу Луи, но разбудило его чувственность. Омега задрожал. Тем не менее приходилось отвечать на вопрос Гарри, и мальчик с самым равнодушным видом кивнул. Когда Стайлс убрал ладонь с его лица, Томлинсон повернул голову и, прошипел: — Как ты оказался здесь, Стайлс? — Мы знакомы вот уже несколько часов, а потому лучше обращаться друг к другу по имени. Зови меня Гарри. — У меня нет желания произносить твое имя! Кстати, куда подевался Бальтазар? Если ты сотворил с ним что-либо, я вспорю кинжалом тебе живот и выпущу кишки! Рыцарь снова зажал его рот ладонью. — Твои угрозы еще больше возбуждают меня, тигренок. Что же касается Балтазара, то зверь цел и невредим. Я выманил его из комнаты, швырнув ему кусок мяса. Но хватит об этом. Скажи лучше, приятно ли тебе быть у меня в объятиях? Похоже, ты просто без ума от этого! Гарри ласково лизнул мочку уха и провел языком по ушной раковине. По спине Луи волной пробежала дрожь. Можно было, конечно, завопить во все горло, разбудить мать и Лотти, но мальчик предпочитал чувствовать у себя на коже губы Стайлса, нежели отвечать на ехидный вопрос леди Джоанны. И это после того, как мать обвинила Луи в попытке соблазнить Стайлса! Гарри коснулся губами шеи омеги, и глубоко вздохнул головокружащий запах. Горячий, влажный кончик языка заскользил по коже, а рука альфы коснулась подбородка, шеи и легла на талию. Млея от прикосновений сильных рук альфы, Луи выгнул спину, запрокинул голову и, не в силах противиться себе, потянулся к его губам. Когда их губы встретились, Томлинсон с шумом втянул в себя воздух. Между тем язык Гарри проник к мальчику в рот. Такого удивительного ощущения Луи никогда еще не испытывал. Голова омеги затуманилась, и разом исчезли все мысли, кроме одной: почему Брайан, целуя его, ни разу не делал ничего подобного? Не отрываясь от губ мальчика, рыцарь подхватил его на руки и отнес на кровать. В следующее мгновение омега ощутил на себе тяжесть его тела, а у себя между ног его напряженный член. Это было невероятное чувство, приятное и вместе с тем мучительное. Лоб его покрылся испариной, а сердце неистово забилось. От Гарри пахло цитрусом. Этот запах пьянил омегу, как старое вино. Альфа целовал Луи, а его шоколадные волосы касались пухлых щек и висков. Мальчик обхватил Стайлса руками и свел пальцы у него на спине, твердой, как гранитная плита. — Ты сведешь меня с ума, — простонал Гарри и провел широкой ладонью по обнаженным предплечьям. Его руки нырнули под тонкую шелковую сорочку и легли на маленькую грудь. Захватив указательным и большим пальцем вставший сосок, альфа начал играть с ним, то сжимая, то снова отпуская. Луи был ужасно возбужден, а из его дырочки начала вытекать смазка. А между тем, когда омега целовался с Брайаном, с ним ничего подобного не происходило. Гарри просунул бедро между коленями и раздвинул ноги мальчика. Омега попытался было сжать их, но у него ничего не получилось. — Прекрати! — взмолился Луи, пытаясь оттолкнуть его руку. — Тебе приятно, когда я дотрагиваюсь до тебя, тигренок? — Приятно и страшно. — Страшно? Но почему? Неужели тебя пугает то, что ты оказался рядом с настоящим альфой? Гарри продолжал целовать губы мальчика, одновременно потираясь о розовую дырочку. Луи начал в едином ритме с пальцем Гарри поднимать и опускать бедра, когда альфа проник одним пальцем в него. Тишину ночи нарушил громкий вой Балтазара. Внезапно опомнившись, Луи упер руки в грудь Стайлса и попытался столкнуть его с себя. Поскольку у мальчишки ничего не получилось, он схватил кудрявого за волосы и, что было силы, дернул. Гарри оторвался от сладких губ. — Что это ты творишь? — рыцарь схватил омегу за руку с такой силой, что ему оставалось лишь разжать пальцы и выпустить его, на удивление, мягкие волосы. — Слезь с меня! — воскликнул Луи и замолотил кулаками по крепким плечам. Однако, в следующую минуту альфа перехватил крохотные руки и прижал их над головой у омеги. Волчий вой послышался снова. На этот раз такой громкий и заунывный, что разбудил бы и мертвого. — А я-то думал, что избавился от этого рассадника блох, — сказал Гарри. — Надеюсь, он сейчас поднимет на ноги весь замок. Надежды Томлинсона сбылись. В коридоре громко хлопнула дверь. — Луи! Услышав голос Джоанны, мальчик вздрогнул и устремил взгляд на дверь спальни. — Твой зверюга в конце коридора. Если мне не изменяет память, я велела прогнать его из жилых покоев. Почему он все еще сидит здесь и воет? Поскольку рыцарь не сделал попытки слезть с кровати, Луи зашипел, как разъяренная кошка: — Убирайся! — Луи! Я слышу шепот. С кем это ты там разговариваешь? Сейчас же открой! — леди Джоанна подошла к комнате сына и начала колотить в дверь. — Если ты сейчас же не откроешь, я позову Гована, и он выломает двери. — Только не думай, что тебе удастся от меня улизнуть, тигренок, — прошептал альфа. — За тобой должок: ты расскажешь мне о шотландцах, а я, поверь, знаю, как заставить человека разговориться. — Стайлс скатился с мальчика и вскочил. — Я ничего не знаю о них. — Луи! Открой дверь! Кто там у тебя? — Полезай под кровать, — прошептал Томлинсон Гарри. — У меня нет привычки торчать под кроватью, — рыцарь скрестил могучие руки на широкой груди и мрачно улыбнулся. — Что ж, этого я тебе не забуду. Предупреждаю, я поставлю на тебя капкан, и если ты попытаешься вломиться ко мне снова, обязательно в него попадешь! Омега схватил с пола груду старых рубашек и штанов, когда-то принадлежавших братьям, накинул на себя покрывало, сел у стены на пол и завалил себя тряпьем. Леди Джоанна упорно колотила в дверь. Гарри подошел к двери и открыл ее. — Милорд? — изумилась леди Джоанна. — Что ты делаешь в комнате Луи? Кстати, где он? Кажется, я слышала голоса… — Понятия не имею. Я ходил на кухню налить себе стакан вина и заблудился в темноте. Решил, что это моя комната. Луи затаил дыхание: выдаст ли его Гарри? — Ты не видел моего сына? Волчище вечно трется около него, стало быть, и он где-то неподалеку. — Я не видел его. Луи облегченно вздохнул. — А теперь прошу меня извинить. Раз это не моя комната, пойду в свою. Ты не представляешь, как мне хочется спать. Доброй ночи. От пыльных старых тряпок у мальчика защекотало в носу, и он зажал нос пальцами, чтобы не чихнуть. Между тем Гарри вышел, и скоро звук его шагов стих в коридоре. Луи видел, как мать расхаживает по комнате, заглядывая во все укромные уголки. Она не поленилась даже встать на колени и посмотреть под кровать. Омега прижался спиной к стене и замер: мать находилась от него в двух шагах и синий шелк пеньюара Джоанны плескался перед самым носом Луи. Через минуту, показавшуюся мальчику вечностью, леди Джоанна поднялась с колен и перевела дух. Смахнув приставшую к сорочке паутину и чертыхнувшись, она обвела в последний раз взглядом комнату и вышла в коридор, хлопнув дверью. В следующее мгновение Луи почувствовал, как что-то холодное и влажное коснулось его бедра. Бальтазар! Волчище умудрился проскользнуть в спальню под самым носом Джоанны, нашел по запаху хозяина и вот теперь тыкался носом в ноги, требуя, чтобы его приласкали. Луи провел пальцами по густой шерсти у него на загривке. — А ведь я едва не попал в беду, дружок, в большую беду. Так что я перед тобой в долгу. Это ты вытащил меня из пасти Черного Дракона. Впрочем, предстоит еще разговор с матушкой. Не возражаешь, если остаток ночи мы проведем под кроватью? По крайней мере до утра она меня не найдет. Хотя, признаться, беспокоит меня вовсе не матушка, а совсем другое. Луи выбрался из сооруженного в углу комнаты завала и перебрался под кровать, постелив на пол старый плащ. В следующий раз Черному Рыцарю не удастся застать его врасплох. Это ясно как день. Куда труднее разобраться в своих противоречивых чувствах. Томлинсону нравились его прикосновения, от которых все еще горела кожа. Омега прикрыл глаза, вспоминая, как он дотрагивался до его тела и ласкал самое сокровенное. В следующее мгновение Луи одернул себя. О ласках Гарри вспоминать не следует - мальчик любит Брайана, а потому нельзя допустить, чтобы Стайлс вновь дотронулся до него. Прикосновения Черного Рыцаря обжигали, и, если бы не мать, последствия его визита могли бы стать необратимыми. При мысли об этом Луи вздрогнул - еще немного, и он лишился бы девственности! И как потом объяснить это Брайану? Или Лотти? Нет, этого нельзя допустить. Когда в комнате забрезжил рассвет, омега вылез из-под кровати, надел короткую суконную куртку и узкие кожаные штаны. В рукаве куртки мальчик спрятал кинжал в кожаных ножнах, привязав его к предплечью таким образом, чтобы рукоять упиралась ему в ладонь. Луи ласково погладил инкрустированную перламутром рукоять. Это оружие ему подарил на двенадцатилетие лорд Уильям, и мальчик очень любил его. Еще один кинжал поменьше Томлинсон сунул в сапог. Этот маленький кинжальчик он семь лет назад выиграл у Брайана в шахматы. Улыбнувшись приятному воспоминанию, мальчик затянул на талии пояс с мечом и почувствовал себя во всеоружии в прямом и переносном смысле. Теперь омега был готов ко всякого рода неожиданностям, даже к схватке с Гарри — в том случае, если бы он вновь начал приставать. Чтобы не столкнуться, ненароком, с леди Джоанной, Луи, прежде чем выйти из комнаты, высунул голову в коридор и осмотрелся. Пропустив вперед Балтазара, он пошел к винтовой лестнице. Из большого зала доносились грубые голоса альф — внизу завтракали оруженосцы сэра Уильяма, с которыми Луи всегда хорошо общался. Поначалу мальчик решил присоединиться к ним, но потом одумался. Внизу его мог поджидать Гарри, а он встречаться с ним не хотел. На площадке, у винтовой лестницы, омега столкнулся со старым омегой Мартом. Тот поднимался наверх, поминутно останавливаясь, чтобы передохнуть. Лицо его было все в глубоких морщинах, а кожа белоснежной. Сколько ему было лет, никто не знал, но Март говорил, что стар, как замковые стены. — Где ты был, дитя? Хозяйка послала меня на поиски, а ведь я едва ноги переставляю. Тебе что, совсем не жалко старика? — омега приложил морщинистые руки к горлу, сделав вид, что ему не хватает воздуха. Луи любил старого Марта, как родного дедушку, и знал все его уловки, к которым тот прибегал, когда пытался воспитывать мальчишку. В частности, когда омеге хотелось заставить Луи почувствовать себя виновным или пожалеть его, он непременно упоминал о своем возрасте. Луи коснулся руки Марта. — Матери не следовало тревожить тебя. — Как это не следовало? Я же за тебя отвечаю и буду отвечать, пока не упокоятся мои косточки. Я вырастил всех детей моего господина, да и его самого тоже, но тебя люблю больше всех. Боюсь, правда, что через эту любовь и пропаду. Раньше я думал, что меня близняшки доконают, но теперь точно знаю, что в могилу меня сведешь ты. Впрочем, не буду тебя ругать. Тебе и без меня от матери по первое число достается, — старик ткнул скрюченным пальцем в сторону спальни Луи. — Ну-ка, марш переодеваться. Хозяйка велела передать, чтобы ты надел самое нарядное платье, какое только у тебя есть. Как-никак у нас в гостях лорд Брайан. Луи упрямо вздернул подбородок: — С чего это мне красоваться перед Брайаном? Он прекрасно знает, что я предпочитаю одежду, что носят альфы. К тому же за столом рядом с Брайаном наверняка будет сидеть лорд Стайлс, а у меня нет желания разыгрывать из себя не знать кого в его присутствии. — Сейчас желания нет, а потом, глядишь, появится. В замок приехали люди лорда и привезли с собой повозку с подарками. Будешь паинькой, и тебе кое-что перепадет. Хотя, конечно, большая часть подарков достанется Лотти. Она как про повозку эту услышала, сама не своя от радости стала. Начистила перышки и теперь не отходит от своего великана. Должно быть, они сейчас подарки разбирают. А какие ткани привезли! Красивей я в жизни не видал — сплошь золото да серебряно. А посуды сколько — серебряные тарелки, кубки с дорогими камнями. Да этот Стайлс, должно быть, богаче самого короля! — Вот счастье нам привалило! Матушка, конечно же, не упустит случая и потребует полную опись его имущества. Кстати, он уже дал согласие взять Лотти в жены? Когда Луи задал этот вопрос, у него дрогнул голос. — Нет еще, но согласится. Куда денется? Если бы у него были на этот счет сомнения, вряд ли он стал бы подарки раздаривать. Твоя матушка полагает, что граф попросит руки нашей лапушки сегодня утром. — Партия прекрасная. Я рад за Лотти. Луи попытался вложить в свои слова искреннее чувство, но фраза, слетевшая с его уст, получилась сухой и невыразительной. Возникла неловкая пауза, и мальчик поспешил заполнить ее. — Не понимаю, зачем наряжаться мне, если предложение руки и сердца будут делать Шарлотте? — Так я уже тебе говорил… — начал было старый Март, но вдруг замолчал, устремил на Луи мудрый проницательный взгляд и, лукаво улыбнувшись, спросил: — А не ревнуешь ли ты, часом, свою сестричку к Стайлсу? Может, по-твоему, он не стоит ее? Выдержать взгляд всезнающих глаз Марта было непросто. Луи смутился: — С какой стати мне так думать? Если Лотти будет с ним счастлива, я порадуюсь с ней вместе. — Похоже, ты не больно-то жалуешь его, — старый Март нахмурился: — Скажи, тому есть причина? Признаться в том, что Гарри подозревает его в попытке покушения на свою жизнь, Луи не мог. — Он высокомерен, жесток и туп. Вот и все мои к нему претензии. — Он не более высокомерен, чем всякий богатый и знатный альфа. Что же до его ума, скажу: человек с таким проницательным взглядом не может быть тупым. Удивляюсь, как ты этого не заметил. Мне всегда казалось, что ты разбираешься в людях. — Что ж, очень рад, что его ум, внешность и манеры пришлись тебе по вкусу. — И вовсе ты этому не рад. Ты ведь не считаешь его ни умным, ни привлекательным, вернее тебе удобнее так считать. Или я не прав? — Март поднял седую бровь. — Не понимаю, Март, почему я должен считать его привлекательным? В конце концов, я выхожу за Брайана. И ты знаешь об этом. — Верно, знаю. Но любишь ли ты Брайана? Или тебе только кажется, что любишь? — Если бы не любил, не пошел бы за него. — Может, ты принимаешь за любовь обыкновенное детское увлечение? Лорд Брайан пригож и способен вскружить омежке голову. Но скажи, — тут старик приложил руку к своей плоской груди, — что говорит тебе сердце? Сердце-то не обманешь. — Сердце говорит мне, что я люблю его. — Э, нет, мальчик. Думается, ты просто любишь им помыкать, как делал, когда был поменьше, а это не одно и то же. Предположим даже, он тебя нравится, как нравилась бы всякая красивая безделушка. Но и это не означает, что ты любишь его. В сущности, ты еще не знаешь, что значит любить своего альфу душой и телом. Вот полюбишь — почувствуешь, что это за штука такая — любовь, когда свет перед глазами меркнет от желания принадлежать любимому. Есть, правда, опасность, что настоящей любви ты так и не узнаешь, если выйдешь замуж за альфу, который тебе не подходит. — Март, что за ерунда! Я люблю Брайана. И всегда любил его. — Не хотел я тебе об этом говорить, детка, но сегодня скажу: нет у меня уверенности, что Брайан — тот самый альфа, который тебе нужен. Уж слишком он мягок душой, чтобы иметь дело с таким сильным и отважным омегой, как ты. Взяв тебя в мужья, Брайан станет несчастным человеком, потеряет уважение к себе, но, самое главное, и ты потеряешь к нему уважение. Помнишь, как было в детстве? Стоило тебе заполучить какую-нибудь вещь, которую ты страстно хотел иметь, как интерес к ней у тебя сразу же пропадал. Так и с суженым твоим будет. Пройдет год, и тебе наскучат и его нежное обхождение, и стишки, которые он сочиняет.