Меню для полуночников

— Мы с тобой похожи на братьев-близнецов, — заявляет Чжухон, поправляя значок на груди, глядя в зеркало. Кихён моргает и становится рядом, перебрасывая через шею половину своего тёмного галстука. Он критически осматривает их двоих в отражении, недовольно поджимает губы, поворачивается спиной, и уже потом выносит свой окончательный и бесповоротный вердикт. — Чем? Мы с тобой абсолютно разные, начиная с причёски и заканчивая комплекцией. Это правда. На фоне Чжухона Кихён кажется себе несколько худым, субтильным и маленьким. Кихёну хотелось бы нарастить себе мышцы, как у Хосока, одолжить очаровательную улыбку Минхёка и украсть пару сантиметров роста у вредного диспетчера (ему всё равно не нужно, он целыми днями только катается себе на стуле), и тогда бы он зажил. Тогда бы он точно стал популярным, и не только Хёджун, но и все остальные в старшипе стали бы за ним бегать и слёзно умолять обратить на них внимание, даже те противные стажёрки. Тоскливо взглянув в зеркало на постер с призывно манящей Хёджун, Кихён наконец завязывает галстук и отходит на шаг так, чтобы видеть только Чжухона, но не себя. Себя сейчас он видеть категорически не хочет. Кому вообще понравится травмировать собственную душу своими внешними недостатками? — Я про форму, — отвечает Чжухон, смахивая с кителя невидимые пылинки. — Оба красивые, с иголочки. Эх… А я же раньше от тебя так тащился… Как и чуть ли не каждая девчонка с нашего курса… — Ты что, выпил? — тут же спрашивает у него Кихён, недовольно сведя брови на переносице. Ещё этого ему не хватало перед первым и самым ответственным полётом! — Нет, с чего бы мне? — возражает тот, пожимая плечами. — Это правда, по тебе сохли девчонки с нашего курса. Они даже дарили… Если первую часть предложения Чжухон декламирует с выражением степенного председателя клуба любителей современной поэзии, но на последних двух словах явно спотыкается и сильно прикусывает нижнюю губу, осекаясь чуть ли не на полуслове. — Они ничего никогда мне не дарили, Чжухони, — недовольно щурится Кихён, ткнув в его безупречно отглаженный костюм указательным пальцем. А потом до него доходит вся та абсурдность фразы и весь скрытый смысл, который чуть не выболтали в порыве откровений. — Или у тебя и на эту тему есть какие-то скрытые от меня данные? Чжухон моментально корчит лицо немножко умственно отсталого человека, переводит взгляд на глупый постер с Хёджун и бочком пытается придвинуться к двери крохотной квартиры Кихёна. Тот замечает мгновенную перестановку и заслоняет дверной проём собой, злобно оскалившись для придания как можно более грозного эффекта. Кажется, план срабатывает: Чжухон мгновенно отшатывается в другую сторону и уже начинает поглядывать в сторону окна. — Разобьёшься, — обещает ему Кихён, подаваясь корпусом вперёд. — Быстро сел на стул! Хоть с самого первого взгляда Чжухон кажется хулиганом и жестоким отморозком, на самом деле он намного, намного мягче внутри, чем тот же Минхёк. И дело даже не в том, что он боится всего на свете, нет. На самом деле Чжухон очень податливый и уважающий правила: машину он ведёт идеально гладко, словно только что выпустился из автошколы. В отличие от того же Минхёка, обожающего нарушать правила где только можно и нельзя, Чжухон всегда останавливается на светофоре, даже если на перекрёстке никого нет, всегда уступает дорогу на переходе, никогда никого не подрезает и вообще с ужасом в глазах воспринимает идею гонок на федеральной трассе ночью. Именно поэтому Кихён спокойно воспринимает идею пилотирования Чжухоном. Да, он не с самого первого раза выучит правила, но знать все мануалы будет на зубок, от первой до последней буквы. Именно поэтому Кихён с удовлетворением замечает, что Чжухон с лёгкостью подчиняется его приказу, мгновенно опускается на краешек стула и даже старается выглядеть меньше, чем он есть. — Ну так что мне там дарили в универе, Чжухон? — надвигается на него Кихён, нависая так грозно, как только может, но, кажется, в этом нет особой необходимости: тот и так напуган до предела, до заикания, до целой фабрики кирпичей. — Хён, ты только не злись, — начинает Чжухон, виновато закусывая нижнюю губу, а потом переводит взгляд куда-то в нижний левый угол. — Короче, ты много кому нравился в универе, но все боялись к тебе даже подойти из-за твоего взрывного характера. И передавали записки через меня. Ну и шоколад на Валентинов день… — И что тебе мешало хотя бы упомянуть, что у меня были поклонницы? — всё ещё твёрдо спрашивает Кихён, хотя чувствует, как горло его обмякает, неспособное чётко и внятно отдавать приказы. Нет, быть такого не может, что он кому-то нравился в университете. На него же никто никогда даже не посылал томных взглядов. Да и не только томных, вообще никаких, если только не брать во внимание ту девчонку, с которой он целовался, да и то, она была настолько пьяна, что влюблённо смотрела даже на барные стулья, так что это совершенно точно не считается. — Ну… Говорю, я тогда очень сильно по тебе горел. Это вообще странно, — говорит Чжухон, понизив голос, — нет, это дико странно, когда ты осознаёшь, что у тебя эти тупые бабочки и крокодильчики прыгают в животе, когда с тобой заговаривает твой друг. Мы же бро, понимаешь, Кихён? Влюбляться в бро — совсем не тру, так что я и не хотел тебя этим пугать, ты всё равно не замечал ничего вокруг. Кихён раздраженно закатывает глаза и складывает руки на груди, пытаясь показать, что его тоже возмущает вся абсурдность ситуации. Но чёрт возьми. Чжухон тоже был в него влюблён. Как сейчас Минхёк. И он опять всё прошляпил. — И что ты сделал? — Ну, я так по тебе горел, что даже бросил вместе с тобой университет и пошёл в лётную школу, — продолжает свои откровения Чжухон, всё так же не решаясь поднять голову на нависшего над ним Кихёна. — Но ты либо не умеешь флиртовать, либо флиртуешь как кувалда, поэтому ни разу ничего не заметил… А потом как-то, знаешь, ушло всё. Так что извини, Кихён, ты мне больше не нравишься. Опять реплика не в бровь, а в глаз. Что тётушка в самолёте, что Чжухон уверены в том, что флиртует Кихён крайне топорно. Разница только в том, что один его знает достаточно хорошо, а другая судила по первому впечатлению. Так что из всей этой информации можно сделать несколько интересных выводов… В этот момент Чжухон поднимает на него свои виноватые глаза, и Кихён не может не позволить себе громко и заразительно расхохотаться, запрокинув голову назад. Смеётся он долго и чуть ли не до икоты. — Хони… — всхлипывает он, потрепав его по короткостриженной макушке. — Хони, ты всё сделал правильно. Я так понимаю, что для того, чтобы я понял, что тебе нравился, тебе хорошо было бы сделать транспарант со словами «Кихён, ты мне нравишься». Но я рад, что всё у тебя прошло, иначе нам и правда было бы очень неловко. — И ты на меня не злишься за то, что прятал твой шоколад? — с надеждой спрашивает Чжухон, напоминая сейчас скорее милого провинившегося щеночка, чем него самого в крутой форме. — Что с тебя дурака взять, — благодушно прощает его Кихён, покровительственно похлопав по плечу. — Только на следующий праздник подаришь мне весь шоколад, который мне дарили девчонки. Хочу, знаешь ли, восполнить потерю… — У тебя зубы повыпадают, — мрачно обещает ему Чжухон, решительно вставая со стула. — И задница слипнется. И вообще, мы разве там не собирались выходить? Мне ещё со всем экипажем знакомиться! — А ты тему не переводи, — улыбается ему Кихён, заботливо поправляя галстук, но всё же идёт к входной двери. — Раз задолжал мне конфеты, так будь любезен, возмести до единой. Чжухон бурчит что-то нечленораздельное. Что именно, Кихён даже не пытается выяснить: он всегда ругается себе под нос, когда ему что-то не нравится. И нет, Кихён не настолько тугодум, чтобы не разглядеть каких-то особенностей поведения своего близкого друга, однако его симпатии он почему-то прошляпил. В голову Кихёна закрадывается коварная мысль: а что, если он киборг? Что, если злые учёные не поместили в его микросхемы программу распознавания любви? В нос ему попадает какая-то противная пылинка, и, громко вдохнув в лёгкие побольше воздуха, он смачно чихает себе в ладошку. — Будь здоров, — тут же откликается Чжухон, а Кихён, кивая, с грустью осознает, что он таки точно не киборг. Потому что настоящие роботы не чихают и вообще не подвержены никаким болезням, кроме корродирования винтиков внутри их железного тела. Они выходят на улицу, и только тогда Кихён решается нарушить тишину. — Слушай, Чжухон. Это твой первый полёт. Постарайся произвести на командира приятное впечатление. Даже если тебе будет страшно, не подавай вида, окей? — Хён, ты пьяный? — моргает в ответ Чжухон, разрушая всю хрупкую значимость этого момента. Великого момента передачи опыта от старшего к младшему. — Ах, забей, — машет он рукой, полезая в машину Чжухона. Раз он такой, то не будет Кихён ничего ему рассказывать. Всем пилотам нужно пройти обряд инициации, чем Чжухон не хуже всех?

•

Как ни странно, но мысль, что Минхёк ему, возможно, нравится, прокрадывается в голову вместе с его солнечным образом на работе, вместе с недовольным лицом тётушки, вместе с шоколадом от Чжухона, и достаточно легко укрепляется на самом видном месте перед внутренним взором Кихёна. Как это ни странно признавать, у этой мысли очень приятный, чуть сладковатый аромат парфюма Минхёка и лёгкий привкус крепкого кофе. У этой мысли медовое послевкусие, и она оставляет после себя только невесомые прохладноватые прикосновения по разгорячённой от июльской жары коже. Как бы Кихёну ни было странно в этом признаваться, в первую очередь самому себе, идея чувств по отношению к Минхёку ему нравится. В ней нет неприятного смущения от самого себя, от какой-то собственной неполноценности, как это было в случае с Хёджун. Он знает, что положительно ему нравится, и это знание как-то даже придаёт ему новых сил в самые последние деньки перед аттестацией на повышение из стажёра в полноценного пилота. «Доброе утро с противоположной части света» Кихён смотрит на сообщение, смотрит на прикреплённую фотографию сонного Минхёка, сжимающего аппетитно выглядящий уличный кебаб на залитой солнышком утренней лавочке, и не может сдержать улыбку во всё лицо. Он очень милый и уютный, особенно с этим маленьким пятнышком от соуса на кончике носа. Ещё ему потрясающе к лицу серый цвет футболки и белая бейсболка. Хотя, Минхёку всё будет к лицу, даже мешок из-под картошки, ведь дело же не во внешности. Кихён может поклясться, что видит этот яркий свет, который излучает Минхёк собой, каждым своим движением. Он словно соткан из рассветных лучиков солнца, из прохладного морского бриза и ещё не прогретого, но уже достаточно тёплого белого песка. «Добрый вечер из дома. Я как раз только вернулся домой» Пару секунд Кихён размышляет, стоит ли ему отправить фотографию, где он только вышел из душа, обмотанный одним белым полотенцем, но потом смущённо вздыхает, закатывает глаза и идёт искать свежую домашнюю футболку. Да, ему нравится это новое, совсем лёгкое ощущение на душе, но пока что он недостаточно раскрепощён, чтобы позволить себе такие смелые глупости. Вместо этого он надевает трусы, шорты, набрасывает чёрную футболку с логотипом одной популярной группы - Пинк Флойд, которую приобрёл ещё в свои студенческие годы, слегка лохматит мокрые волосы, чтобы выглядели как можно привлекательнее, и делает фотографию на фоне голой стены. «Вот, даже волосы не высохли» Минхёк какое-то время не отвечает. Кихёну тут же становится скучно ожидать его ответа в любую секунду, так что он машинально кликает пальцем по иконке фотографий в совместном доступе и задумчиво рассматривает каждую из них. Минхёк с Мингю, Минхёк с малышкой Ёнджон, Минхёк сам, но всё ещё в форме, Минхёк в форме, но с расслабленным галстуком и едва прикрытыми глазами. Что бы там кто ни говорил о манере флирта Кихёна, у Минхёка это получается даже хуже. Он слишком очевиден. Слишком откровенно улыбается в камеру. Слишком явно подаёт свои сигналы. «До модели мужских журналов тебе ещё далеко, однако мне нравится :)» Кихёна до чёртиков раздражает этот смайлик. Минхёк ещё в своём дурацком положении смеет над ним насмехаться! Он смеет ставить под сомнение нерушимый образ мужественного и важного второго пилота! — Бесишь, — говорит он на этот смайлик экрану телефона. И тут же пишет это в сообщении. Ведь и правда бесит. Бесит даже намного больше, чем нравится. Бесит до зубного скрежета и противного желания начистить эту прекрасную, солнечную рожу, которую словно поцеловала феечка света или чего там, что он позволил себе родиться таким привлекательным. Его всё раздражает в Минхёке!

•

Когда в самый важный день во всей лётной карьере Кихёна все работники общественного транспорта уходят на забастовку, он готов лично сожрать каждого недовольного водителя, чтобы не мучился, бедняга, с маленькой заработной платой и длинным рабочим днём. Спустя двадцать минут он готов закусить всеми городскими службами такси, которые, конечно же, оказываются переполненными донельзя из-за отказа общественников выходить на свою законную работу. Минхёк сейчас где-то в Европе собирается на рейс, прилетит только поздно вечером, так что даже здесь мимо, а у Чжухона, кажется, и без него полно новых дел и знакомств. Поэтому у Кихёна остаётся один, самый последний вариант перед отчаянными мерами. Гудок, ещё один, ещё… Гудок, пауза… Гуд… — Кихён, ты что, попал в пробку из-за этой забастовки? — взволнованно спрашивает у него Хосок на той стороне телефона. — Хуже, — хмыкает тот. — Вообще не могу выехать из дома. Ни одно такси не берёт. — А у тебя что, нет своей машины? Кихён предпочитает на этот вопрос не отвечать и лишь недовольно поджимает губы. — Ладно, нет времени на шутки. Скинь мне свой адрес, я попытаюсь к тебе прорваться через окружную, там, вроде, немного полегче движение. — Вы — ангел, — выдыхает Кихён, быстро выходя из дома и проворачивая ключ в замке на несколько оборотов. — Буду ждать вас у входа в жилой комплекс. — Ты ещё пожалеешь о своих словах, — обещает ему Хосок. Кихён бы ему поверил и насторожился, потому что такие угрозы сулят ему несколько новых дурацких шуточек от собственного капитана, но сейчас его голова занята совершенно другим, так что реплику он пропускает мимо ушей, нервно отправляя на номер сообщение со своим адресом. Конечно же, он не удивлён, что в этот день всё идёт против него. Пробки? Стихийные бедствия? Забастовки? Если окажется так, что он случайно улетит в Ханеду, а обратно его уже не пустят из-за государственного переворота в родной стране, он даже не будет сопротивляться. Просто громко расхохочется и там же, в Токио, ляжет на пол страдать. «Уже через пару минут будем вылетать, так что я выключаю телефон» — резко приходит ему сообщение от Минхёка. «Удачи сегодня! Я знаю, что ты без проблем сдашь этот экзамен и станешь полноценным пилотом!» «Ты вообще большой молодец» «Я тебя наберу, как только мы сядем!» И, как всегда, в довершение Минхёк присылает фотографию себя самого. Он уже где-то в самолёте, пристёгнут и держит за него кулак, уверенно заглядывая в камеру. Невольно Кихён улыбается: он слишком милый. И то, насколько искренне за него переживает Минхёк, бесспорно подкупает, располагает к себе, вызывает ещё больше положительных и приятных чувств. Он сам не знает зачем, но меняет старую фотографию рабочего стола, где Минхёк улыбался ему вместе с Хёджун, на самого Минхёка, с этим треклятым кулаком и искренней заботой в глазах. Едва Кихён успевает добить короткое «спс», как к его двору подъезжает большая белая машина. Ему сигналят пару раз, и Кихён резко спохватывается, пытается стереть с лица эту жуткую дебильную улыбку, нажимает на «отправить» и бежит к пассажирской двери в надежде, что Хосок ничего не заметил. С него станется стебать Кихёна за эти дурацкие чувства до конца его дней и даже больше. — Сегодня на дорогах настоящий ад, — сокрушается Хосок вместо приветствия. — Всё же полностью парализовать движение общественного транспорта для многомилионного города — это настоящая катастрофа. Надеюсь, с ними как-нибудь договорятся, ибо это словами не описать. Кихён пристёгивается, не выпуская телефон из рук, и оглядывается по сторонам, как только Хосок ловко выруливает со двора на более оживлённую улицу. — А что там в аэропорту? — осторожно спрашивает Кихён, в мыслях победно сжимая кулаки, когда им удаётся проскочить на светофоре под уже почти мигающий жёлтый свет. Не до строгого соблюдения правил, когда такая катастрофа. Он сам же с телефона заходит в приложение их аэропорта и не без облегчения отмечает, что большинство самолётов задерживается на некоторое время. — Говорю же, такой ад везде, мне говорили, что к аэропорту вообще сложно подъехать, так что рейсы откладывают или вообще отменяют… Да, тебе не повезло со временем аттестации, конечно… — Ничего, — отвечает ему Кихён как можно более спокойным тоном. — Ничего. Это же не может повлиять на мою компетентность как пилота. Тем более, что все это понимают. И до взлёта ещё остаётся целых два с половиной часа, время есть. Он и сам понимает, что говорит это исключительно для самоуспокоения. Конечно же, никто не будет спрашивать, почему он опоздал на собственный экзаменационный рейс. Никому не нужны оправдания. Всем нужен отличный, идеальный робот, у которого нет чувств, у которого никогда ничего не болит, который способен за доли секунды сгенерировать лучшее решение во внештатной ситуации. Конечно же, никто не будет допускать к полёту больного пилота, независимо от вида заболевания. К счастью, он уже прошёл целый цикл медицинских работников, включая психолога и прочих. Результаты обследования должны прийти сегодня. Если, конечно, дойдут вовремя, учитывая эти жуткие пробки. — Не трясись ты так, — говорит ему Хосок, едва прикоснувшись к его руке. Странным образом, Кихёну от этого становится немного легче. Он благодарно кивает, не сводя глаз от практически мёртвой пробки, в которую они попадают на окружной. — Без тебя самолёт не улетит. — Очень смешно, — мрачно отзывается Кихён, нервно снимая блокировку экрана. Смешная рожица Минхёка успокаивает, расслабляет, заряжает силами, словно разрядившуюся батарейку. Хосок издаёт короткий смешок, явно заглянув в телефон Кихёна перед тем, как сдвинуться на трассе на целый метр. — Кстати, как раз об этом хотел поговорить, — начинает он. Кихён уже заранее подозревает, что этот разговор ничего доброго не предвещает. Но возразить не смеет: они сидят посреди огромной трассы на двенадцать полос в жуткой пробке, зажатые абсолютно со всех сторон. Отступать некуда, спасения нет. — Я очень счастлив, что ты сдержал обещание по поводу Хёджун. Думал, что ты просто решил отложить её завоевание на неопределённый срок, пока не получишь лицензию. А ты решил вот так поступить… — Как? — сдавленно спрашивает у него Кихён. Насколько он помнит, с утра он ещё не принимал никаких шагов по изменению своего семейного статуса. И не собирается. — Ну, — Хосок кивает носом на телефон в руках. — Вы клёво смотритесь вместе, на самом-то деле. Ах, это. — Это не то, о чём вы подумали, любезный капитан, — ворчит Кихён, взглядом пытаясь сдвинуть ряд машин перед ними хоть на миллиметр ближе к очередному светофору. Хосок перехватывает его взгляд, приподнимая одну бровь. — Он мне с утра пожелал удачи, я хотел сохранить, но случайно нажал не на ту кнопку, вот и всё. Сейчас поменяю. Он спешно снимает блокировку, корча рожицу улыбающемуся с экрана Минхёку, и быстро находит в галерее какой-то нейтральный снимок заката, который собственноручно сделал в Сингапуре. И всё было бы в этом плане идеально, если бы Хосок не задавал лишних вопросов. Если бы просто принял эту информацию как должное… — Но у меня всё равно остаётся вопрос, зачем тебе тогда сохранять его фотографию… — Да, Господи, распечатать и кидать в неё дротики, — фыркает Кихён, но сам понимает, насколько нелепо звучит его оправдание. — Он же мерзкий, этот ваш Минхёк. Хосок пожимает плечами и нажимает на педаль, продвигаясь на целых два метра ближе к заветной цели. — Настолько мерзкий, что ты в целом положительно принял новость о том, что ты ему нравишься… — Любому дураку понравится быть любимым хоть кем-то! — возражает Кихён, вскинув руки перед собой. — И всё ещё переписываешься с ним двадцать четыре на семь. — Ну, так, а если больше не с кем? — парирует и этот аргумент Кихён. — И сохраняешь его фотографии… — Дротики кидать! Хосок внезапно давится воздухом и судорожно закашливается. Лицо его резко багровеет, но Кихён даже среагировать не успевает: вся катастрофа быстро заканчивается обычным, немного обидным смехом. — Ну, если теперь это так называется… Надеюсь, ты в меня хотя бы не кидаешь? Тут всё двусмысленное великолепие этой фразы доходит и до Кихёна. Он борется с двумя желаниями: придушить Хосока за такие низкие намёки и расхохотаться вместе с ним. — Капитан, вы очень мерзкий, — всё, на что хватает его остроумия. — Я не дрочу на Минхёка. Он бесит меня. Придушить хочу, да некому будет жаловаться на начальство, окей?! — Но почему бы вам просто не начать встречаться? Кихён молчит, упершись взглядом в задний бампер машины перед ними. Интересно, а поедет ли водитель до аэропорта, если его слёзно об этом попросить и доплатить денег? Всё равно толку от Хосока — чуть. Они даже не полетят вместе на сегодняшнем аттестационном рейсе. Он вскидывает руки ещё раз и с громким хлопком опускает себе на колени. Кихён хочет много чего сказать, в основном не самого приятного, но сдерживается изо всех сил. С Хосоком ему ещё предстоит много работать, если его аттестуют, конечно же. — Да потому что мне проще его убить, — тоскливо сообщает он, тяжело выдыхая весь воздух из лёгких. — И вообще, капитан, не охренели ли вы, часом, лезть в мою личную жизнь? С Хёджун же я разобрался? Разобрался! Минхёк на мои умственные способности не влияет? Не влияет! В чём тогда проблема? Хосок миролюбиво пожимает плечами, а потом в один момент перестраивается с их ряда в соседний, протискиваясь буквально в крошечную щёлку между автомобилями, и проскакивает светофор в самые последние секунды. На этом участке дороги скорость хотя бы немного выше, хотя всё равно оставляет желать лучшего. Кихён восхищённо хлопает глазами, но всё ещё ждёт ответа на свой вопрос. — Я жду, — напоминает он, отмечая про себя, что, возможно, с такой скоростью они даже успеют прибыть в аэропорт в регламентированное время. — Просто, — отвечает Хосок, обаятельно улыбаясь перед собой. Наверное, от этой улыбки его любимая тает на месте. Но Кихён не такой, на него эти дешёвые уловки никогда не действовали. — Просто я чувствую за тебя ответственность, ты мне за время стажировки как родной стал, и я искренне переживаю за тебя и твои чувства. Моя же цель — не только летать тебя научить, ты это и без меня умеешь. Кихён хочет по-детски уточнить, а что же в таком случае является целью Хосока, но в последний момент прикусывает язык. Если этот вопрос подразумевает, что он должен сам подумать, то тогда, наверное, глупо углубляться в эту тему. Вместо этого он привычно поджимает губы, упрямо глядя перед собой на дорогу. — У меня всё хорошо с чувствами, я переступил через свои симпатии к Хёджун и теперь готов стать полноценным сотрудником авиакомпании. Что сегодня, возможно, и докажу, — твёрдо говорит он, лишь раз скользнув взглядом по профилю Хосока. — А ещё, разрешите поинтересоваться, капитан, — продолжает он, немного нахмурив брови. — А у вас когда сегодня рейс? Днём же, вроде, не такой плотный график вылетов. — У меня сегодня нет рейса, — просто отвечает ему Хосок, слегка вздёрнув нос к потолку. — Я просто рад помочь своему подопечному выбраться из транспортной беды. Ну и, чтобы ты не подумал, что я весь из себя такой прекрасный рыцарь, сразу скажу, что, пока ты будешь сдавать экзамен в воздухе, мне ещё нужно заполнить один миллион бумаг на тебя на земле. Как ты вёл себя в полёте, что говорил, как обращался с диспетчерами, всё такое. Плюс характеристику ещё напишу. И тут же немного возвышенное, хотя и нервное настроение Кихёна мгновенно падает в далёкие глубины ада. Ну да, напишет правду, как он пререкается с противным диспетчером в Инчоне, как он нервничает, когда что-то идёт не по плану, как ужасно он пережил свой первый полёт, как сильно его отвлекали прелести Хёджун от непосредственной работы. На секунду Кихёну кажется, что, может, проще сейчас выйти из машины и прыгнуть с моста, разделяющего материк с островом, на котором расположен аэропорт? Всё равно хорошего про него Хосок ничего не напишет, если посмотреть правде в глаза. — Да не ссы мне на новые сидения, — подаёт тот голос, полностью пересекая мост. — И похуже пилоты проходили аттестацию. И даже работают здесь. И, представь себе — пока ни единого происшествия. — Вот я прямо такой сразу взял и успокоился, — закатывает глаза Кихён в ответ. У них есть ещё целых двадцать свободных минут на то, чтобы доехать до аэропорта и спокойно припарковаться, однако на душе легче не становится. — Всё будет хорошо. Авиакомпания не станет нанимать, а потом ещё и платить человеку, который не сможет соответствовать её стандартам. Это звучит куда более положительно и обнадёживающе. И всё равно Кихёна не покидает очень странное предчувствие, что его ждёт невероятно феерический полёт. В обе стороны.

•

Самый высокий градус тревожности достигается, когда Кихён наконец получает в штурманской карты и узнаёт, с кем он летит в паре. Обычно он знает состав всего экипажа за несколько дней до полёта на особом сайте, в его личном кабинете. Но так как это — особый случай, его полёт в аэропорт Ханеда выделен ярко-красным. И больше никаких обозначений. Всё, что Кихён знает об этом полёте — там точно не будет ни Хосока, ни Минхёка. Вообще никого из его потенциальной группы поддержки. Но когда ему сообщают, что аттестоваться придётся с капитаном Сон Хёну, Кихён натурально чувствует, как его крыша весело сдвигается вправо и радостно бежит вприпрыжку навстречу приключениям. Нет, это — самый худший вариант из тех, что могла предложить система, судьба и Вселенная в целом. Кихёну нужно показать свою самостоятельность, свой талант и готовность к автономным полётам. Хёну же это делает ненарочно. Просто он очень добрый в душе, и ему несложно помочь новичкам. Просто таким образом он сокращает и без того невысокие шансы Кихёна получить лицензию раз так в десять. Но ладно, раз судьба решила распорядиться именно так, то, возможно, у неё были на то свои причины. Кихён забирает все бумаги и смело идёт к компании мужчин, среди которых сидит и его капитан на этот полёт. Он тут же вспоминает последние слова Хосока, мысленно приказывает себе прекратить паниковать и вместо этого цепляет на лицо самую очаровательную улыбку, на которую только способен. — Здравствуйте! — громко здоровается он, вежливо всем поклонившись. — Меня зовут Ю Кихён, и сегодня вы будете меня аттестовать! Мужчины осматривают его с головы до ног, что-то чёркают себе в блокнотах, перед тем как вежливо поклониться в ответ. Хёну пока что молча за всем наблюдает, не произнеся ни слова. — Очень приятно, — кивает стоящий по центру мужчина и жестом предлагает Кихёну присесть. — Сегодня мы будем оценивать ваши умения, начиная первичной подготовкой машины к полёту, заканчивая вашими навыками общения с диспетчерами. На этом моменте Кихён лишь на секунду прикрывает глаза, мысленно умоляя всех существующих божеств на земле, чтобы хотя бы сегодня обошлось без Хёнвона. — Я готов приступить к аттестации! — восклицает он и ловит тонкую улыбку на лице одного из проверяющих. — Очень хорошо. Тогда приступайте к своей обычной рутине и делайте вид, что нас здесь вообще не существует. Это очень легко сказать, но на практике голос Кихёна резко деревенеет, тело отказывается слушаться мозг, и всё кажется нереальным, игрушечным, смешным. — Приступаем к предполётной проверке, — кивает Хёну, и у Кихёна не остаётся никаких шансов на спасение. — Есть! — отвечает он, глубоко вздыхая. И тихо молится, чтобы во время полёта у них случайно не оторвало крыло.

•

Это похоже на очень длинную, бесконечно тянущуюся, как жвачка, историю ужасов. Эти проверяющие ходят за ними повсюду! Они преследуют его по пятам, тщательно записывают в блокнотик каждый жест Кихёна, каждую оброненную фразу, каждый его чих. Хёну предлагает провести проверку вместе, на что Кихён с силой сжимает челюсти и только из соображений, что иначе его вообще посадят, не кидается на милого и доброго Хёну с кулаками. — Я в состоянии провести проверку по протоколу. Сперва внутреннюю, затем внешнюю, — цедит он, пытаясь стрельнуть глазами в проверяющих, стоящих на шаг позади от него. Хёну намёка, кажется, не понимает, однако на привычном ему методе не настаивает, и на том спасибо. — Тогда начинайте, — кивает он, вручая Кихёну бортовой журнал. По бетонному полу он идёт на негнущихся ногах, чувствуя, как агрессивно и мучительно гибнут от напряжения его нервные клетки, однако поделать с этим он не может ничего. Команда техников как всегда великолепно справляется со своей работой, однако взлёт самолёта всё равно задерживается на час из-за городского коллапса. — Надеюсь, власти поймут важность транспортных систем города, — нервно шутит Кихён в сторону одного из проверяющих и практически видит в отражении его глаз запись в блокноте: «Чувство юмора — ты пытался». — Да-да, — рассеянно отвечает тот, пристёгиваясь за спиной Кихёна. Ещё один неприятный звоночек, но он снова ничего не может поделать. Если третий обязан присутствовать в полёте, так тому и быть. — Инчон, эмикс три двадцать один, — вызывает он радиовышку, тихонько радуясь, что голос диспетчера будет слышен только у них в наушниках. И, как назло, конечно же, ему отвечает горячо любимый диспетчер. — Эмикс три двадцать один, — отвечает он. — Добрый день. Кихён жмурится, ожидая колкого ответа. Ждёт, ждёт. Но его нет. Вместо этого трижды проклятый диспетчер отзывается вполне адекватно и нейтральным тоном сообщает примерное время допуска на полосу. Либо это потому, что где-то на Солнце взорвалась огромная водородная бомба и снесла кукушку Хёнвону, либо… Либо его коварный план держать Кихёна в тонусе почти всё время полёта вполне себе успешен, раз тот в каждой его фразе ждёт какого-то подвоха. Ему хватает времени грамотно запрограммировать полёт, а также проверить работоспособность абсолютно всех систем машины по учебнику. Он надеется, что проверяющий это тоже оценит и запишет где-то в своём блокнотике, что Кихён всё же не безнадёжен. — Эмикс три двадцать один, — через какое-то время слышит он снова голос диспетчера. — Даю разрешение занять полосу тридцать три левая. — Есть, занять полосу тридцать три левая, — бодро отвечает Кихён, глядя как Хёну умело приводит самолёт в движение по рулевым дорожкам к нужной отправной точке. Такого огромного стресса, какой свалился на него сейчас, он не испытывал, наверное, даже в свой самый первый ужасный полёт. С высоты нового опыта первый полёт в рамках коммерческой авиакомпании ему теперь кажется таким далёким, таким глупым. Он был маленьким и несмышлённым юнцом (несмотря на то, что прошло всего два месяца с хвостиком). Тогда он ещё не знал, как это работает по-настоящему. Тогда он даже не мог осознать всего того груза ответственности, который на него сваливается каждый обычный рейс. Теперь он вырос в своих знаниях, в приобретённом опыте, но легче почему-то всё равно не становится. Сказка стала былью, а в хрустальных башмачках, оказывается, можно отлично мести пол и управлять самолётом. — Эмикс три двадцать один, — говорит Хёнвон. — Разрешаю отрыв от земли. Эшелон триста шестьдесят. — Понял, отрыв от земли. Эшелон триста шестьдесят, — эхом повторяет за ним Кихён. Дальше всё должно пройти по стандартной схеме. Хёну набирает скорость, они оба неотрывно следят за показателями, и, как только они достигают той самой, критической скорости, Кихён плавно тянет на себя рычаг, и их самолёт потихоньку отрывается от земли. Два месяца прошло, а ощущения не меняются ни на йоту: всё тот же безграничный восторг и ощущение чистого голубого неба в груди. Они вполне уверенно набирают высоту на стабильной скорости. Крылья пока что не отваливаются, двигатели не отказывают, к гигантскому облегчению Кихёна, хотя злая мысль, что если бы всё же отказали, то никому бы не пришлось сдавать эту дурацкую аттестацию, в голове всё же проскакивает галопом и с хохотом убегает куда-то далеко, в солнечную страну. Хёнвон всё так же подозрительно профессионален и немногословен. Может, у него тоже сейчас какая-то проверка? Или, что ещё лучше, его поймали за хамством бедным, беззащитным пилотам и жестоко наказали? Ох, Кихён бы с удовольствием посмотрел, как нервно и сбивчиво Хёнвон оправдывался на ковре у большого начальника, которому важно соблюдение всех правил. Тем более что это даже в регламенте прописано. Нельзя диспетчерам выдавать информацию, не касающуюся работы, как бы им этого ни хотелось. — Вхожу в режим автопилота, — сообщает слева Хёну, и Кихён позволяет себе на короткую секундочку выдохнуть, глядя только в бесконечную синюю даль из лобовых иллюминаторов самолёта. Ему осталось продержаться жалких полтора часа в одну сторону и ещё два в другую. Всего лишь.