Меню для полуночников

Если бы количество стресса, который испытал Кихён во время полёта, быстрой смены направления и обратного рейса, можно было измерять в воде, то собой бы Кихён затопил небольшой уездный посёлочек неподалёку от маминого городка, не меньше. Вроде не произошло ничего страшного. Никто не упал в обморок, никаких двигателей-крыльев-хвостов не отвалилось. Хёну вёл себя подчёркнуто профессионально. Даже диспетчеры по возвращению не позволяли себе лишнего. Однако это мерзкое ощущение, что за твоей спиной постоянно, нон-стоп сидит небольшой дяденька в белой рубашке и полосатом галстуке и пишет, пишет, пишет в своём маленьком противном блокнотике, выводит себя. Кихёну даже в какой-то момент кажется, что ещё секунда этого жуткого скрипа пера ручки по бумаге, и он за себя не ручается. Перед глазами дяденька в белой рубашке летит вниз с высоты десять тысяч метров и смешно барахтает в воздухе руками и ногами. Его галстучек летит вместе с ним, как язык маленькой змейки. Как последний Кихёнов мучитель. Однако он приходит в себя спустя короткую пощёчину самому себе. Разумеется, это — не последняя аттестация в его жизни, дальше будет ещё хуже и сложнее. Нужно взять себя в руки, и Кихён пытается изо всех сил. Но этот ужасный звук, кажется, будет преследовать его до конца жизни. Они с Хёну приземляются строго по протоколу, грамотно снижая скорость, хоть в учебники вписывай. Выруливают на выделенную площадку, благодарят пассажиров за отличный полёт (и ещё отдельно Кихён благодарит боженьку за то, что никого не поубивал в процессе), а затем торжественно объявляют последнюю стадию, так сказать, финишную прямую рабочего дня: послеполётную проверку. Пот из Кихёна льётся градом. Он ожидает комментариев от дяденьки, хотя бы какого-то намёка, улыбки или порицания, но тот упрямо молчит. Лишь вежливо прощается со всем экипажем и уходит себе восвояси, не успел закончиться стандартный разбор полётов. — Ты отлично справился, — хлопает его по плечу Хёну. — Уверен, что завтра выпишут приказ о твоём повышении. Кихён кисло хмыкает в ответ и рассеянно кивает. — Ага, конечно. С моим заикающимся английским, трясущимися руками и опечатками в бортовом компьютере. — Увидимся на следующем рейсе, — игнорирует его нытьё Хёну и уходит вперёд, помахав Кихёну на прощание правой рукой, как какая-то английская королева. — Пока-пока, — закатывает глаза Кихён и наконец оглядывается по сторонам, глазами отыскивая табло с информацией. Рейс эмикс шесть девятнадцать из Мюнхена должен прибыть через десять минут. То есть, пока у Кихёна перед глазами прошла вся жизнь, начиная с рождения и заканчивая этим нелепым «е-есть п-полоса пятнадцать правая! Ой! Пятнадцать левая! Поправка, пятнадцать левая!», Минхёк даже не прилетел обратно на родную землю. Это несправедливо. Но Кихён всё же решает подождать его в здании аэропорта. В конце концов, кто-то же должен любезно подбросить его домой, не Хосока же ему снова выдёргивать из дому? Поэтому он спокойно включает телефон и садится на одно из многочисленных кресел аэропорта. Он пишет сообщение маме, чтобы та не волновалась, Чжухону, хотя он, наверное, даже и не думает за него беспокоиться. Немного погодя (в этот же момент строка напротив рейса из Мюнхена меняется с «посадка ожидается в 22:14» на «прибыл в 22:17») Кихён решается вкратце описать аттестацию Хосоку. Он же за него тоже волнуется, раз говорил днём, что относится как к родному. «Идиот» — Коротко, но справедливо, — соглашается с ним Кихён и отсылает в ответ зажмурившийся смайлик. Хосок больше ничего не отвечает, так что в телефоне делать становится решительно нечего. Кихён откидывает голову назад, в очередной раз пытаясь проанализировать свой экзаменационный полёт. Всё плохо, всё очень плохо, его точно уволят, и придётся Кихёну всю жизнь работать авиаинструктором на жалкой цессне. — Эй, ты, — прерывает его тяжёлые мысли уставший, но всё ещё весёлый голос Минхёка. — Это я должен был подкараулить тебя с рейса, а не ты меня, — отвечает ему Кихён, широко улыбаясь. Да, возможно, сейчас он рад видеть его больше всех остальных. Возможно, потому что он единственный способен понять всю драму, которая произошла за эти часы. — Я вообще не собирался проходить через этот терминал, — улыбается Минхёк, плюхаясь рядом на кресло. — Не знаю, как бы ты меня там караулил… Он же сейчас флиртует. По-своему, по-минхёковски. Мило и смешно. Но почему-то на душе у Кихёна в очередной раз восходит маленькое солнышко, которое восстанавливает собой всё после мощного стресса. Минхёк излечивает, и с этим тоже не поспоришь. — Я бы просто набрал твой номер телефона, — раздражённо отвечает Кихён, однако его улыбка всё так же отчаянно отказывается сползать с лица. — Там же проблемы с транспортом, наверное, до сих пор не разрулили, а мне нужен добрый друг, который с удовольствием довезёт меня до дома. — Только если ты меня попросишь об этом очень мило, — прыскает Минхёк. Кихён шутливо на него замахивается и небольно лупит по плечу. — Нет! Ни за что в жизни! — Но ты же хочешь добраться домой! А я устал, между прочим, — кивает несколько раз тот с огромной, широченной улыбкой на лице. — Мне тоже нужно зарядиться энергией! — Да я лучше пешком пойду по трассе! — заявляет Кихён, вскакивая со своего кресла и подхватывая под руки маленький чемоданчик. — Я не умею быть миленьким! И вообще! У меня травма сегодня была! А ты! — А я — подлец и хочу тебя от этой драмы отвлечь, — кивает Минхёк, семеня за ним следом. — Один разочек. Одно маленькое киёми до пяти! К удовлетворению Кихёна, они направляются к стоянке, так что у него ещё есть немного времени, чтобы отговорить Минхёка от этой дурацкой затеи. — Нет! Я слишком мужественный! И вообще, какая муха тебя сегодня укусила? — В машине покажи! В темноте! — не сдаётся Минхёк. С его напором Кихёну кажется, что и горы однажды сойдут со своих мест и перебегут куда подальше, в страхе быть свёрнутыми. — Ладно. Один раз до трёх и в темноте. Но ты не будешь это записывать ни на камеру, ни на диктофон, ни ещё на какие-то внешние носители. Понял? — Только сюда, — стучит Минхёк себя пальцем по виску. — И всё! Они как раз пересекают огромную стоянку, где их ждёт маленькая красная машинка Минхёка. Кихён взбирается на пассажирское сидение, словно на виселицу, и тяжело вздыхает, пытаясь собраться с мыслями. — Ну, давай, — проговаривает Минхёк вполголоса, как только за ним захлопывается дверь. Кихён воровато оглядывается по сторонам: вроде в радиусе пятидесяти метров нет ни одной знакомой машины. Есть только слегка размытый силуэт Минхёка, только яркие блики от фонарей в его глазах. — Один плюс один… Кихён подавляет приступ острой ненависти к себе и всем этим милым штучкам, резко выдыхает, закрывает глаза и цепляет на себя миленькую улыбочку. — Киёми… — Два плюс два? Всё так же не открывая глаз, чтобы случайно не увидеть этот жалкий позор в глазах Минхёка, он повторяет движение дурацкой считалочки. — Киёми… — Три плюс три? — Так, всё, хватит с меня! — сдаётся Кихён, сжимая пальцы от отвращения скорее к самому себе. — Но так же нечестно! Ты пообещал три! Минхёк смотрит на него своим фирменным лицом обиженной пятилетки, и что-то в груди Кихёна снова лопается. Словно там был прочный канат, ниточки которого рвались одна за другой, одна за другой с каждой улыбкой Минхёка, с каждым его глупым сообщением, с каждой его фотографией в тему или нет. Словно от прочного каната остаётся только миллиметр ненадёжной ниточки. Словно его сейчас разрывает изнутри с тихим треском, с оглушительным взрывом. И отголоски этого взрыва скандируют, требуют узнать правду, с которой он носился так долго. — Минхёк… — зовёт он его неожиданно тихим голосом. Прежде наигранно обиженное выражение лица тут же неуловимо меняется, становясь серьёзным, и от этого сердце Кихёна начинает биться немного быстрее, немного отчётливей. — Минхёк, ответь мне честно… — Спрашивай, — кивает тот, глядя на Кихёна всё так же серьёзно, всё так же обеспокоенно. В этот момент Кихёну начинает казаться, что он впервые видит Минхёка настоящего. Не ту маску весёлого шалопая, не ту маску заместителя солнышка в салоне самолёта. Но его реального. Того, кого он скрывает под ста пятидесятью печатями. — Это правда, что ты хочешь засунуть свой язык мне в глотку? Внезапно Минхёк судорожно закашливается, переводя взгляд с Кихёна подальше, куда-то перед собой, и прикрывает лицо правой ладонью, то ли от кашля, то ли от смущения. — Н-н-н… Не так грубо, конечно, — начинает отшучиваться тот, пытаясь снова быстро напялить одну из своих масок — маску счастливого идиота, так что Кихёну приходится действовать быстро, решительно. — Прямо ответь: да или нет. — Ну… — Да или нет? Ещё немного, и Кихён сорвётся на крик, чего он совершенно не хочет в данный момент. Ещё немного, и он сам это сделает, хочет того Минхёк или нет. — Ну… Да? — неуверенно поднимает на него глаза Минхёк, снова глядя с тем надрывом в глазах, с тем же отблеском, который всё ломает внутри Кихёна, крушит и сметает на своём пути. — Тогда вперёд. — Что? Минхёк моргает несколько раз, и Кихён вдруг отчётливо понимает, что воздух в машине потрясающе раскалён, несмотря на работающий в салоне кондиционер. Он отчётливо понимает, что, возможно, у него сейчас горят щёки. Возможно, у них обоих сейчас горят щёки так, что на них можно пожарить яичницу. — П-поцелуй меня, балда! Он снова начинает злиться. Вот почему обычно такой смышлёный и хитренький интриган Минхёк, который наверняка умеет управлять людьми покруче, чем Кихён это себе даже представляет, сейчас совершенно не понимает, что от него хотят? Неужели его посыл не был достаточно понятен? Неужели… Фразу он додумать не успевает, потому что, как только к нему мягко прикасаются чуть влажными, мягкими губами, Кихён забывает вообще обо всём. Минхёк излечивает, и с этим не поспоришь. Но своими поцелуями, кажется, он способен исцелять, воскрешать из пепла, творить все возможные на свете чудеса. В голове Кихёна вообще не остаётся ни одной мысли, кроме одной, и той дурацкой: хорошо, что они сейчас не пристёгнуты, иначе пришлось бы неловко друг к другу тянуться через ремни безопасности, и только когда он чувствует пальцы Минхёка у себя на затылке, нежно сжимающие волосы, Кихён наконец просыпается и сминает его губы со всей яростью, которая ему вообще присуща по жизни. Они нелепо, но страстно целуются в маленькой, тесной машине на огромной стоянке аэропорта подсвечиваемые, кажется, только тем внутренним светом, который так и рвётся наружу, и Кихёну это чертовски нравится. Это лучше, чем с той девчонкой в клубе, лучше, чем взлетать в солнечную погоду, лучше, чем снижаться по сложной глиссаде. Лучше, чем вся дискография его любимой группы. Лучше, чем ощущение полного отдыха на выходных. Лучше, чем сон вообще. Оба уже почти соприкасаются языками, уже норовя выполнить наконец то, чего давно оба хотели, как вдруг резко синхронно подпрыгивают, слегка прикусив друг другу губы. — Телефон, — шепчет Кихён, неловко отстраняясь от Минхёка, и шарится у себя по карманам, выуживая аппарат трясущимися руками. Хосок. — Ответь, — подсказывает ему справа Минхёк, зализывая верхнюю губу, и Кихён не смеет ослушаться. Он тяжело дышит, словно бегун-марафонец после удачного соревнования, но всё же хрипит жалкое «алло» в трубку. — Тебе сейчас лучше сесть, а не бегать туда-сюда, Кихён, — говорит Хосок, минуя приветствия. — Сел? А теперь слушай, идиот. Не знаю, зачем ты там себя накрутил со своими дурацкими переживаниями и заставил меня волноваться, как будто это я за тебя сдавал аттестацию. — Но? — нетерпеливо вздрагивает Кихён, вытирая мокрые губы тыльной стороной ладони. Во рту его проступает отчётливый металлический привкус. — Это ещё всё совсем неофициально, конечно, но проверяющие настолько были впечатлены твоим безукоризненным поведением, что лично позвонили меня поздравлять. Так что поздравляю, птенчик мой. С завтрашнего дня ты официально будешь числиться вторым пилотом авиакомпании. С возможностью проводить рейсы на более тяжёлых машинах на правах ученика. — Офигеть… — Сам в шоке, — хмыкает Хосок на том конце трубки. — А теперь будь добр, прекрати бегать из одного конца комнаты в другой или чем ты там сейчас занимаешься, и ложись лучше спать. Завтра тебе предстоит сделать очень много важных дел. Спокойной ночи. Хосок бросает трубку, а Кихён так и сидит в машине Минхёка, прижимая динамик собственного телефона к уху. Информация просто отказывается просачиваться в его голову. То есть, сейчас он вот так просто взял и с лёгкостью прошёл этот квест, а теперь может летать на дальнемагистральных рейсах? Серьёзно? Его не попрут из авиакомпании из-за собственной неполноценности? Он поворачивается к Минхёку, берёт его ладонь в свою руку и с силой бьёт себе по щеке. — Я не сплю? — Нет, мистер второй пилот Ю Кихён, — улыбается тот, притягивая их руки к себе, а потом нежно целует его ладонь. — Поздравляю! Теперь домой? Мне кажется, тебе нужно прийти в себя, а потом много чего рассказать, не так ли? Отпечаток губ Минхёка всё ещё горит на его руке. Мотор заводится, машина плавно выруливает с парковки, а Кихён всё ещё сидит с блаженной улыбкой на лице и растерянно смотрит перед собой. И за какие это великие дела в прошлом карма сделала ему настолько шикарный подарок, и, что самое главное, не один, а два?

•

Счастье должно подаваться строго дозированно. Пять минут хорошего настроения тут, часик там, полчаса здесь. Раз в день несколько хороших новостей, раз в неделю — что-то из ряда вон выходящее. Поэтому, когда на голову Кихёна сваливается сразу два ошеломительно прекрасных события, сгребая его под себя, будто снежная лавина высоко в горах, он чувствует себя до отвратительного беспомощно. Из-за них он не может внятно думать, не может трезво контролировать ситуацию и смотреть на мир. Он прошёл аттестацию! И дядечки в рубашках и галстуках дали ему новый шанс, а также возможность повышения! Эти посторонние дядечки, которым судьба Кихёна вообще до одного места! Конечно, ещё неофициально, но его уже повысили в должности! То есть теперь перед ним открывается ещё больше перспектив и местностей, а ещё он наконец на деле испытает, что такое дальнемагистральный рейс. Это крайне ошеломляющая новость, если вдуматься. Он поднимается к себе на этаж, быстро вводит код, и тут же на него обрушивается осознание второй новости, которую мозг поначалу отказался транслировать напрочь. Потому что это слишком постыдно, слишком лично, слишком интимно. Минхёк обнимает его сзади в его собственной квартире, обвивает вокруг него руки и осторожно целует в местечко на шее у самой линии роста волос. — То есть, тебе на это понадобилось две недели? — мурлыкает он низким, чуть хрипловатым голосом, от которого на руках выступает гусиная кожа, словно от контраста обжигающего холода и невыносимой жары. Рефлекторно Кихён сжимается в одну маленькую точку и зажмурившись отскакивает от него на максимально возможное расстояние. — На что мне понадобилось две недели? — икает он, приоткрывая глаза и глядя на Минхёка с максимально возможным уровнем подозрения в глазах. — Ну, ты примерно две недели как перестал заваливать меня вопросами, кто мне нравится, — улыбается Минхёк, присаживаясь на любимый стул Кихёна и облокачивается всем телом, словно он здесь начальник. Чёрт, чёрт! Кихён знал, что где-то прокололся, но и подумать не мог, что ошибётся вот настолько глупо и по-дурацки. — То есть либо ты сам догадался, либо кто-то подсказал. Судя по вопросу в машине, таки склоняюсь ко второму варианту развития событий. Кихён, ты мне нравишься, давай мутить как серьёзные люди? — Господи, ну за что ты мне послал этого дебила? — тихо обращается он к потолку, подняв от безысходности руки на уровне плеч. Потолок ничего не отвечает, только Минхёк подозрительно хихикает в стороне. — Я могу воспринимать это как «да»? — Нет! Откуда ему вообще это в голову пришло? Как? Почему он вообще решил, что между ними могут быть какие-то отношения? Да, ему нравится Минхёк, да, он нравится Минхёку, но им же не обязательно «мутить»! Откуда он вообще таких слов нахватался? — Но почему? — не сдаётся Минхёк, немного наклоняя голову вниз так, чтобы его и без того большие глаза стали вообще оленьими. — Ты… — нервно оглядывается по сторонам Кихён, пытаясь найти ту самую правильную и приемлемую причину, почему они не могут «мутить» сию же секунду. В голове у него проносится целая армия отдельных маленьких причиночек, вроде «ты слишком шумный» или «от тебя иногда плохо пахнет», но все они кажутся такими маленькими, такими незначительными. Кихён не может вот так просто взять и принять это приглашение. Просто не может, такой он человек. Ему нужен веский повод для отказа, но в данную секунду он может думать вообще обо всём на свете, кроме важных и аргументированных доводов, почему им никогда не суждено быть вместе. Наконец он сдаётся, плюхаясь на застеленную кровать, и обречённо смотрит в потолок. — Ты плохо целуешься! Вот! Ну вот, Кихён, из всех самых дурацких и нелогичных причин ты решил выбрать самую дурацкую и нелогичную. Вот не зря у тебя такой друг, не зря же. — Но я могу научиться, — отбивает подачу Минхёк так, что Кихён чувствует её всем телом, а мозг при этом снова и снова подсовывает картинки их жаркого и совсем уж не неумелого поцелуя в машине. Это ещё кто у кого должен учиться, если так посмотреть! — Давай ты будешь меня учить! Я — способный ученик и быстро схватываю, практически на лету! Он быстро перемещается по крошечной площади Кихёна, оказываясь рядом в два прыжка своих бесконечно длинных худых ног, и прикасается к его щеке холодными пальцами так нежно и ласково, что Кихёну снова хочется сжаться в маленький колючий шарик и больше никогда не вылезать из своего маленького убежища. — Но не прямо сейчас же, — отбрасывает Кихён его руку, изо всех сил пытаясь сделать максимально недовольное и раздражённое лицо. — Ты летел из долбанного Мюнхена, должно быть, устал как не знаю кто, ещё и пахнешь. Иди лучше в душ! — То есть, ты мне позволишь у себя переночевать? — загораются глаза Минхёка, и сердце Кихёна несколько раз неприятно подскакивает. Он уже несколько раз успевает пожалеть о принятом так поспешно решении. — Боюсь, как бы тебя не сбил чёртов стритрейсер, — фыркает Кихён, а затем рывком спрыгивает с кровати, открывая встроенный шкаф высотой до самого потолка. — Вот тебе чистые вещи, переночуешь у меня последний раз в жизни. Минхёк радостно подскакивает следом за ним и быстро чмокает щёку Кихёна, оставляя после себя только горящий влажноватый след. След как положено разгорается и даже оставляет небольшой ожог в виде отпечатка губ в воображении Кихёна, но на самом деле, конечно же, ничего такого не происходит. Просто глупый организм странно реагирует на новый вид отношений. Которых и нету, ничего же не происходит! Тыльной стороной ладони он вытирает со щеки мокрый след, от чего тот разгорается ещё пуще прежнего, и поворачивается к милашке Хёрин на постере. Той, которая добрая близняшка. — И за что я его полюбила? Ярковыраженного дебила… Хёрин на этот вопрос не отвечает, всё так же призывно улыбаясь присоединиться к полёту рейсами их авиакомпании. Глупая добрая сестра Хёджун… Кихён вздыхает и вытаскивает чистую одежду. Сегодняшний день был очень богат на события, он сейчас держится на плаву исключительно из-за огромной дозы адреналина в виде звонка Хосока. И он всё ещё не может поверить, что его повысили в ранге пилотов. Теперь-то всё изменится! Теперь он больше не будет самым последним и бесперспективным в списке. Теперь-то… Дверь ванной распахивается, и из нее бодрым шагом выходит Минхёк, потирая рукой мокрые волосы. Кихён питал робкие надежды, что хотя бы так Минхёк будет похож на Голлума из одного фильма, но нет. Напротив, с немного влажными налипшими на лоб прядями он выглядит намного привлекательней. Кихён бы с удовольствием потягал его за такие волосы, чтобы Минхёк стонал от боли и умолял о пощаде. Ух, он бы… Он снова не успевает домечтать свои странноватые фантазии, как его опять бесцеремонно чмокают в губы. — Ты чего, завис что ли? — спрашивает у него Минхёк, подмигивая правым веком. Кихён недовольно поджимает губы, взводит руки к потолку, а затем тянется к ручке двери ванной. — Хватит меня целовать! — Но ты же сам попросил… Кихён моргает, пытаясь вспомнить, просил ли он поцеловать себя три секунды назад? Вроде нет. И три минуты назад тоже нет. Потом он понимает и резко выдыхает воздух перед собой. — Я попросил один раз, и то, ты уже выполнил эту мою просьбу! — ворчит Кихён, стремительно закрывая дверь ванной, чтобы Минхёку случайно не взбрело в голову ещё и посидеть рядышком, пока Кихён принимает освежающий душ. — Но мне нравится тебя целовать! — кричит тот через дверь. Кихён закатывает глаза, раздевается и становится под едва тёплые струи душа. Летом работать немного тяжелее, чем зимой, потому что вне самолёта и здания аэропорта кондиционеров нет, и твоя идеально отстиранная и отглаженная форма теряет презентабельный вид… примерно через двадцать минут после выхода из дома. Летом становится так невыносимо жарко, что почти все пилоты согласны, что летали бы лучше в гавайских шортах и тапочках через палец. Поэтому летний, едва тёплый душ кажется Кихёну лучшим подарком небес. Он чувствует, как каждая клеточка его организма насыщается свежей водой, наполняется извне и перерождается заново. Он в порядке, с ним всё будет в порядке. Выходит он из ванной, не забыв почистить зубы, и хмыкает, глядя на Минхёка, который уже уютно устроился на его кровати ближе к стенке. — Но я не планировал укладывать тебя рядом со мной, — щурится Кихён, однако выключает верхний свет. — Думал, что ты и на коврике поспишь… Вместо ответа Минхёк лишь хлопает по кровати рядом с собой. — На коврике слишком твёрдо, а я и так с длинного рейса, устал очень, — резонно замечает он и демонстративно зевает, прикрыв рот одной ладошкой так, что у Кихёна не остаётся ни единого шанса выгнать его из собственной постели. Делать нечего, приходится лечь рядом с ним, накрываясь тонкой простынёй вместо одеяла. — Если ты будешь вертеться во сне, то остаток ночи проведёшь на полу, — сообщает ему Кихён, глядя в глаза. При свете луны многие острые формы приглушаются, черты лица смягчаются, линии округляются. — Буду смирным, как оловянный солдатик, — полушёпотом обещает Минхёк, не моргая. В таком состоянии он Кихёну нравится, очень нравится. Когда он смотрит так серьёзно и открыто, что-то внутри грудной клетки расправляет крылья и бьётся, бьётся взаперти. Кихён осторожно проводит кончиками пальцев по нежной горячей коже щёк Минхёка, а потом не выдерживает, наклоняясь ближе, ещё ближе. Один маленький, короткий чмок в губы и всё, хватит. Счастье должно подаваться строго дозированно. Иначе его вкус приедается, и счастливые моменты уже не становятся такими же острыми и горячими. — Спокойной ночи, Минхёк, — желает он ему, всё ещё находясь преступно близко к его коже. Просто Кихёну лень отворачиваться, лень искать новое удобное положение для рук. — Можно я тебя обниму? — спрашивает тот тихо-тихо, Кихён едва улавливает суть вопроса. — Нет. Но Минхёк его всё равно не слушается и кладёт горячую тяжелую руку на его плечо. — Она затекла, — поясняет он с игривой улыбкой на лице. — Уберу, как почувствую снова. — Она слишком горячая, мне жарко, — бурчит Кихён себе под нос. Усталость накрывает его большим свинцовым одеялом с ног до головы, так что у него даже нет сил скинуть противную руку. Вместо этого он утыкается в шею Минхёка и мгновенно проваливается в сон, не замечая тяжёлого вздоха и мягкого поцелуя в лоб откуда-то сверху. Счастье должно подаваться строго дозированно. Однако никто никогда ничего не говорил о его концентрациях.