Меню для полуночников

Жизнь Кихёна всегда была практически беспросветно занятой, чтобы не оставалось времени на всякие глупости. Под очень обширной категорией глупостей подразумевается целое множество вещей: не только совместные пьянки, походы в ночные клубы с неясной целью и трата времени за бесполезными играми, но также отношения, и, в большинстве случаев, театральные представления и концерты. Он всю жизнь любил Пинк Флойд, и до сих пор любит: за качество музыки, за вдумчивые тексты, за полное понимание и возможность раствориться в песнях, поэтому увлечение популярной музыкой его старшего брата для Кихёна — как раз таки бесполезная трата времени. Он не понимает, как можно любить какого-то конкретного музыкального исполнителя за внешность или то, как он кому-то улыбнулся или не улыбнулся. Скандалы с отношениями для него также всегда оставались загадкой: неужели все вокруг настолько идиоты, что обязаны любить музыку за немузыкальные параметры? Примерно те же чувства он испытывает в вопросе отношений. Если у тебя есть любимый человек, почему бы тебе просто не принять его таким, какой он есть, и не любить ещё сильнее? К чему эта ревность, когда ты и так уверен в своём выборе? К чему эти бесконечные попытки изменить близкого человека под какие-то свои идеалы и стандарты, если ты влюбился именно в ту форму, которая уже заложена в твоём избраннике? Именно поэтому Кихён никогда не заморачивался вопросом отношений и не воспринимал их всерьёз. Возможно, именно поэтому у него их никогда и не было? Так или иначе, к своему нынешнему возрасту Кихён никогда особо и не страдал из-за отсутствия знаков внимания к своей персоне. Ну нет, и на том спасибо, думал он, поправляя торчащие волосы. Значит, кому-то достанется чистое и нетронутое грязными руками сокровище. Он никогда не фантазировал на тему, как бы могли выглядеть его настоящие отношения (эротические фантазии о Хёрин не в счёт), потому что ему особо не с чем сравнивать. Родители дали свой, несколько стандартный пример возможной модели брака, впрочем, учитывая нынешние нравы, она уже давно и бесконечно устарела. Поэтому, по правде говоря, Кихён понятия не имеет, как ему ухаживать за своей мило сопящей рядом симпатией. Ночью они развернулись в позу ложечек, и Кихён проснулся от звонка будильника и от того, как на него навалилось большое тёплое тело, эротично пыхтя ему прямо в шею изо рта. И что самое ужасное в этой ситуации — на самом деле, он даже и не против. Ещё добрых пару минут он лежит в такой же позе, боясь лишний раз вдохнуть, и тихонько млеет от нахлынувших в одночасье чувств. Быть любимым приятно, лежать в чьих-то объятиях, как маленький плюшевый хомячок, приятно. Настолько, что даже можно стерпеть летнюю жару и совершенно мокрую от пота спину. Чувства — страшная вещь, всепрощающая, вседозволяющая. Нехотя он сползает с кровати, оставляя уставшего после долгого полёта Минхёка отдыхать в постели, и ползёт в душ смывать остатки сладкой неги и неприятной липкой жары с кожи. Его ждёт день, полный забот и бумаг, так что нужно настраиваться на рабочий лад как можно скорее, смывая прохладноватой водой остатки сна и дебильного взгляда влюблённого телёнка. Почему-то Кихён уверен, что Хосок его мгновенно раскусит, а потом засмеёт, как когда-то он сам хотел засмеять Минхёка с его таинственной влюблённостью. Кто же тогда мог подумать, что ею окажется он сам! Над собой можно только тонко иронизировать, но никак не некрасиво стебаться с видом умственно отсталого инвалида. Он недовольно морщится, глядя на собственное отражение в зеркале, сплёвывает зубную пасту и полоскает рот. Надо будет не забыть сказать Минхёку, чтобы попридержал своих гормонально нестабильных коней на людях: пока что Кихёну почему-то хочется побыстрее скрыть ото всех изменения в своей личной жизни, в том числе и от Хёджун. Особенно от Хёджун. Кихён отчётливо видит её реакцию: её противный ведьминский смех и слова «а, ну раз я тебе отказала, так ты схватил то, что дают» всплывают перед глазами, раздражая, словно реклама в интернете. Выходя из ванной, он взглядом привычно шарит глазами по стене, где висит уличный постер с неровными краями, но вместо него видит только голый кусок стены, выкрашенной краской кремового цвета, и четыре крохотных вмятины по углам от канцелярских кнопок. Невольно на его лице возникает очередная широкая улыбка: Кихён и подумать не мог, что Минхёк ревнивый. — Это хорошо, наверное, — бормочет он себе под нос, быстро соображая завтрак из молока и хлопьев. Немного подумав, он снова бросает взгляд на Минхёка, удобно расположившегося на его подушке лицом вниз, и тянется к стикерам на холодильнике. Он в жизни не писал любовных записочек, но нужно же когда-то начинать? Тяжело вздохнув, он решает оставить Минхёку инструкции, даже несмотря на то, что это не первая его ночёвка в гостях у Кихёна, и в прошлый раз он даже успел расколошматить ненавистную посуду, оставив после себя кучу маленьких осколков на полу, потому что забыл подмести. Просто потому что может. Просто потому что уверен, что Минхёк всё забыл, у него же вечно ветер в голове. Заодно он записывает ему инструкции по поводу того, как им теперь нужно будет вести себя на публике, не забывая расписать все возможные ситуации, а также имена тех, на кого стоит обратить особое внимание. Все получившиеся записки он клеит на коробку с хлопьями, ставит рядом бутылку молока и чистую глубокую тарелку. Немного подумав, Кихён пририсовывает крохотное, почти незаметное сердечко в конце последней записки, но тут же об этом жалеет. Не хватало ещё, чтобы Минхёк подумал чего лишнего. Наспех его перечеркнув, он наконец облачается в форму и тихонько выходит из дома, нежно прикрыв дверь, чтобы она не хлопнула и ненароком кого не разбудила.

•

На его счастье, забастовка сотрудников транспортной системы заканчивается так же стремительно, как и началась, и сегодня уже никто не препятствует его победному шествию в аэропорт к отделу офисов, которые снимает его авиакомпания. — Ю Кихён? –с профессиональной улыбкой переспрашивает симпатичная девочка в приёмной. Он кивает, протягивая своё лётное удостоверение. Пару кликов, и улыбка изменяется с натянутой на вполне искреннюю и симпатичную. — Поздравляю с повышением. Вам нужно заполнить некоторые бумаги, поменять номер страховки, так как теперь вы переводитесь на новый режим, плюс ещё нужны документы, указанные вот здесь. Она показывает ему пальчиком с ярко-красным лаком на ногтях на бумагу со списком того, что им нужно. — Мне кажется, ваша справка о страховании жилья у нас есть, и ещё у нас есть копии этого, этого и этого, так что вам нужно только пять последних документов из списка. — Я понял, спасибо, — благодарно кивает он, выходя из приёмной в рабочий кабинет для пилотов, где находит свободный стол с компьютером, и сразу его занимает. Тут же оживает телефон с Минхёком. «Почему ты меня не разбудил?» «Я хотел тебя провести» Кихён и сам не замечает, насколько широко сейчас улыбается, читая эти сообщения, но как только экран гаснет, ловит взглядом своё отражение и тщетно пытается сжать губы обратно. Он — серьёзный пилот, который должен заниматься бумагами, а не в телефончик играть! «Не хотел тебя будить, ты же после длинного рейса» Кихёну становится интересно, чем таким сейчас занимается Минхёк у него дома, но тот пока молчит, так что приходится положить телефон обратно в карман и браться за новую анкету. Дверь в кабинет открывается, и в проходе появляется широкоплечая фигура Хосока. — Привет квалифицированным пилотам, — здоровается он, подходя ближе к Кихёну, и пожимает ему руку. — Я к тебе с приказом, так что танцуй! Начни Хосок приставать с такими просьбами в любой другой день, Кихён без колебаний бы отказался и просто вырвал бы приказ из цепкий капитанских рук, однако сегодня он в хорошем настроении, поэтому великодушно решает Хосоку подыграть и немного неуклюже дёргается, пытаясь изобразить народный танец ариран. — Давай! Что там? Без лишних слов Хосок вручает ему маленькую прозрачную папку-уголок с несколькими бумагами. Внутри оказывается приказ о его повышении, а также разрешение на работу с более многотонными машинами и ещё куча разной степени полезности макулатуры. — Ты прямо светишься сегодня, — замечает Хосок, и сердце Кихёна на секунду останавливается. Вот он целое эссе написал Минхёку о том, как теперь ему нужно вести себя на публике, чтобы случайно не выдать себя, чтобы никто не осуждал их за спинами, а оказывается, что его самого раскусили за всего лишь одну короткую минуту общения! То ли Хосок настолько умный и проницательный, то ли это у Кихёна всё на лбу чёрным маркером написано. — Настолько рад летать сам, да? Представляю! Сам чуть ли не до потолка прыгал, когда меня допустили до регулярных полётов. Незаметно Кихён выдыхает. Сердце снова начинает биться в груди, карман жужжит от входящего сообщения, а сам он мгновенно расслабляется и позволяет себе самую широкую улыбку, на которую способен. — Ага! Вы же сами знаете, как круто чувствовать себя выполнившим главную мечту жизни и заниматься тем, что действительно приносит удовольствие, — отвечает Кихён. Хосок кивает несколько раз, а потом берёт свободный стул и тащит его ближе к столу. — Знаю. Поэтому и чувствую себя невероятно гордым за тебя. Очень рад твоему успеху, честно, — кивает Хосок, присаживаясь рядышком. — Кстати, мы же с тобой теперь коллеги. Можешь прекращать мне «выкать», а то я себя каким-то стариком чувствую… Телефон в кармане снова заходится вибрацией входящего сообщения, но пока что нельзя его доставать, иначе весь фарс тут же раскроется, и Хосок совершенно точно разнесёт эту новость по всей авиакомпании, если не по всему городу. С другой стороны, ему настолько важно узнать, что такое там напечатал Минхёк из его квартиры, что фантомный силуэт телефона сейчас дырку прожжёт в кармане брюк, настолько он горячий. — Хорошо, Хосок-ши. Да. — Кстати, ты же меня пригласишь на пьянку в честь повышения? Кихён несколько раз моргает, словно впервые слышит о такой традиции. На самом деле он знает, что при повышении нужно непременно позвать всех друзей и знакомых в бар, угостить пивом или соджу, но у него вообще это из головы вылетело из-за Минхёка, который свалился на эту несчастную голову, словно снег в июле. — Ну… Я ещё только думаю об организации, — прокашливается Кихён, стараясь придать своим словам солидный оттенок. — Мы же все здесь люди с плавающим рабочим графиком… Нужно, чтобы у всех совпало с рейсами… — У тебя четыре дня нет рейсов из-за смены статуса, — немного осуждающе смотрит на него Хосок. Кихён чувствует острый приступ кольнувшей в задницу вины. — Наложи моё расписание на Минхёково и как там зовут твоего друга и выбери подходящее время. Если очень хочешь, я могу спросить у наших общих знакомых, смогут ли они присоединиться в эти даты. Одна маленькая часть Кихёна не хочет никаких празднований вообще. Он же не стал капитаном, не получил орден или медаль. Он просто продвинулся немного выше по карьерной лестнице, совсем незначительно. Другая его часть тихонько шепчет, что Хосок может на вечеринку притащить свою пассию, и они все воочию увидят (а может, даже и обсмеют вволю) причину, по которой любимейший капитан иногда превращается в сладкого пушистого зайчика с глазами-сердечками и воркует разные глупости в телефон медовым голосом. И последняя часть в целом не против выпить. Но в узкой компании. Например, только с Чжухоном и всё. Однако Хосок действительно всю душу вложил в развитие Кихёна, так что будет кощунством говорить, что он действительно хочет сделать вечеринку, но Хосок там персона нежелательная. — Я напишу позже… — туманно обещает Кихён. За четыре дня наверное можно что-то придумать. — Могу ещё позвонить Хёну, ты же с ним сдавал аттестацию? Ему тоже нужно налить! — не замечает его попыток слиться Хосок. Кихён вздыхает, склоняя голову к бумагам. Он не хочет большую компанию, не хочет пересекаться с ним ещё где-то кроме работы. — Хосок-ши. Я напишу позже, как определюсь с датами. Пока мне нужно справиться с документами. — Но что тебе мешает одновременно заполнять бумаги и планировать пьянку? Это же так просто! Нет, это не просто. Кихён не хочет признаваться в своём маленьком пунктике, который может быть весьма полезным в полёте, но дурацким и ненужным в любом деле на земле. Тупая, проклятущая мультизадачность. Он не киборг, чтобы одновременно решать логарифмические уравнения, смотреть телевизор и плясать танго! — Не хочу по сто раз переписывать один и тот же документ, — недовольно щурится Кихён на Хосока, а потом замахивается на него ручкой. — Я же сказал, сначала дело, потом уже будем планировать пьянку. Лучше скажите, что мне писать в этом поле? — Номер приказа, — зевает Хосок, доставая нужную бумагу из папки. — Вот этот, а дальше дату. — Понял. Кихён смирно заполняет данные, пока его телефон вибрирует практически не переставая. Сложно быть Минхёком. Любить его ещё сложнее. — Я пока отойду отсканирую тебе бумаги, — говорит ему Хосок, наконец оставляя его одного. Трясущимися руками Кихён выуживает многострадальный телефон, снимая блокировку экрана и жадно припадает к экрану, едва за спиной Хосока захлопывается дверь. «Я позавтракал у тебя» «Ничего на этот раз не разбил!!!» «Даже перемыл чашки и тарелку!» «А что ты делаешь?» «Я вот нашёл у тебя кофе, надеюсь, ты не против» Кофе у Кихёна оставался на самом дне банки. Учитывая неумение Минхёка грамотно распоряжаться своими эстетически милыми руками, вполне ожидаемо, что все остатки кофе будут равномерно рассыпаны по всему полу. И по столу. И даже немного по кровати. И что ему после работы нужно будет сходить за новой пачкой. «Почему ты не хочешь вернуться к себе?» Нормальный же вопрос. У каждого человека есть свой дом, а учитывая среднюю заработную плату в их авиакомпании, Минхёк может себе позволить что-нибудь получше, чем то, что есть сейчас у того же Кихёна. Ему просто интересно, зачем тратить время в его тесной квартире размером с обувную коробку, когда у себя дома значительно лучше и комфортнее? «У тебя уютно» «И подушки пахнут тобой» Перед глазами Кихёна моментально возникает образ наивного дурачка Минхёка, который зарывается носом в его подушки и дышит полной грудью, словно герой рекламы стирального порошка, и от этого ему становится немного смешно. «И ещё нужно не забыть в следующий раз привезти тебе кое-что» Что именно хочет ему привезти Минхёк, а главное, откуда, Кихён не узнает, потому что Хосок делает сканы словно метеор, и поэтому возвращается из соседнего офиса неожиданно быстро. — Я всё. Тебе нужно только отправить архив по почте секретарю и можешь теперь начинать планировать пьянку, — сообщает ему Хосок, забирая свой портфель со стула. — Кстати, ещё звонил Хёну, если что, он не против выпить, но, скорее всего, захватит своего друга. Но ведь больше народу — веселее будет, не так ли? Каким-то местом Кихён чувствует, что знает, о каком друге идёт речь. Он поднимает взгляд на Хосока, быстро пряча телефон обратно в карман, и нарочито тяжело вздыхает. — Вы ещё всех техников пригласите, они же тоже играли важную роль в моём повышении, — закатывает он глаза, на что тот тихонько смеётся. — Отличная идея! Давай ещё Чангюна пригласим! В отличие от всех остальных упомянутых лиц, Кихёну Чангюн нравится. Он смышлёный, безукоризненно выполняет свои обязанности и быстро справляется с поставленными задачами. Но проблема в том, что, кроме как на аэродроме, больше Кихён с ним нигде не пересекался. И вряд ли он согласится прийти на вечеринку к малознакомому коллеге просто потому, что кому-то там захотелось веселья. — Я не знаю, где его можно найти помимо работы, — пожимает плечами Кихён. — Не то чтобы мы прямо сильно дружили или что-то в этом роде… — Я просто предложил! Но решать в конечном счёте только тебе! — кивает Хосок. Он сладко потягивается уже на пороге офиса. — Короче, держи в курсе дела и не скучай эти четыре дня, а я пойду на рейс. — Ага, пока, — хмыкает Кихён, печатая адрес своей почты в нужном окошке. Туда сканер должен был отправить документы на пересылку в секретарскую. Ну, если все настолько хотят снова собраться, то у Кихёна не остаётся другого выбора, кроме как согласиться и следовать течению реки, ожидая, пока его прибьёт к берегу. Вздохнув, он снова достаёт телефон и печатает: «Кстати, уточни для меня свои планы на эти четыре дня» «Хосок хочет выпить вместе» И снова тяжело вздыхает, отбрасывая телефон в сторону. Минхёк — его последняя надежда, что они никуда не пойдут. Но что-то ему подсказывает, что и здесь его жестоко разведут.

•

Жизнь так устроена, что фортуна постоянно хочет сыграть с тобой в рулетку, заигрывает, завлекает своими прелестями и обещаниями сладкой жизни. Ты, ведомый жаждой денег, признания, любви, знаний, что там ещё можно пожелать, слепо следуешь за ней, ориентируясь практически на запах, а потом она, хрипло по-ведьмински хохоча, как Хёджун, убегает в неизвестном направлении, оставляя после себя только шлейф подозрительного парфюма, а ты приходишь в себя, оказываясь посреди оживленного перекрёстка в одних трусах. И если за секунду до этого треска розовых очков тебе казалось, что вот, наконец ты поймал удачу за хвост, пожалуйста, возьмите золотое перо, как внезапно оказывается, что это тобой гнусно поиграли, воспользовались и, как всегда, выставили на посмешище. Именно так себя чувствует Кихён, выходя из офисов авиакомпании и буквально физически налетая на вышеупомянутого Чангюна. — Ой, привет, — вежливо здоровается тот, протягивая руку. Кихён её пожимает, а сам лихорадочно думает над всей сложившейся ситуацией. Минхёк, скорее всего, будет рад любому движению, так что на его солидарность рассчитывать не стоит. Чжухон тоже не дурак позаниматься алкоголизмом. Хосок так вообще напросился прямым текстом вместе с Хёну и его подозрительно пахнущим неким авиадиспетчером другом. То есть он технически всё ещё может слиться, но не уверен, что они все не соберутся вместе и не приведут его на его же вечеринку насильно. — Привет, Чангюн! Что, тоже повышение получил? — спрашивает он, наклонив голову. В данную секунду идея пригласить на этот балаган спиртных напитков ещё один оплот трезвой мысли и здравых поступков уже не кажется такой дикой, как она звучала несколько минут назад. К тому же, видимо, сама судьба свела их не на аэродроме, так что нужно быстро бежать и хватать мифическую птицу счастья за хвост, пока она снова не рассыпалась на миллион бесполезных песчинок. — Я? Нет, — хмыкает он, указывая на увесистую папку бумаг у себя в руке. — Ваша авиакомпания же приобрела самолёты, слышал? А нам нужно провести их полную проверку перед нормальной эксплуатацией, чтобы не было никаких проблем. А это значит, что нас ждёт куча, просто хренова туча бумажной работы. Короче, всё как всегда… — То есть, завтра или послезавтра на небольшой вечер в компании с бутылочкой пива ты прийти не сможешь? — спрашивает Кихён, стараясь не вкладывать в голос слишком много надежды. Чангюн, однако, моргает, приподнимает брови и едва дёргает уголками губ в небольшой улыбке. — Это в честь твоего повышения? Мне нужно посмотреть календарь, подожди… Он достаёт из кармана телефон, а потом долго, усердно водит пальцами по экрану, бормоча под нос что-то неразборчивое. Спустя десять секунд Чангюн издаёт негромкий довольный вскрик, явно означающий, что вечеринке быть. — Я свободен послезавтра с семи вечера и до упора, так что, скорее всего, приду! — Бери ещё тогда с собой Хансоля, — вздыхает Кихён. — Веселее будет. И ещё, возможно, с него сместится центр внимания, и можно будет незаметно слиться в самый разгар тисканья бедных щёк юного инженера. Нет, ему, бесспорно, жаль Хансоля, но себя ему жаль ещё больше, если случайно раскроются некоторые интересные факты из его жизни. Лучше перестраховаться, если нет никакого способа предотвратить неминуемую пьянку. — Хорошо, я у него спрошу, — кивает Чангюн, записывая себе в телефон номер Кихёна. В ту же секунду его карман снова жужжит, но вместе с коротким звонком, чтобы он смог записать и себе новый номер, к нему на телефон прилетает сообщение от Минхёка. «Послезавтра с пяти вечера весь твой!» «А что такое?» Кихён смотрит на экран, и уже даже не ругается нецензурными словами. У него на это просто не остаётся сил.

•

Если бы Кихён верил в реинкарнацию и переселение душ, то без всяких сомнений бы считал, что в прошлой жизни был каким-то злобным диктатором-людоедом из бедной африканской страны. Иначе у него просто нет объяснений, почему судьба практически всегда к нему столь неблагосклонна. И хоть бы кто отказался, хоть бы у единой живой души на этот вечер оказалась работа или какие-то другие планы. Нет же, в небольшое ночное заведение в самом сердце города с небольшим интервалом приходят абсолютно все: Минхёк, Чжухон, Хосок, Хёну со своим противным другом Хёнвоном и даже Чангюн с отчаянно краснеющим Хансолем. Жалко, конечно, что все без своих вторых половинок. Так теряется примерно половина из всего запланированного веселья и возможностей узнать получше их замечательного идеального капитана. Должен же быть в нём какой-то тупой и смешной изъян, должен же. — Ему хоть есть восемнадцать? — небрежно спрашивает Хосок, когда Кихён раздаёт восемь бутылок пива каждому пришедшему. — Мне двадцать два, — тихо поправляет его Хансоль и краснеет ещё гуще, когда на него устремляются абсолютно все взгляды из-за стола. — У меня даже есть водительское удостоверение. — Нашёл чем удивить, — фыркает Хёнвон, принимая свою бутылку. — Сейчас у всех есть права, вот ткни здесь пальцем в того, у кого его нет! Я тогда с удовольствием постебусь над этим неудачником. Руки Кихёна начинают мелко дрожать, но, к счастью, он всем уже раздал выпивку, так что есть надежда, что никто ничего не заметит. Ага, не заметил бы, если б в нынешней компании не сидел друг, который знает о нём абсолютно всё, и Минхёк, который наверняка уже должен что-то заподозрить. — Что вы на меня все смотрите? — возмущённо спрашивает он, понимая, что все взгляды теперь устремлены на него одного. — У тебя есть лицензия на право управлять узкофлюзеляжным семьсот тридцать седьмым боингом, — суживает глаза Хосок, постучав кончиками ногтей по горлышку бутылки. — Но при этом ты ни разу не был замечен за рулём обычного легкового автомобиля… Что наводит меня на мысль, что у тебя нет… — Да, у меня нет прав, — удручённо закатывает глаза Кихён, скорчив в конце такую гримасу, словно съел целую ложку отменно острой бобовой пасты. — Вы видели, какие там на улицах пробки? А знаете, какой это вред окружающей среде? А знаете, сколько вы тратите ежегодно на бензин? — Он пять раз пытался сдать экзамен на вождение, — терпеливо поясняет Чжухон. Кихён решает, что с этой секунды он ему больше не друг. — Окей, — говорит Кихён преувеличенно громким и небрежным тоном. Первый страйк. — На шестой его просто не пустили на площадку, потому что он разгромил… — Окей! Все разражаются громким, раскатистым смехом, даже скромный Хансоль. Чжухон смотрит на Кихёна немного виновато. Видимо, осознаёт, какая затрещина его может ждать после, учитывая, что это был уже второй страйк. Третьего же обычно не бывает никогда. До него просто не доживают. — Не переживай, коротышка, — подаёт голос Хёнвон, и Кихёну хочется задушить его голыми руками уже хотя бы за это ужасное прозвище. Его рост выше среднего! Выше! — Зато ты можешь сегодня напиться в самые сопли, и тебе не нужно будет заморачиваться с платой за ночь парковки в центре города. Сплошная выгода. — Давайте лучше просто выпьем, а? — переводит тему он, нервно стукнув по столу стеклянной бутылкой. — Мы же здесь сегодня собрались не издеваться надо мной, а… — А зачем ещё? — тихо спрашивает Чангюн, вызывая очередной приступ смеха у всей компании. Кихён пытается ему телепатически транслировать одну понятную мысль. «Ах ты ж змея». Он-то надеялся, что хотя бы Чангюн будет его защищать в этот вечер от целой толпы злобных крокодилов и Хансоля. Теперь, оказывается, на его стороне не остаётся вообще никого. Хансоля же Кихён в стан крокодилов записывать не решается, уж слишком у него милые, доверчивые глаза. Пускай будет нейтральной стороной. Как Швейцария. — Да хватит уже рассыпаться в любезностях, давайте выпьем! — нетерпеливо подпрыгивает на месте Минхёк, незаметно подмигнув Кихёну правым глазом. Все радостно поддерживают эту идею, пока Кихён силится принять или отклонить помощь неожиданного союзника. Минхёк, в отличие от всех остальных, опасен в триста раз больше, потому что он в курсе самой главной тайны, которую было бы крайне желательно скрыть от всех этих ужасных крокодилов. Он и есть часть его самой главной тайны. Вообще Кихён ожидал волну протестов и демонстраций на свой полный запрет выражать чувства на публике, который написал в то первое совместное утро на коробке для завтраков. Ожидал революции и гей-парада с музыкой и эротическими плясками, что было вполне в духе Минхёка. Ожидал вообще любых возмущений. Но его короткое «окей», брошенное словно невзначай между строк, обескуражило и удивило. Настолько, что Кихён уже третий день ожидает подставы и нервно дёргается всякий раз, когда кто-то в радиусе метра говорит слово «отношения», пускай даже речь вообще шла не конкретно о романтических отношениях, а о каких-нибудь международных отношениях отдельно взятых стран. Просто ему страшно. Просто он не хочет стать шутом гороховым для всего персонала авиакомпании до конца дней своих. И, как ни странно, Минхёк каким-то своим особым чутьём это прекрасно осознаёт и не давит, не требует, не настаивает. Он даже не обижается на такое свинское отношение к себе, хотя Кихён такого как он сам ни за что бы не подпустил ближе, чем на метр. Пиво приятно горчит на языке, немного пощипывая пузырьками, но пьётся хорошо, легко. Точно так же легко, к громадному облегчению Кихёна, большая компания вдруг делится на несколько маленьких группок: Хёнвон что-то увлечённо доказывает Чангюну, активно жестикулируя так, что ещё немного и точно сломает кому-то нос; Хосок рассказывает Хёну очередную байку из полёта; Чжухон, судя по жестам и обрывкам фраз, доносящимися до Кихёна, рассказывает полностью вовлечённому в беседу Хансолю какую-то фанатскую теорию из Звёздных Войн. — Хорошую вечеринку устроил, горжусь тобой. Жаль только Хосок без своей половинки, — вкрадчиво сообщает на ухо Минхёк, а затем делает Самый Недопустимый Жест в мире. То, из-за чего сразу получает три страйка подряд и кулак в лицо (но благодаря его отменной реакции кулак всего лишь проходит по касательной со скулой). — Совсем охренел? — громко спрашивает у него Кихён, отлетая на метр вперёд, явно привлекая внимание всех находящихся в баре. Задница после щипка горит, словно он сел на раскалённую сковороду, не меньше. И только осознание того, что за драку их вполне могут выгнать из тесного, уютного бара на улицу, несколько остужает пламя в его душе. — А что он сделал? — моргает Хёну у барной стойки, протягивая Хосоку вторую бутылку пива. Кихён перехватывает взгляд Минхёка, пытаясь придумать хотя бы какое-то оправдание его внезапному эмоциональному всплеску, чтобы там не было слов «рука», «задница», и «ущипнуть», но чувствует, как в голове все мысли исчезают напрочь. Минхёк же переводит взгляд с него на Хёну и снова широко улыбается как ни в чём ни бывало. — Спросил, почему это он внезапно перестал виться за Хёджун, и неужели нашему девственнику хоть что-то обломилось с барского плеча, — отвечает он, беспечно взмахнув рукой. Кихён недовольно фыркает и, закатив глаза, сам идёт к барной стойке за добавкой. Нашёлся тут конспиратор чёртов. Он садится на высокий стул у бара так, чтобы видеть всех, но не принимать ни малейшего участия в разговоре. Хёнвон подходит к Минхёку и что-то ему говорит, стрельнув глазами на Кихёна. Ага, выспрашивает все подробности его жалкой личной жизни, чтобы потом вволю настебаться на полгода вперёд. Почему-то Кихён уверен, что Хёнвон сейчас узнает всё, абсолютно всё, что было сказано в строжайшем секрете, потому что раньше доверял Минхёку. Тот стреляет на него ну очень острым, ненавидящим взглядом, и уверенность в том, что скоро у его смертного врага появится ещё тонна шуточек, подскакивает в тысячу раз. Ну ничего. Кихён ещё отомстит. Возможно, не прямо сейчас, потому что месть подаётся в холодном виде, но его план будет идеальным и разрушительным. Злым и гениальным! Минхёк совершенно точно умоется в собственной кровушке, пускай даже и метафорически! — Эй, ты чего тут сидишь с маньячным лицом? — возвращает его на землю голос Чангюна. Кихён не уверен, можно ли теперь ему доверять. Если честно, он не уверен, что в этой авиакомпании вообще можно хотя бы кому-то доверять. Вместо ответа он глубоко вздыхает и одним глотком заканчивает маленькую ноль двадцать пять пива. — Бесит, — говорит он наконец. Хёнвон смеётся от какой-то фразы, бросив издевательский взгляд на Кихёна. Наверняка только что узнал какую-то новую гадость. — Вот и доверяй этому придурку с языком без костей. Лучше бы вообще сидел как рак-отшельник и ни с кем не поддерживал связь. — Ты всё воспринимаешь слишком близко к сердцу, — отвечает ему Чангюн, поправив круглые очки на носу. Раньше Кихён ни разу не замечал их в рабочее время, однако в целом они Чангюну к лицу. Немного. Просто и стильно. — Минхёк не сказал о тебе ничего нового, только что Хёджун тебя отшила, и на этом история с ней закончилась. — Уверен, что прямо сейчас он рассказывает этой швабре большеглазой, какой я маньяк в обычной жизни, — ворчит Кихён, отхлёбывая ещё немного пива. — А ты маньяк? — Ещё какой! — вздыхает он, осматривая всю компанию. — Ворую по ночам детей и продаю их на органы в других странах. Думаешь, зачем я устроился работать пилотом? А чтобы перевозить их органы под прикрытием! Чангюн сперва приподнимает брови, смешно округляя глаза, но потом выражение его лица сменяется на более скептическое. — Ага, ещё скажи, что вас не досматривают в зоне таможенного контроля, — недоверчиво усмехается он. В целом, Кихёну уже нечего терять, всё самое неприятное, что в нём есть, Минхёк давно выложил тактическому врагу. Он даже практически видит этот злобный смешок, этот по-детски высунутый язык и руки у висков за спиной у Хёнвона. Да, рассказать всю его подноготную было бы злейшей местью за то, что ему не дали пощипать задницу. Гениально, Минхёк, просто гениально. — Ладно, на этом моменте я попался, — признаёт Кихён, чокаясь с Чангюном бутылками. Минхёк отходит к группе Чжухона и Хансоля (небось выпытывать новые пикантные подробности из биографии Кихёна, чтобы растрепать всем на свете), а Хёнвон, к ужасному нежеланию Кихёна, подходит ближе к стойке. — Мне не разрешают перевозить чужие органы через границу. А такой бизнес разваливается прямо на глазах. — Однако, какие вы интересные темы обсуждаете, — хмыкает Хёнвон, присаживаясь на высокий стул в полуметре от Кихёна, тут же становясь ещё выше, чем он есть. — Возьмите и меня в долю. — Только если найдёшь способ обойти зону таможенного контроля, — зевает Чангюн, салютуя в честь Хёнвона бутылкой, а потом отходит в сторону Хосока и Хёну. Ну да, их компания будет намного предпочтительнее угрюмого виновника торжества и просто злого дьявола, на полставки управляющего полётами в самом большом аэропорту страны. Кихён его даже не осуждает, сам бы так сделал, если бы воспитание позволяло. — Ой, ребятки, здесь я вам не помощник, к нам на вышку вообще особый допуск, так что я могу вам разве что помахать и пожелать счастливого пути. — От тебя есть хоть какая-то польза? — вздыхает Кихён, поворачиваясь к Хёнвону. Тот смотрит на него своими огромным чёрными глазами, не мигая, словно гипнотизирует, а потом выдаёт: — Если ты однажды захочешь убить Минхёка, то я помогу провернуть дело так, что тебя вообще не будут подозревать. Кихён издаёт странный грудной звук, больше всего похожий на резкий выдох, когда тебя очень сильно бьют кулаком в живот. Да, Минхёк его раздражает, даже бесит иногда. Но в этом и заключается особенность его характера, его маленькая изюминка. Без этой острой бесинки он станет вполне обычным и ничем не примечательным, пусть и привлекательным бортпроводником. И если так подумать, то, наверное, Кихёну будет без него скучно. — Я — гуманист, — пожимает он плечами, легко отводя взгляд в сторону. И нет, это он не проиграл, это он изначально не хотел принимать участие в дурацких навязанных кровным соперником соревнованиях. — Пускай живёт какой есть, нельзя же убирать людей только потому, что они чем-то тебе не угодили, не так ли? Хёнвон сужает глаза, оценивающе рассматривая Кихёна, а потом усмехается, магически превращаясь из скучающей фотомодели, которую он из себя старательно пытается разыгрывать весь вечер, в забавную игрушку типа резиновой уточки в ванную. Очень любопытная трансформация. — А ты хорош, — отвечает он наконец, показывая Кихёну большой палец. — Я думал, что ты относишься к этому занудному типу мелких злобных выскочек, которые всегда правы, даже когда они неправы. Как вот пилоты-новички, которые вызубрили наизусть все инструкции, да только реальный полёт в реальных условиях вызубрить забыли, не знаешь таких? Кожа на ягодице, за которую его ущипнул Минхёк снова полыхает горячим язычком пламени. Ну да, он же совсем не такой. Совершенно. — Знаю, — небрежно хмыкает он, отхлебнув пива. За то время, что он цепко держал бутылку в руке, боясь лишний раз даже повернуться перед Хёнвоном не той стороной, чтобы не стать объектом насмешек, пиво уже успело прилично нагреться, и, помимо стандартной горечи, теперь ещё и раздражает своей неприятной чересчур высокой температурой. — Тоже бесят такие. — Ты клёвый, — хлопает его по плечу Хёнвон. — В смысле, я теперь понимаю, почему они все с тобой бегают, как с писаной торбой, особенно Минхёк. Не обижай его, я не думаю, что он чудит со злым умыслом. — Он просто дурак, — закатывает глаза Кихён. Пиво он отставляет от себя на стойку, чтобы оно хотя бы чуточку остыло, хотя в этом нет смысла: всё равно в баре жарко, как в печке. В такую погоду выпивать как никогда опасно: алкоголь может дать в голову в любую секунду, особенно когда ты этого не ждёшь. Как, например, сейчас, когда Кихён внезапно осознаёт, что, возможно, повёл себя слишком резко с Минхёком. Возможно, ему не стоило реагировать так остро и привлекать к себе внимание всех присутствующих, а нужно было просто тихонько отомстить где-нибудь за углом. Возможно, тогда бы он не чувствовал себя так паршиво (хотя он сам — жертва гормонального всплеска Минхёка). Возможно, тогда ему бы не пришлось думать, как бы извиниться так, чтобы при этом всё ещё остаться жертвой и стребовать свою компенсацию. Так или иначе, Кихён улыбается в ответ Хёнвону и склоняет голову набок. — Кстати, значат ли эти твои сладкие слова, что ты больше не будешь мне хамить в радиоэфире? Мы же теперь с тобой лучшие друзяшки, не так ли? Невинная и тёплая улыбка Хёнвона крайне незаметно и тонко деформируется в издевательскую ухмылку, от которой ничего хорошего ждать не стоит. Кихён и не пытается. — Нет, конечно, — отвечает он с самым издевательским выражением лица, на которое только способен. — Ты слишком мило пыхтишь на каждое слово против шёрстки, я просто физически не могу оставаться в стороне. — Тебя однажды услышат и уволят, — ворчит Кихён, недовольно поджимая губы. — Тогда я буду звонить на мобильный и сопеть в трубку, — сладко обещает Хёнвон со смехом в голосе. Сейчас под воздействием допинга в крови Кихёну очень хочется взять и начистить уж слишком наглую рожу напротив, но он сдерживается из последних сил, до боли сжав кулаки. Не хватало ему ещё потом и перед Хёнвоном извиняться за свою несдержанность. Он достаёт свой телефон из кармана, снимая блокировку, и машет им перед его лицом. — Дай-ка мне свой номер телефона, — просит Кихён, действительно заходя в приложение вызовов. — Я запишу и тут же занесу в чёрный список. На всякий случай. Хёнвон фыркает, незлобно при этом усмехаясь. К ним двоим подходят прилично раскрасневшиеся Чжухон и Хансоль. Несмотря на то, что он уже давно совершеннолетний, Кихёна до недавнего момента ещё терзали моральные сомнения на тему, а можно ли вообще ему давать алкоголь? Однако сейчас он более чем уверен, что спиртной допинг повлиял на него просто до волшебного преображения хорошо. Словно Золушка после встречи с феей-крёстной: в глазах появился живой блеск, а на щеках вспыхнул очаровательный румянец. Ему разве что хрустальных башмачков не хватает до полного комплекта. — Мне и моему новому лучшему другу Хан Соло нужно больше топлива, — заявляет Чжухон, едва добравшись до барной стойки, а потом бормочет что-то неразборчивое. Наверное, ругается. — Мне кажется, ещё немного, и твой пилот будет уже не в состоянии управлять своим космическим кораблём, — хмыкает Кихён, осматривая их двоих. — Какая чудесная метафора, — прыскает под руку Хёнвон. — Пошёл ты, — моментально отвечает ему Кихён, но секунду спустя тоже улыбается. — Хотя это тоже не лишено смысла. Словно невзначай он осматривает всё помещение бара по периметру и едва заметно дёргается, словив на себе пристальный взгляд Минхёка. Ещё секунда, и ему кажется, что цветом лица он скоро догонит Чжухона и его нового лучшего друга вместе взятых и помноженных на два. Наверное, ему действительно не стоило реагировать на обычный, немного неуклюжий флирт настолько экспрессивно и агрессивно. Наверное, ему действительно стоит извиниться. — Но если Хансоль — Хан Соло, то ты тогда кто? — спрашивает Хёнвон, наклонив голову в сторону. — Чубакка? Чжухон недовольно на него щурится, забирая по бутылке для него и Хансоля из рук бармена. — Ты что-то имеешь против народа племени вуки? Что именно ответил ему Хёнвон Кихён не знает, потому что вместо увлекательной беседы о вселенной «Звёздных войн» он спрыгивает с барного стула, махнув рукой в сторону уборных. Ему нужно умыться, охладить горящие щёки и освежить все свои мысли. Просто так дальше дело не пойдёт. Минхёк поступил неправильно, он не имел никакого права его домогаться при всех в общественном месте. Однако Кихён тоже неправ, он мог бы просто спустить это на тормозах, а потом уже в личной беседе и прояснить, что так поступать не стоит, как обычно делают взрослые и адекватные люди. Неоднозначная ситуация. И вот какая дилемма выходит: он хороший пилот, только что получил допуск к полноценной работе — к пилотированию огромной железной штуки, которая весит больше, чем он вообще может себе вообразить, но что в такой ситуации делать он понятия не имеет. Закончив свои дела, он моет руки, а потом всё же споласкивает лицо, глядя в зеркало. В нём отражается только его чуть размытое отражение — уставший молодой человек с красными щеками и стариковскими глазами. Никаких подсказок что делать, действительно ли обиделся на него Минхёк или же ему просто весело и в одиночестве. Наверное, обиделся. Поставь себя Кихён на его место, то точно бы обиделся и вообще никогда в жизни бы снова не разговаривал. Любить Минхёка сложно. Любить Кихёна в тысячу раз сложнее. В конце концов, чувствуя лёгкое, почти приятное головокружение, Кихён вытирает мокрое лицо бумажными полотенцами и достаёт мобильный телефон. Мессенджер с Минхёком уже давно закреплён на его рабочем столе, так что все движения он воспроизводит совершенно на автопилоте. Разве что колеблется немного у движущегося курсора. Ни одной гениальной идеи о том, как можно было бы грамотно извиниться, у него так и не появилось, так что он решает ограничиться скупой и сухой интригой. «Выйди на улицу» Когда-то, ещё в далёкой прошлой жизни на первом курсе университета, ему внушали, что самый верный способ заинтересовать клиента или покупателя — окутать необходимую вещь завесой тайны. Человек по своей природе очень любопытный, поэтому, даже несмотря на то, насколько он обижен или недоволен, он в любом случае в первую очередь полезет разбираться с тайной и только потом уже будет обижаться. По делу или не очень. Он и сам максимально незаметно проходит через весь бар к выходу. Как и ожидалось, Минхёк уже ждёт его снаружи, недовольно прожигая чернющим взглядом в упор. Простой как веник план приходит в голову Кихёна практически моментально. — Пойдём. И без лишних слов он ведёт его из яркой шумной улицы вглубь квартала к высотным слабоосвещённым домам, где не каждая крыса осмелится проскочить, не то что человек. Кихёну нужно место, минимально просматриваемое с улиц и домов. Ему вообще не нужны лишние свидетели. Сердце Кихёна бьётся быстро-быстро, ещё немного — и оно вообще выпрыгнет из груди и пустится в дикий пляс, только успевай его ловить. План кажется ему гениальным настолько же, насколько и простым, а значит, он должен сработать на все сто. Это старое доброе негласное лётное правило, применимое во всех сферах жизни: чем проще кажется план, тем вероятнее и эффективнее его воплощение. Всё просто. — Ты сейчас меня убьёшь как виновника ужасного и невыносимого позора? — словно невзначай спрашивает у него Минхёк, и в этот момент где-то далеко на периферии сознания и его внутреннего животного, в голове Кихёна проносится мысль, что он сам напросился. Он сам во всём виноват. Вместо ответа Кихён хватает Минхёка за воротник его однотонной чёрной футболки, тянет к себе изо всех сил и с особой, какой-то даже отчасти животной жестокостью впивается в его губы. Он целует яростно, быстро, сильно. Прижимает к себе костлявое и непослушное тело Минхёка и практически вскрикивает, когда чувствует такую же сильную отдачу и клацанье зубов о его собственные. Так страстно целоваться очень больно, почти неприятно, но он не хочет останавливаться. Всё, что он хочет — показать, что он на самом деле чувствует к Минхёку, если на словах это особо не получается. Дыхание заканчивается, а их совместный напор, направленный практически друг напротив друга, наоборот, только разгорается. Ему больно, но при этом хорошо, горячо и приятно. Любить Минхёка сложно. Но чертовски, просто чертовски приятно. — Извини, что заехал тебе в морду, — шепчет он, когда дыхания уже просто нет, и они вынужденно прерываются, часто и прерывисто дыша, словно оба только что пробежали семь тысяч километров без остановки. — Но ты не должен был ко мне приставать на публике. — Как сейчас? — спрашивает Минхёк, и Кихёну тут же очень хочется дёрнуться и откусить его болтливый язык. — Не мешай. Сейчас мы не на виду. — Тогда ты стоял в тени, никто бы и не заметил, — парирует он, снова подаваясь вперёд. Кихён с готовностью ловит и этот поцелуй, на этот раз не стесняясь протолкнуть язык вперёд, сплетаясь с минхёковым. Кровь в венах пульсирует как бешеная, сердце заходится от тахикардии, но он не может совладать с собой и не податься вперёд бёдрами, слегка соприкасаясь с точно таким же напряжением напротив. Как ни странно, это действует отрезвляюще, и через короткую секунду они оба неловко отскакивают друг от друга, тяжело и прерывисто дыша через рот. — Ты только не бей меня, — начинает Минхёк, и Кихён тут же чувствует острую потребность начистить кулаки о его милое, смазливое личико. Парадокс какой-то. — Но я не запомнил практически ничего из того, что ты мне говорил. — Я извинился, — напоминает ему Кихён, вытирая влажноватые от слюны губы тыльной стороной ладони. — И сказал, что ты должен быть аккуратнее. Разве ты не читал инструкции? Никаких демонстраций чувств на публике! Это моё самое главное правило, помимо ещё десятка других. — Правила — это скучно, — говорит Минхёк, и сквозь почти полную темень подворотни Кихён смутно различает его улыбку. Его наглую, кошачью улыбку. — У меня для тебя всего два правила. Доверяй мне и не изменяй. Всё! — Это тоже, — кивает Кихён, делая на один шаг ближе. — Никаких измен, никакого телефонного шпионажа. И никаких, запомни, никаких демонстраций чувств на публике. Ни в баре, где темно, ни на дискотеке, даже в машине нежелательно. Он не совсем осознаёт, как снова оказывается преступно близко к Минхёку и тянется к его губам в коротком поцелуе. — Здесь тоже не стоит, нас могут найти в любую секунду, — продолжает Кихён, нежно поддерживая щёки Минхёка ладонями. Он поглаживает его кожу подушечками больших пальцев и едва себя сдерживает от очередного приступа поцелуев. — Иначе я отказываюсь участвовать в этих отношениях. А сейчас пойдём, пока нас не начали искать. Он нехотя выбирается из объятий Минхёка, вышагивая обратно на освещённый участок дороги. Тот бежит за ним следом, отставая буквально на метр. — То есть до этого мы с тобой были в отношениях, да? — Боже, Минхёк, почему ты так медленно соображаешь? — вздыхает Кихён, ни на секунду не сбавляя темп. — Просто хочу убедиться, — улыбается он ему в лицо, стоит им поравняться. На это Кихёну требуется немного больше времени, чем нужно для небрежного ответа. — Да, — говорит он наконец. — Да, Минхёк. Только постарайся об этом не трепаться направо и налево, потому что в этом баре уши есть даже у коктейлей. — Отлично. Я ещё у тебя забыл в прошлый раз свой дорожный косметический набор, нужно забрать сегодня. Ну ты понимаешь, как я могу летать в командировки без зубной щётки? — частит Минхёк, когда они выбираются на внешнюю сторону улицы. И прежде уже немного успокоившееся сердцебиение снова зашкаливает в высоких частотах, а воображение Кихёна подбрасывает некрасивые картинки того, чем они ещё могут заняться наедине. Когда никто не сможет их поймать и осуждающе постебаться. Когда они будут предоставлены только сами себе и больше никому. Когда… — Ладно, заберёшь, — выдавливает из себя наконец Кихён, подходя к нужному бару. Он кожей может ощущать ликование Минхёка, и, как ни странно, и сам проникается некоторым предчувствием. Очень хорошим предчувствием.