Меню для полуночников

Кихён опрокидывает Минхёка на свою просторную кровать прямо в одежде, как в красивых романтических фильмах о любви, отстранённо радуясь, что они хотя бы обувь сняли, и лезет на него верхом, коленями зажимая его бёдра с двух сторон. Ладонями он опирается на постель, наклоняется ниже и широко улыбается в ответ на пошловатую ухмылку Минхёка. Он повержен, сбит с ног и лежит под ним как добыча, как жертва. Как его собственность. — Попался, — говорит Кихён, подаваясь корпусом вперёд, однако в ту же секунду невзначай думает, что, возможно, это он попался в сети Минхёка и просто играет заботливо заготовленную им роль. И в то же время он внезапно осознаёт, что не против. Совсем не против. Вечер заканчивается подозрительно ровно и без проблем. Как оказывается чуть позже, никто даже и не заметил, что на какое-то время их стало на два человека меньше: соло в этом оркестре на какое-то время взял Чжухон, при активной поддержке хорошенько разогретого Хансоля. Нет, Кихён не ревнует, он и правда рад, что этим двоим удалось подружиться! Он видит, насколько Хансолю комфортно находиться в обществе Чжухона, поэтому даже чувствует лёгкую гордость в груди за то, что хотя бы кому-то удалось расшевелить этого милашку. Ещё оказывается, что Хёну, с которым ему вообще не удалось перекинуться и словом, выпил свою допустимую для вождения норму и обходился дальше одним лимонадом, поэтому у него нет необходимости заказывать такси. — Повезло тебе, швабра, что ты подружился с таким добрым человеком, — щурится на Хёнвона Кихён, пока они вдвоём садятся в машину. Тот по-детски показывает ему язык и напоследок корчит смешную рожицу. — Не завидуй так громко, коротышка, — отвечает он, нарочито громко хлопая дверью. Кихён закатывает глаза, но машет ему на прощание рукой. Возможно, Хёнвон противный и не всегда добрый, но с ним хотя бы весело и совсем не соскучишься. Возможно, им даже стоит держаться поближе. — Но что делать с этой космической парой лучших бро во всей галактике? — громко спрашивает Чангюн в воздух, глядя, как те умильно дуют губы на камеру, делая совместную фотографию. — Если их самих отпустить на такси, я уверен, что к утру нам придётся соскребать их со ступеней какого-то новомодного ночного клуба… Возможно, в не совсем вменяемом состоянии. — Можно подумать, они сейчас сильно адекватные, — хмыкает Минхёк по левую руку от Чангюна. Кихён издаёт короткий смешок, скрещивая руки на груди. — Я знаю, где живёт Чжухон, но, мне кажется, оставлять их двоих в одном помещении сейчас будет геноцидом всего его дома, — медленно говорит он, склонив голову в сторону. — Они же там устроят рэп-баттл столетия с музыкой на полную катушку, а потом его совет жильцов выселит ко всем чертям. Жалко мне пацана. И дом. Но к себе всю эту ораву он тоже забирать не хочет. Минхёк ведёт себя подчёркнуто прилежно, так что Кихёну даже самому хочется наградить его и уединиться с ним где-нибудь сегодняшней ночью. Эх, и почему события переплетаются настолько неудобно и непредсказуемо? — Мне кажется, они сейчас питаются энергией друг от дружки, — наконец подаёт голос Хосок, приподнимая одну бровь. — Потому что по отдельности они моментально превращаются в двух скромных и адекватных парней. Поэтому сейчас важнее всего их разделить. Чжухона, например, берёт Кихён и волочит к нему домой, а с Хансолем разберусь уже я. Минхёк, поможешь ему с доставкой? Минхёк кивает, набирая номер такси у себя в телефоне. Где-то на уровне позвоночника, на уровне спинного мозга Кихён чувствует, что его обманули. План Хосока прост, но кажется эффективным. Однако что-то он явно утаил. Что-то очень важное. Кихён никак не может понять, что именно, его мозг устал и очень хочет отдохнуть. Поэтому он решает сдаться и, тяжело вздохнув, идёт уговаривать Чжухона сесть в подъезжающее такси. Хосок действительно оказывается прав — без взаимной энергетической подпитки пыл Чжухона быстро сходит на нет, и они почти без проблем доставляют его прямо к кровати. Что примечательно, по дороге обратно к дому Кихёна, Минхёк ни разу не стремится к нему прикоснуться или сделать ещё что-нибудь ужасное, от чего Кихён бы выдал ему последний, смертельный страйк, захлопнулся бы в своём мирке и больше никогда в жизни никому бы не открывался в отношениях. Именно поэтому, как только они действительно оказываются наедине, он впервые в жизни чувствует такое сильное наваждение, острое желание безраздельно обладать Минхёком, тягать его за волосы и кайфовать, нереально кайфовать от нахлынувших чувств. Ему нравится его нынешняя позиция, он наслаждается своей ролью хищника, нападающего. Нравится контроль и доминирование. Нравится этот прожигающий чёрный взгляд в упор. Если бы Кихён мог, то любовался бы им вечно. Однако стоит Минхёку податься бёдрами совсем немного вперёд, проезжаясь ими вплотную, как правила игры меняются в совершенно противоположную сторону. Закрыв глаза, Кихён сдавленно выдыхает воздух из лёгких и втягивает верхнюю губу Минхёка себе в рот, руками придерживая его за затылок. Он чувствует на себе руки, прогибается немного вперёд в пояснице и трётся, трётся, целуясь жадно, открыто. Бесстыжие влажные поцелуи и без того разгоняют кровь, как после интенсивной тренировки, а сильные, чуть прохладные пальцы Минхёка, властно сжимающие его ягодицы, вообще отправляют на орбиту без особой подготовки. Секунда, две, может, десять минут, а может и вообще час, Кихён полностью теряет ощущение времени, как вдруг чувствует, что его небо переворачивается и теперь на лопатках уже он. Минхёк дышит тяжело, прерывисто. Боже, какой же он красивый. Кихён слабо улыбается ему, наблюдая, как забавно двигаются в унисон их грудные клетки. Это кажется ему странным. Вообще идея того, что они со своими характерами могут однажды сойтись, да ещё и так синхронно, уже звучит дико, нелогично и совершенно необъяснимо. Тем не менее, сейчас они оба лежат на кровати, их ноги тесно переплетены, а внизу живота пульсирует так, что, кажется, ещё секунда, и весь мир к чертям взорвётся. Кожа Минхёка горячая, немного влажная от пота. Кихён осторожно гладит его шею, а потом, особо не церемонясь, притягивает её к себе, целуя уже так, как он лишь недавно научился. Их языки снова переплетаются, одежда трётся друг о друга с тихим шорохом, заглушаемым только частотой их дыхания. Рука Минхёка случайно или специально — кто же теперь разберёт — соскальзывает вниз, к его внутренней стороне бедра. И это происходит. Один маленький, короткий, но очень яркий взрыв. — Эй, ты чего замер? — шёпотом спрашивает Минхёк в его губы, и только сейчас до Кихёна доходит весь позор сложившейся ситуации. Боже, как стыдно. — Прости, — коротко отвечает он, аккуратно выбираясь из-под веса Минхёка, а потом скатывается с кровати на пол. — Мне срочно нужно в душ, окей? — Окей, но что случилось? Кихёну стыдно даже подумать о том, что именно случилось. Такое могло произойти только с ним, потому что судьба явно его ненавидит. Вместо ответа он только неопределённо машет рукой, хватает первые попавшиеся треники из шкафа и бежит в ванную. — Если что, салфетки на столе лежат, найдёшь. Таких конфузов с ним не случалось даже в подростковом возрасте, когда кажется, что у тебя стоит все двадцать четыре часа в сутки. Ещё больше ему неловко за то, что это произошло с Минхёком — человеком, с которым он осознанно решился на такой серьёзный шаг как отношения. Уж лучше бы перед этим серьёзным шагом он нанял себе девушку по вызову. Кихён вздыхает, стягивая запачканные трусы, засовывает их подальше в бельё для стирки и ступает под прохладноватый душ. Внизу живота всё ноет, болезненно сжимается от воды, но спустя пару минут ему действительно становится немного легче. Он хотя бы не чувствует себя таким грязным и полностью опозорившимся. Почему-то Кихён думает, что этот случай ему припомнят раз эдак миллиард, если не больше. И не факт, что при этом историю его конфуза не услышит добрая половина аэропорта! Когда он выходит обратно к Минхёку, в комнате не остаётся ни малейшего признака того, чем они занимались пару минут назад: тот сидит на кровати, оперевшись о стену, и копается в своём телефоне. — У тебя было душно, я приоткрыл окно, — улыбается он, а потом поворачивает экран телефона так, словно Кихён способен углядеть, что там написано, с того расстояния, на котором находится сейчас. — И заказал то самое меню для полуночников, помнишь? Я что-то проголодался. Кихён кивает, медленно подходя к нему обратно. Немного поколебавшись, он всё же садится рядом, положив мокрую голову Минхёку на плечи. — Ты на меня не сердишься? Минхёк чмокает его в макушку, отчего Кихён чувствует странное, но очень приятное тепло по всему телу. Несмотря на то, что в его квартире очень жарко, это ощущение не делает ситуацию хуже, даже наоборот. Сейчас он чувствует приятное, обволакивающее тепло, которое защищает, заботится и любит, бесконечно любит его непутёвую сущность. — За что? — спрашивает тот, откладывая телефон в сторону. — За то, что научился с тобой так клёво целоваться, что довёл до бесконтактного оргазма? Да я гордиться тобой должен, ты — лучший учитель. Кихён вздыхает, но ответить ничего не решается. Иногда Минхёк бывает с ним слишком милым. Настолько милым, что ему кажется, что Кихён его недостоин. Он поднимает голову, нежно чмокая его в губы. — В следующий раз всё будет по-другому, обещаю, — тихо говорит он с маленькой улыбкой на губах. Точно не зная отчего, но Кихён почему-то уверен, что Минхёк ему верит. Он и сам в это верит. В следующий раз всё точно будет по-другому.

•

Самый первый дальнемагистральный рейс Кихёна по продолжительности занимает целых десять часов и тридцать минут. Громадный, просто поражающий воображение боинг с шестью мощнейшими двигателями, удвоенное количество бортпроводников и целых два командира воздушного судна на него одного. — Не переживай, твоя смена начнётся через два часа после взлёта. Пока что ты будешь сидеть за штурвалом только во время автопилота, — успокаивает его Хосок, по-братски хлопнув по плечу. — Я беру на себя взлёт, а ты, Хёну, тогда берёшь пилотирование на посадке, у тебя больше опыта с Сан-Франциско. Однако, Кихён, я хочу, чтобы ты присутствовал на всех этапах работы хотя бы как наблюдатель. — Есть, — кивает Кихён, сминая в руках расписание полёта. Ему оставляют самый неудобный график, но хотя бы он не будет ответственным на самых важных моментах, и это временно успокаивает. — А что там с погодой? — Такое, — машет рукой Хосок. — Пока что там сильный ветер, может, будет дождь при посадке, так что я попросил ещё карту аэропорта Сан-Хосе. Если что, будем пробиваться там сквозь тучи. Ориентируемся на диспетчеров, но крайне внимательно ведём себя в воздухе. — Понял, — тихо отвечает Хёну, пролистывая все инструкции к двум аэропортам. Кихён взглядом провожает Хёджун, которая как раз подходит к ним со своей папкой документов. Она обращается конкретно к Хосоку, но периодически поглядывает и на Кихёна, загадочно при этом улыбаясь. Удивительно — тебе может нравиться человек, ты можешь медленно осознавать, что сходишь с ума, подтапливаешь слюнями соседей снизу, словом, горишь по нему, а потом в один прекрасный момент тебя озаряет, стукает пониманием, что, собственно, кроме яркой и несомненно красивой оболочки в этом человеке нет ничего. Нет, Хёджун — наверняка интересный собеседник и умная девушка, раз дослужилась до звания старшей бортпроводницы. У неё может быть масса интересов, хобби, привычек. Она может любить кошек или хомячков. Она может пить только утреннюю росу из амброзии, а не кофе со сливками. Но для Кихёна она так и останется той идеальной, но ненастоящей девочкой с постера по имени Хёрин, не более. Наверное, это очень грустно. Наверное, Кихён бы даже немножко страдал без неё в прошлой жизни. Но с таким же успехом можно страдать по игрушке или полной кастрюле еды, которая испортилась, потому что ты забыл положить её на ночь в холодильник. Хёрин не существует, она всего лишь фантастический образ идеальной девушки в его голове. Реальность растягивает шаблоны идеалов, смеётся и дразнится. В реальности у Кихёна высокий, солнечный бортпроводник, который далеко не без изъянов, у которого даже груди нет, если так посмотреть на минимальные требования Кихёна. Который всё никак не заберёт свой командировочный набор косметических средств из его ванной. Который даже пахнет, словно погожий майский день, что бы там Кихён не ворчал про него вслух. Который любит его так, что даже такой неискушённый в этих делах Кихён способен разглядеть. — Не спи, поспишь сразу после взлёта, — изо всей силы хлопает его по плечу Хосок, и теперь Кихён чувствует, что явно не сможет уснуть суток трое точно. Плотно сжав зубы, он буквально уговаривает себя не сказать сразу всё то, что думает о Хосоке и его силе, которую тот, видимо, контролировать не способен. — Сегодня мы с тобой полетим в прошлое. Взлетим сегодня в четыре вечера, а сядем в десять утра этого же дня! — Обалдеть магия, — усмехается Кихён, потирая ушибленное плечо. — Пересекать линию смены дат может быть так увлекательно! — Так, уберите от меня этого саркастичного ребёнка, — отмахивается от него Хосок, недовольно цокая языком. — Будешь себя плохо вести, поставлю в угол. Кихён передразнивает его выражение лица, со смехом повторяя последнюю фразу на манер детсадовцев. — Будись сибя плохо висти, поставлю в югол! — Сколько вам лет? — спрашивает Хёджун, качая головой. — Пять? — В сумме, — тихо сообщает Хёну из-за его спины. — Змея, — тут же реагирует Кихён, недовольно прищурившись. После официального получения лицензии не меняется ровным счётом ничего: он как летал с Хосоком, так и летает. Диспетчер у себя на вышке как отпускал язвительные комментарии, так и продолжает. Минхёк как слал ему милые фотографии с напутствиями, так и шлёт. И это, пожалуй, лучшее, что случалось с ним за всю жизнь. «Мягкого полёта!» И Кихён снова зависает на короткие полсекунды, рассматривая его остро отточенный профиль, его тёмно-карие глаза, его плюшевые губы, но потом спешно прячет телефон в карман после короткого «спасибо». Да, с той памятной даты не меняется ровным счётом ничего: он как не мог осознать, что на него свалилось добрых шесть с половиной десятков килограммов оптимизма и солнечных улыбок, так до сих пор и не может. В это сложно поверить, но такой тип внезапных поворотов судьбы — самый приятный из всех возможных. Он занимает своё откидное наблюдательское кресло, выглядывая из-за спины Хёну на приборную панель. Особой разницы в самолётах разного размера нет, но он знает, что чем тяжелее машина, тем сложнее ею управлять в полёте, и тем больше нужно квалификации, чтобы получить необходимое разрешение. — Посадка окончена, — коротко сообщает голос Хёджун по телефонной связи. Кихён пристёгивается и достаёт блокнот и ручку. — Запрашиваю перекрёстную проверку, — подаёт голос Хосок, набирая что-то в бортовом компьютере. — Есть, перекрёстная проверка, — отвечает ему Хёну, начиная привычную рутину с проверкой всех компонентов самолёта. Их действия плавные и слаженные, как хорошо смазанные детали механизма. Ни одной оговорки, ни одного лишнего действия. При всех похвалах за профессионализм и быстрый рост, Кихён чувствует, что до такого уровня работы ему ещё летать и летать. Вообще, весь цикл работы самолёта напоминает ему симфонию из городской филармонии, куда он ходил будучи школьником: аллегро, анданте, дальше скерцо и закончить эффектным финалом. Вся разница лишь в том, что вместо музыки он слышит щелчки тумблеров, а вместо вокала — связь с диспетчерами. — Инчон, рейс эмикс девять три ноль, — спокойно вызывает диспетчеров Хёну после окончания проверки, — запрашиваю разрешение на взлёт. И Кихён не может заставить себя прекратить некрасиво пялиться на уверенные и аккуратные жесты командиров. Они делают всё то же самое, что и он обычно: коротко переговариваются, делятся обязанностями. Хосок разгоняется, Хёну по команде тянет на себя рычаг, и самолёт аккуратно отрывается от земли. В их исполнении эта работа действительно выглядит как симфония. Мысленно Кихён ставит себе целью научиться работать так же. Ведь дело же наверняка не только в общей сработанности Хёну и Хосока — насколько он помнит, они вообще редко пересекаются на рейсах. Дело в подходе: после достижения определённой планки навыков тебе уже всё равно, с кем летать. Не зря Бора хвалила их двоих и называла одними из лучших в их компании. Кихён хочет так же. Более того, он уверен, что сможет так же, потому что уже преодолел очень много барьеров. Чем выше ты вскарабкиваешься на гору опыта, тем сильнее мотивация и дальше бороться за свой путь. Всё просто. — Переключаюсь на автопилот, — быстро говорит Хосок, и только потом поворачивается к Кихёну, почесав переносицу. — Всё, можешь пойти прилечь и отдохнуть, пока Хёну тебя не позовёт. И я очень не рекомендую залипать всё это время в телефоне — очень быстро устанешь в кресле. — Я уже летал шестичасовым рейсом, — пожимает плечами Кихён, расстёгивая пояс безопасности. — Ничего, не умер, как видите. Хосок вздыхает и поворачивается обратно к приборам. — Делай так, как считаешь нужным. Я предупредил тебя только потому, что не хочу лишних проблем с техникой, если вдруг что-то случится, а ты будешь медленно соображать из-за того, что у тебя разболится голова от усталости, — буднично резюмирует он, не отрываясь от мониторов, но Кихён и без того понимает, кому на самом деле были адресованы эти слова. Хосок на земле и Хосок в небе — два совершенно разных человека. Второй вариант намного более вдумчивый, более ответственный. Когда он включает этот режим, у Кихёна в голове вообще не возникает вопросов, а почему именно он один из самых юных командиров воздушного судна. Да потому что капитаном быть Хосоку явно было предначертано ещё до рождения. И ему нереально повезло вовремя распознать эту жилку и прийти в нужное место и в нужное время. — Есть, — коротко отвечает Кихён, покидая кабину пилотов. На борту есть небольшая комнатка отдыха для всего персонала, где он, по идее, и должен провести час полёта до того, как его пригласят за штурвал. Зайдя туда, он обнаруживает Джихён, удобно устроившуюся в одном спальном отсеке рядом с Хёджун, которая что-то ей показывает в телефоне. — Вот такой проект реинкарнации конкорда, — говорит она, а потом поднимает взгляд на Кихёна. — Привет, ты отдыхать? — Ага, — кивает он на следующий свободный отсек. — Тогда сразу говори, если мы будем слишком шуметь, — улыбается ему Джихён, и он улыбается в ответ. — Сомневаюсь, что вы сможете перекричать шум двигателей. Но можете попытаться. Кихён раскладывает заранее приготовленную постель, чувствуя себя несколько стянуто в форме, но довольно быстро засыпает под приятные голоса девушек, беседующих о самолётах. Ему кажется, что проходит всего секунда. Только Джихён перечисляла достоинства сверхлёгких прочных полимерных материалов, как она же легонько толкает его в плечо, улыбаясь при этом фирменной участливой улыбкой авиакомпании. Как бы ему хотелось всегда так просыпаться. — Кихён-и, тебя вызывает капитан. Приведи себя в порядок и иди на смену, хорошо? Спросонья он хочет кивнуть что-то вроде «окей, мам», но вовремя спохватывается и сворачивает фразу до простого «окей». Пара коротких разглаживающих движений по рубашке, отряхнуть лишние пылинки с кителя, поправить волосы, и он готов заступать за штурвал. Главное — не уснуть ещё раз во время полёта.

•

Пересекать линию смены дат и в самом деле очень весело, как бы скептически он не подходил к этому факту в домашнем аэропорту: диспетчер с Алеутских островов принимает их скорость и эшелон, а потом с милым акцентом желает приятного начала дня. Который Кихён по внутренним ощущениям уже почти прожил. Его биологические часы кричат, что дома сейчас десять вечера, на линии смены дат вообще два ночи, но солнце уже виднеется на горизонте. Вода под ними чёрная, но слегка подсвечивается этим странным золотистым цветом, и этот эффект, если честно, сводит Кихёна с ума. — Не переживай. Рейс обратно сожрёт этот дополнительный день, дома всё придёт в норму, — улыбается Хёну слева. — Вылетишь в одиннадцать утра одного дня, а прилетишь в шесть вечера следующего. И да, от этого ощущения куда хуже. — Спасибо за оптимизм, — кивает ему Кихён, дернув бровями вверх. — Но я ещё даже не осознал, что сегодняшний день продлится для меня на сутки больше. — Привыкай. В будущем тебе предстоит много таких полётов. Кихён вздыхает, тоскливо глядя на приборную панель. Ему предстоит много джетлагов и много нарушений сна. Он несколько раз моргает, резко задумавшись о Минхёке, который сейчас где-то там, обслуживает средней дальности рейс в Сингапур. А ведь частые длинные рейсы ещё означают, что видеться они будут ещё меньше, чем сейчас. А учитывая, что они оба могут попасть в длительные, по нескольку дней командировки, то вполне вероятно, что с Минхёком ему придётся общаться разве что при помощи текстовых сообщений и этих дурацких, но очень милых фотографий себя и новых-старых мест. И от этого на душе становится ещё тоскливее. — Ничего. Зато и мир посмотрю, и выходных будет больше, — отвечает ему Кихён после небольшой паузы, стараясь улыбнуться как можно шире. Он просто не хочет думать о расстоянии. Чёрт возьми, его работа — максимально сокращать, а не создавать расстояния!

•

Когда они садятся в аэропорту Сан-Франциско, в Корее уже половина третьего ночи. Кихён сперва колеблется перед открытым чатом с Минхёком, но потом всё же присылает ему свою фотографию из аэропорта. Он надеется, что это сообщение порадует Минхёка с утра, он же так любит фотографировать своё лицо, но ответ приходит намного быстрее, чем он ожидал. «Хорошо, что написал, я переживал за тебя» «Отслеживал твой рейс на сайте» «А теперь могу спать спокойно» Он озадаченно смотрит на эти три сообщения. Он никогда не отслеживал ничей полёт и не думал, что кто-то может следить за ним. И неожиданно это даже приятно. С глупой улыбкой он отсылает несколько смайликов и прячет телефон в карман, как только заканчивается их послеполётный брифинг, и Хосок предлагает всем заселиться в гостиницу. Ему достаётся небольшой, но очень светлый номер, окнами выходящий на тихий внутренний дворик. Этаж не очень высокий, но Кихён сюда не видами любоваться прилетел, так что его всё устраивает. Быстрый тёплый душ, расчесать волосы, надеть что-нибудь покомфортнее и постараться нагнать семнадцать часов разницы с домом в постели. Однако план даёт сбой на самом последнем своём этапе. Нет, кровать достаточно мягкая, постельное бельё свежее, но Кихёну явно чего-то не хватает; он ворочается с одной стороны на другую, зарывается с головой в одеяло, затем полностью его скидывает и сминает ногами. Наверное, ему всё же проще засыпать под шум двигателей и лёгкий смех старших бортпроводниц. Наверное, ему просто нужно присутствие ещё кого-нибудь, чтобы уснуть. Кихён прекращает все попытки отдохнуть спустя целых два часа безуспешных поисков нужной позы. Сна просто ни в одном глазу, спину начинает немного некомфортно тянуть в районе поясницы, так что всё же приходится вставать. Америка уже давно проснулась, она расправляет крылья и готовится к новому летнему дню, полному туристов, мороженого, кофе в пластиковых стаканчиках с соломинкой и своей привычной июльской суеты. Кихён покупает олдскульную бумажную карту города и решает прогуляться вдоль парка Золотые ворота, улыбаясь всем проходящим мимо туристам, размахивающими телефонами с включёнными камерами, как лопастями вертолёта. Все лавочки вокруг заняты влюблёнными парочками, и Кихён уже был готов привычно ворчать, как старый дед, что они слишком откровенны на публике, что им бы ещё сожрать друг друга и устроить бесплатный мастер-класс по сексу средь бела дня, как понимает, что не хочет. Парочки его больше не раздражают. Каждому свой кусочек счастья, и каждый волен выражать своё счастье так, как только может. Лавочка напротив двух сидящих парней оказывается свободной, так что Кихён решает устроиться со своим сэндвичем и стаканом сливочного кофе с тёртым шоколадом прямо там. Парни буквально сияют, глядя друг другу в глаза, время от времени не спеша целуются уже с закрытыми глазами, а потом улыбаются друг другу, склоняют головы над телефоном, явно рассматривая там что-то забавное. Ему бы хотелось однажды просто так смело взять Минхёка за руку, поцеловать на глазах у людей и не переживать за свою репутацию, за то, что его засмеют, затычут пальцами такие же, каким он был раньше. Он несомненно влюблён в Минхёка, и осознавать это одновременно приятно и неловко. Он невольно улыбается, представляя на месте тех парней себя с ним. Наверняка бы Минхёк начал тянуть к нему руки, стараясь погладить тут и там. Кихён бы сопротивлялся, как обычно, стараясь вырваться из слишком щекотного плена, и всё было бы… По-другому. Они просто были бы другими людьми, которых свела судьба сквозь сотни нитей альтернативных Вселенных, сотни разных людей, сотни разных обстоятельств. Он знает, что не во всех Вселенных из них вышла бы счастливая и удачная пара, но совершенно точно уверен — такое же сильное чувство испытывали, испытывают и будут испытывать все его реинкарнации. Как минимум потому что сейчас он отвратительно и невыносимо мерзко влюблён и хочет думать исключительно о сладкой неге, которую он испытывает всякий раз, когда чувствует на собственной коже прикосновения Минхёка. Нет, нельзя так сильно влипать, просто нельзя. Это всё обязательно плохо закончится, и всем будет больно. Нельзя влюбляться. Его маленькая трапеза заканчивается, силы восстановлены, так что Кихён не видит никаких причин, запрещающих ему продолжить свою прогулку вдоль парка по направлению к океану. Его он видел только через лобовое стекло самолёта, когда практически весь путь им освещали солнечные блики, которые нежно скользили по воде, отражаясь от солнца, поднимающегося из-за Американских гор. Сверху вид открывается просто фантастический, невероятный, ощущается точно во сне. Вся ночь, проведённая в самолёте кажется ему эдаким сном, после которого он вот-вот проснётся и пытается осознать, где же проходит граница между реальностью и силой воображения, что подкидывает ему мозг. Вся Америка с улыбчивыми иностранцами, крикливыми туристами и шумом проезжающих машин кажется ему одним большим сном. Такое бывает только в кино, вообще весь Сан-Франциско — на самом деле проекция города, построенного из множества пересмотренных фильмов, а он просто гуляет по лабиринтам, которые ему построил собственный мозг. — Но если так, — рассуждает он вслух, проходя мимо аллеи с магазинами. — Тогда я могу пожелать совершенно всё, что захочу, и оно обязательно сбудется. Это же мой сон! По правую его руку доносится недовольное детское нытьё. К Кихёну резко подбегает темнокожая девушка, хватает небольшого ребёнка, наверное, собственного сынишку и, сделав страшные глаза, убегает обратно, успокаивая своё чадо на руках. Окей, две новости. Первая — его здесь считают психом, раз он разговаривает сам с собой. Вторая — это не сон. Во сне дети не кричат настолько противно и пронзительно. Ну, не страшно, он это как-нибудь переживёт. Пока что Кихён во все глаза рассматривает витрины магазинов. В голову постоянно приходят идеи, образы, как бы изменилась его жизнь, если бы Кихён жил здесь. Ходил бы он по этим магазинам? Искал бы какие-нибудь интересные штуки на распродажах? Или, может, он бы жил как рядовой американец и катался на машине до громадного гипермаркета раз в неделю, скупая за раз всё самое необходимое? Собственно, эти мысли и приводят его к какому-то магазину с бижутерией на пересечении улиц. Вроде бы на витрине нет ничего особенного, обычные поделки из хрома или сплава никеля и меди. Но почему-то в груди он чувствует острое желание приобрести здесь что-то для Минхёка. Как маленький сувенир из командировки, хотя раньше они ничего друг другу не дарили. Кихёну просто хочется отдать, показать ему хотя бы немного той любви, которую в нём бережно и умело культивировал Минхёк своими милыми, но бесполезными руками. Он с удовольствием бы подарил ему весь мир, всё солнце, которое только сможет сам удержать в ладонях. Но. Но чёртовы проблемы внутреннего самовыражения. Тихо выругавшись про себя, Кихён всё же заходит в лавку с украшениями. Его взгляд тут же приковывают необычные подвески, красивые и достаточно мужественные, чтобы Минхёк не просто положил их на полочку, словно сувенир какой-то, и никогда не пользовался. — Ищешь что-то для своей девушки? — спрашивает продавец с явным американским акцентом. Он словно жуёт все слова, но Кихён отлично понимает всё с первого раза. И не с такими акцентами приходится работать, летая по Азии. Он немного краснеет, представляя перед собой идеального получателя подарка, а потом посылает всех к чёрту. Камон, он же сейчас в самой демократичной и свободной стране мира! — Парня, — улыбается он. Ему понадобилось целых две недели, чтобы признать, что у него есть бойфренд. И Кихёна не покидает чувство, что он поступает правильно. Так и должно быть. Продавец тут же кидается за прилавок, вытаскивая какие-то другие подвески, и тут Кихён понимает, что именно его тянуло конкретно в этот магазин. Подарок кажется настолько идеальным, что дальше только свадьба, четверо приёмных детей и огромный загородный дом с собакой прямо у черты города. Кихён наскоро смахивает последние злые мысли из головы, тыкая пальцем в нужную вещицу. И никогда трата двадцати долларов не была для него настолько приятной. Никогда он не любил кого-то настолько сильно, что самому от себя тошно. Небольшой чёрный мешочек опускается в его карман, грея изнутри, практически обжигая, а ноги сами по себе несут к океану. Все эти рукотворные памятники архитектуры, мосты, башни, форты. Все красивые высотные здания, гордо стоящие прямо на знаменитых холмах. Всё это кажется таким несущественным, таким мелочным перед мрачным величием Тихого океана. Кажется, что всего одно неверное движение стихии, и всё то, что человек строил так долго, любовно, кропотливо, всё это будет снесено, смыто тёмно-синей волной, словно этого никогда и не было. Стихия завораживает, зазывает, манит. Целую минуту Кихён жалеет, что не родился русалкой и не может посвятить себя всего воде, солёной и холодной воде. Судьба так распорядилась, что теперь он отдал всего себя небу. Иногда Кихёну кажется, что они с Минхёком — как воздух и вода. Они разные, настолько разные, что практически не имеют точек соприкосновения, кроме поверхности, далёкого горизонта. При этом стоит их немного разогреть, и уже не поймёшь, где вода, где воздух, а где пар. Они разные, но всё равно у них очень много общего. Возможно, это океан ему нашептал достать из кармана телефон и напечатать это сообщение. Возможно, это Минхёк передал ему телепатический сигнал прямо из Кореи. А возможно, всему виной тот самый прохладный ветер с океана, который словно просит, умоляет совершить хоть бы какую-нибудь глупость, пока Кихён не одумается и не ляжет, наконец, спать. Возможно, ему действительно лучше поехать обратно в отель и лечь отдыхать, потому что сейчас руки Кихёна работают куда быстрее мозга, набирая сообщение в телефоне и отправляя его настолько быстро, что он даже сообразить не успевает, что натворил. Но когда наступает осознание произошедшего, отступать уже становится действительно поздно: статус сообщения сменяется на «прочитано». «Я тебя тоже» — мгновенно приходит ответ. Кихён улыбается, как ребёнок, рассматривая текстовое сообщение, и гладит его указательным пальцем правой руки. Пока в Сан-Франциско часы бьют четыре часа после полудня, в его родной стране наступает девять утра. — И тебе доброго утра, — отвечает он вслух, трогая чёрный мешочек в кармане. Ему определённо стоит вернуться в отель и хорошенько проспаться, чтобы осознать, сколько глупостей может совершить насквозь влюблённое тело без поддержки мозга.